В каком смысле обязывает заблуждающаяся совесть – в том же смысле, что и верная? На что указывает совестьѰ: на «вину» и «долг» или на винуѰ и долгѰ? Совестьerronea – не меняет ли она смысл того, на что указывает, передавая ему свой индекс erronea? Чтобы ответить, стоит обратиться к тому, как обосновывается классическая томистская формула conscientia errans obligat.
Фома Аквинский особенно подробно разбирает вопрос о том, обязывает ли заблуждающаяся совесть в комментариях к «Сентенциям» Петра Ломбардского. Правильная совесть обязывает «по сути» и в «безусловном смысле» (per se et simpliciter). Заблуждающаяся совесть обязывает, но «привходящим образом» и «в каком-то смысле» (per accidens et secundum quid) (Thomas Aquinas [6895] Super Sent., lib. 2 d. 39 q. 3 a. 3 co.). Фома тут ссылается[110] на ход Аристотеля в седьмой[111] книге «Никомаховой этики»: человека по существу называют невоздержанным, когда он отклоняется от правильного выбора, но его привходящим образом называют невоздержанным, когда он в принципе отклоняется от сознательного выбора, будь-то правильного или нет:
Является ли невоздержным только тот, кто не придерживается какого бы то ни было сознательного выбора и какого бы то ни было суждения, или только тот, кто не придерживается неложного суждения и правильного выбора? Таков поставленный ранее вопрос. Но может быть, только привходящим образом человек придерживается любого выбора, а по сути один придерживается, другой не придерживается только истинного суждения и правильного выбора? Ведь если что-то определенное избирают или преследуют ради чего-то определенного, то, по сути, преследуют и избирают «то, [ради чего]»; а первое – привходящим образом. Понятие «по сути» означает для нас «безусловно». Итак, получается: хотя в каком-то смысле человек придерживается мнения любого рода, так же как и отступает от него, но в безусловном смысле [один придерживается, а другой отступает] от истинного мнения. (Аристотель 1983, 208 [1151a-b])
В «каком-то смысле» заблуждающаяся совесть обязывает, но в «безусловном смысле» обязывает правильная совесть. В «каком-то смысле» – но в каком именно?
Интересно, что поведение под руководством правильной совести и под руководством заблуждающейся совести по внешним признаками может быть неотличимым и при этом не совпадать по своей сути – как поступки аристотелевского Невоздержанного и Распущенного[112]. Тогда можно сказать, что «совесть» и совестьѰ привходящим образом совпадают, но по сути различны.
Такое решение Фомы позволяет рассудочным образом обойти парадокс[113], но не помогает на уровне опыта, проживаемого изнутри. Это во мне говорит «совесть» или совестьѰ? Можно было бы сказать: та, которая обязывает тебя «по сути» и «в безусловном смысле», – это твоя подлинная совесть, а та, что обязывает тебя «привходящим образом» и «в каком-то смысле», – это подобие совести. Но ведь они обе претендуют обязывать меня «в безусловном смысле»![114] Совет воспользоваться разумом и отделить сущностное от привходящего не помогает, так как обе совести на свой манер «коррумпируют» (или, более нейтрально, «аффицируют») разум, подавая себя как (выдавая себя за) подлинную совесть.
Фома Аквинский критикует (см. Lottin 1948, 378; Schwartz 2001, 50) позицию францисканцев[115], считавших, что мы можем перейти от формального анализа совести к содержательному разбору, рассмотрев, что именно она диктует: «нечто само по себе благое», «нечто само по себе дурное» или «нечто само по себе нейтральное». Впрочем, прежде чем критиковать, Фома сначала излагает эту позицию как одно из двух основных решений парадокса заблуждающейся совести:
Обязывает ли заблуждающаяся совесть? […] Отвечу, что об этом есть два мнения. Одни различают три рода действий. Ибо некоторые дела сами по себе благи, и совесть, которая диктует их совершать, – не заблуждающаяся, а правильная; поэтому такая совесть налагает путы безусловно и ее никогда не нужно отбрасывать. Некоторые действия сами по себе нейтральны, вроде поднимания с земли соломинки и подобных ему; и если совесть диктует, что это нужно делать, то не безусловным образом обязывает осуществлять эти действия, а только покуда она их твердо держится; в этом случае следует или отбросить свою совесть, потому что она заблуждается, или делать то, что велит совесть: ибо иначе совершится грех. Некоторые же дела и правда сами по себе дурны, как, например, блуд, ложь и тому подобное, и к ним совесть никоим образом не может обязывать. (Thomas Aquinas [6886] Super Sent., lib. 2 d. 39 q. 3 a. 3 arg. 1; [6895] Super Sent., lib. 2 d. 39 q. 3 a. 3 co.)[116]
Согласно этому рассуждению: подлинная (правильная) совесть дурного не посоветует, поэтому если внутренний голос советует нам что-то «само по себе дурное» то это явно совестьѰ (ее заблуждающийся вариант). Здесь проблема в том, что в момент осуществления действия мы можем находиться в ослеплении и спутать благое и дурное. По-настоящему большие трудности возникают, когда совесть говорит нам о вещах, которые «сами по себе нейтральны, вроде [вопроса о том], поднимать ли соломинку [с земли] и подобных ему». На первый взгляд, «совесть», которая занимает ригидную позицию по вопросу о том, подбирать ли мне соломинку с земли, – это с большой вероятностью совестьѰ, она выходит за рамки своих компетенций как «внутреннего компаса», так и «морального камертона», выдавая себя за эксперта по всем вопросам. Проблема в том, что мы живем среди множества нейтральных вещей и событий, и наши действия – во многом это своего рода «подбирание соломинок». То благое и дурное, с которым мы имеем дело, в огромном количестве случаев представляет собой смесь (в разных пропорциях) «самого по себе благого», «самого по себе дурного» и «самого по себе нейтрального», которое оборачивается благим и дурным.
Впрочем, сам Фома критикует позицию францисканцев иначе:
Но если тщательно рассмотреть, каким образом совесть налагает путы, то окажется, что она налагает путы на все [действия], как утверждает другое мнение. Ибо совесть есть своего рода диктат разума. Воля же не побуждается к чему-то желаемому ничем иным, кроме как так или иначе предшествующим ей постижением, ибо объект, на который направлена воля, бывает благим или дурным, сообразно с чем его воображают или разумеют. Но направлено ли устремление к благу или злу показывает сам разум. Поэтому, поскольку акт воли определяется по своему объекту, необходимо, чтобы он осуществлялся сообразно с суждением разума и совестью; и говорят, что таким образом совесть налагает путы. Ведь очевидно, что, если некто с помощью воли уклоняется от того, что разум диктует как благо, то в этом – уклонение от блага, каковое уклонение есть зло; ибо в таком случае воля избегает того, что разум считает благом, вследствие некоего неудовольствия, испытываемого чувствами. И подобным же образом, если разум говорит, что некое благо есть зло, то воля не может стремиться к тому, что является злом; ибо она стремится к тому, что предъявляется разумом, и таким образом она устремилась бы к безусловному злу вследствие того, что оно лишь кажется благом для наших чувств. И поэтому независимо от того, правильно или неправильно судит разум или совесть, на волю налагаются путы таким образом, что если акт воли не следует за суждением или диктатом разума, который и есть совесть, то этот акт беспорядочен. А это-то и значит обязать, то есть связать волю, чтобы она не могла стремиться к чему-то другому, не рискуя покалечиться, как не может идти тот, чьи ноги связаны. Однако нужно знать, что заблуждающаяся совесть налагает путы одним образом, а правильная совесть – другим. Ибо правильная совесть обязывает безусловно и сама по себе: ибо то, что она сама диктует, благо и по своему бытию, и предстает таковым по суждению разума; поэтому, если не делается [то, что она диктует] – то это зло; а если делается – то это благо. Но заблуждающаяся совесть обязывает лишь привходящим образом, а именно: если она велит что-то сделать, то это, рассматриваемое по своему бытию, не является благом, необходимым для спасения, а только воспринимается как благо. И, следовательно, так как совесть налагает путы, только следуя за тем, что есть благо, в данном случае она не обязывает волю сама по себе, а лишь привходящем образом, то есть на основании постижения, которое оценивает нечто как благо; и поэтому, если некто делает нечто, что само по себе является злом, но что заблуждающийся разум оценивает как благо, то он не избежит греха. Если же он, напротив, этого не делает, то все равно становится жертвой греха, ибо достаточно отсутствия одной какого-нибудь [составляющей] блага, чтобы что-то называлось злом, – недостает ли того блага, которое является привходящим, а именно того, посредством которого вещь постигается как благая или не благая, или же отсутствует благо, которое принадлежит вещи самой по себе. Но если есть только это первое, а именно [недостаток] привходящего [блага], то по этой причине акт [воли] не будет благим. (Thomas Aquinas [6895] Super Sent., lib. 2 d. 39 q. 3 a. 3 co.)[117]
Рекомендация: слушая диктат совести, отделять сущностное от привходящего, безусловно, здравая; но она не учитывает возможность того, что Злой Гений заставляет меня совершать ошибку «всякий раз, когда я прибавляю к двум три или складываю стороны квадрата либо произвожу какое-нибудь иное легчайшее мысленное действие» (Декарт 1994, 19), а также когда пытаюсь отличить сущностное от привходящего.
В «Сумме теологии» (Iª-IIae q. 19 a. 5 co.)[118] Фома сходным образом излагает позицию францисканцев по вопросу о том, обязывает ли совестьerronea, приводя все тот же пример этически нейтрального действия: «человеческий разум, или совесть, заблуждается, если он сообщает человеку, что некое само по себе нейтральное действие, например, поднятие соломы с земли, запрещено или необходимо» (Фома Аквинский 2006, 248; Thomas Aquinas [34383] Iª-IIae q. 19 a. 5 co.). Возражения же Аквината получают дополнительный поворот[119]:
Отвечаю: поскольку совесть, будучи применением знания к некоторому действию, суть своего рода предписание разума, то спрашивать, является ли противящаяся заблуждающемуся разуму воля злой, это все равно, что спрашивать, налагает ли путы заблуждающаяся совесть. […] Если, таким образом, заблуждающийся разум предлагает ей это как нечто злое, то воля склоняется к нему как к чему-то злому. Следовательно, воля зла постольку, поскольку желает злое, но не потому, что оно действительно само по себе является злым, а потому что оно зло акцидентно, будучи схваченным как такое разумом. И точно так же вера в Христа сама по себе блага и необходима для спасения, но воля склоняется к ней как именно к тому, что предложено ей разумом. Следовательно, если она [т. е. вера] будет предложена [воле] разумом как нечто злое, то и воля будет склоняться к ней как к чему-то злому, и не потому, что она [т. е. вера] зла сама по себе, а потому, что она зла акцидентно, вследствие именно такого вот схватывания разума. Поэтому Философ говорит, что «невоздержанным является тот, кто не следует истинному суждению сущностно, хотя акцидентно он также не следует и ложному суждению» [Аристотель 1151a-b]. Из этого следует, что независимо от правоты или заблуждения разума, в абсолютном смысле слова любая вступившая в конфликт с ним воля зла. (Фома Аквинский 2006, 247–249; Thomas Aquinas [34383] Iª-IIae q. 19 a. 5 co.)
В структуру совести (как и разума) встроено «схватывание (apprehensio)»; в том числе оно может обернуться схватыванием блага как зла и зла как блага. То, что совестьerronea запрещает нам (или обязывает нас) подбирать соломинку с земли, – это еще полбеды; главные трудности возникнут тогда, когда ее суждения будут опираться на ошибочные схватывания. Тогда мы окажемся в своего рода тупике: пойдя против совестиerronea, убежденной, что черное – это белое, мы погрешим против совести. Даже если акцидентно, привходящим образом мы и окажемся правы (случайно не пойдем по ложному пути) в том, что черное – это черное, а белое – это белое, мы попадем в верное утверждение случайно (пальцем в небо), а не следуя диктату совести и разума. Мы все равно не будем следовать истинному суждению сущностным образом. Можно представить себе фантасмагорическую ситуацию, когда некто утверждает: «черное – это черное, а белое – это белое» – и, как ни странно, тем самым идет против своей совести (совестиѰ), которая подсказывает ему обратное.
И в «Комментариях к „Сентенциям“», и в «Сумме» есть еще один дополнительный интересный поворот сюжета, а именно иерархические отношения, в силу которых парадоксальным образом приказ наместника короля «именем короля» обязывает даже в большей степени, чем сам приказ короля (даже если король не отдавал такого приказа):
Диктат совести обязывает больше, чем божественное предписание, в силу которого он налагает путы; ведь ясно, что если бы приказ короля не достигал народа, кроме как через какого-нибудь наместника короля, и если бы наместник сказал, что это приказ от короля, хотя это было бы неправдой, то его слово обязывало бы как приказ короля; так что ослушавшиеся заслуживали бы наказания. (Thomas Aquinas [6898] Super Sent., lib. 2 d. 39 q. 3 a. 3 ad 3)[120]
Странным образом, диктат совести обязывает больше, чем заложенное в нем божественное предписание (даже если оно в нем не заложено). Здесь содержится несколько важных предпосылок:
– король обращается к поданным только через наместника;
– наместник короля может лгать.
Получается: приказание наместника «именем короля» обязательно к исполнению как приказ короля (поскольку он служит его рупором) и даже в большей степени, поскольку ослушаться его значило бы ослушаться не только предполагаемого приказа короля, но еще и его наместника (даже если наместник короля лжет).
«Если человек думает, что распоряжение проконсула совпадает с распоряжением императора, то, пренебрегая распоряжением проконсула, он тем самым пренебрегает и распоряжением императора» (Фома Аквинский 2006, 249; Thomas Aquinas [34385] Iª-IIae q. 19 a. 5 ad 2); то есть ослушаться диктата (пусть и заблуждающейся) совести о том, какой поступок будет благом, – значит пойти против блага, а вдобавок, и против совести.
Вернемся к вопросу о том, в каком именно смысле обязывает совестьerronea. В «Вопросах на различные темы» Фома в этой связи задействует тот же инструментарий, что и в «Комментарии к „Сентенциям“» и «Сумме», а именно привычное различение: «по сути» («в безусловном смысле») и «привходящим образом» («в каком-то смысле»). При этом он применяет интересную вариацию, она касается уже не столько того, в каком смысле обязывает заблуждающая совесть, а того тупика, в котором оказался носитель заблуждающейся совести. Из того, что кто-то прислушивается к ошибочному диктату совести, «не следует, что он находится в безусловном [неразрешимом] затруднении (perplexus[121] simpliciter), но только в некотором смысле: ибо он может отбросить заблуждающуюся совесть» (Thomas Aquinas [67439] Quodlibet III, q. 12 a. 2 ad 2)[122]. То есть из ловушки совершенно заблуждающейся совести есть выход уже потому, что мы знаем, что она, в принципе, может заблуждаться. Но как знать, что она заблуждается именно сейчас?
Что если совесть? говорит мне: подбирать соломинку с земли или выходить в поле – смертный грех[123]. Судя по всему, это говорит совестьerronea. Кажется, что вот оно – то счастливое обстоятельство, которое позволит нам отличить подобие совести от совести (предположительно) подлинной, ведь «случается так, что объект действия не включает в себя ничего, что бы относилось к порядку разума, например, подбирание соломы с земли, выход в поле и тому подобное. И именно такие действия являются безразличными по своему виду» (Фома Аквинский 2006, 232; Thomas Aquinas [34318] Iª-IIae q. 18 a. 8 co.). Но как быть в той ситуации, когда Злой Гений у меня за спиной манипулирует моим разумом (выстраивает выморочный «порядок разума») и подает мне запрет выходить в поле даже не как иррациональный запрет, а как разумное указание, верность которого я вполне могу подтвердить моим (препарированным) умом?
Возвращаясь к знаменитому тезису: (даже) заблуждающаяся совесть обязывает – Фома до конца разворачивает его следствия. Совесть (будь то правильная или заблуждающася) обязывает в том, что касается вещей нейтральных и даже вещей самих по себе дурных[124]. При этом для того, кто действует против своей совестиerronea, вещи сами по себе вполне дозволительные и законные становятся недозволительными; совестьerronea делает их таким, несмотря на то, что она erronea, и несмотря на то, что ей не следуют![125]
Я также говорю, что правильная совесть налагает путы по сути, а заблуждающаяся привходящим образом; это ясно вот почему. Ибо тот, кто на деле желает или жаждет одного ради другого, жаждет по сути именно того, ради чего жаждет; а другого же он по правде жаждет как бы привходящим образом, как тот, кто любит вино ради его сладости, по сути любит сладкое, а вино привходящим образом. Тот же, чья совесть заблуждается, а он считает ее верной (иначе он не заблуждался бы), придерживается заблуждающейся совести из-за правоты, которую, как он верит, она содержит; и, говоря по сути, он придерживается правильной совести, а ошибочной как бы привходящим образом: поскольку та совесть, которую оно считает правильной, оказывается заблуждающейся. И поэтому на него, по сути говоря, налагает путы правильная совесть, а привходящим образом – заблуждающаяся. (Thomas Aquinas [55431] De veritate, q. 17 a. 4 co.)[126]
Но в случае многих желаний не имеем ли мы дело с чередой замещений, где не только два слоя («по сути» и «привходящим образом»), а рассогласованнная эстафета переплетенных причин: вино ради сладости, но и ради атмосферы, ради радости человеческого общения; радость человеческого общения ради того, чтобы заполнить экзистенциальную пустоту, ради забвения; и так далее. Сладость, радость и забвение выступают в роли привходящего и сущностного друг для друга. И кто может быть уверен, что мы постигли суть любви к сладким винам?
Так и в случае совестиѰ: прислушиваешься к совестиerronea ради правоты, которая, как веришь в ней содержится, то есть ради совестиrecta; но как понять, как много в следовании совестиrecta «отцовского ремня или же переводов с немецкого» (Бродский 1998, 56)? Здесь не обязательно попадать, скажем, во фрейдовскую систему координат, но важно учитывать, что совестьrecta может быть непрозрачной в своих мотивах в не меньшей степени, чем совестьerronea.
Непослушание указаниям вышестоящего, как мы видели из примера с королем и его наместником (императором и проконсулом), оказывается отягчающим обстоятельством. Ведь когда заблуждающая совесть требует того, что противоречит указанию вышестоящего, тот, кто слышит такой голос совести,
…грешит, если не делает [того, что она велит] (так как тем самым действует против совести), и если делает (так как тем самым выказывает неповиновение вышестоящему). Но он совершает больший грех, если не делает того, что диктует совесть, покуда она это диктует; поскольку совесть налагает путы в большей степени, чем указания вышестоящего. […] [При этом] дело нижестоящего судить не об указаниях вышестоящего, а только об исполнении указаний, которые его касаются. (Thomas Aquinas [55448] De veritate, q. 17 a. 5 co.)[127]
Здесь интересен временной аспект: поскольку заблуждение рассматривается как временное, потенциально преодолимое, то человек совершает нечто предосудительное, если «не делает того, что диктует совесть, покуда она это диктует». Совестьerronea может перестать диктовать то, что она диктует именно сейчас, и тогда одно и то же бездействие (или действие) бывшее предосудительным перестанет быть таким. Некто не делал чего-то, покуда его совесть ошибочно ему это диктовала, и продолжает не делать этого сейчас (когда она прекратила или дисквалифицировала себя как совестьerronea), при этом он был виноват, пока совесть диктовала действовать, а теперь не виноват, хотя его (без)действие никак не изменилось. Проблема в том, что временные циклы совестиrecta переходящей в совестьerronea (и обратно) могут быть длиннее жизненного цикла отдельного человека.
Тот, кто дает клятву послушания, должен подчиняться в тех вещах, на которые распространяется клятва послушания. Он не освобождается от обязательства из-за заблуждения совести, но, с другой стороны, он этим обязательством не освобождается и от пут, налагаемых совестью: таким образом, в нем пребывают два противоположных обязательства. Одно из них (происходящее из совести) больше, поскольку более интенсивно, и меньше, поскольку вполне может быть снято (solubilior); другое же – как раз наоборот. Ибо обязательство подчиняться вышестоящему не может быть снято, в то время как заблуждающаяся совесть может измениться. (Thomas Aquinas [55449] De veritate, q. 17 a. 5 ad 1)[128]
Здесь все упирается в аксиому: «никто не может безусловно находиться в [неразрешимом] затруднении (nullus sit perplexus simpliciter)» (Thomas Aquinas [86226] Super Rom., cap. 14 l. 2). Можно находиться в неразрешимом затруднении только привходящим образом, в некотором смысле. То есть нужно установить, что перед нами только кажущееся, предполагаемое неразрешимое затруднение (Schenk 2022, 62), только мнимо неразрешимое? Нет, оно по-настоящему неразрешимое, но только привходящим образом и в некотором смысле.
«Строго говоря, никто не находится безусловно в [неразрешимом] затруднении (simpliciter nullus perplexus est absolute loquendo)» (Thomas Aquinas [6900] Super Sent., lib. 2 d. 39 q. 3 a. 3 ad 5). Однако нам свойственно предполагать, что мы находимся безусловно в [неразрешимом] затруднении (perplexus supposito quodam)[129]. Это очень своеобразная этическая модальность: предполагать, что находишься в неразрешимом этическом тупике, что как бы ты не поступил – ты будешь виноват. Например, две символические системы индуцируют вину: если ты совершаешь поступок a – ты виноват перед системой А, если не совершаешь тот же самый поступок a – виноват перед системой B. Ситуация может быть еще страннее: за совершение поступка b ты можешь быть виноват и перед символической системой A, и перед системой B одновременно – притом, что системы A и B претендовали быть взаимоисключающими, здесь они вполне солидарны. Итак, ты предполагаешьѰ, что находишься в неразрешимом этическом затруднении. Как перестать предполагать и оказаться, наконец, в тупике со всей определенностью?
Но что мешает греху и вине строиться по принципу зацикленной символической тавтологии?
На языке этой книги можно спросить: даже заблуждающееся подобие совести обязывает? Подобие совести тоже может быть право (но только привходящим образом, в некотором смысле).
Здесь напрашивается само собой разумеющийся аргумент: не стоит идти против собственной совести, даже если это с большой вероятностью совестьѰ, потому, что это ведет к личной деградации. Тут можно вспомнить парадокс Гильома Овернского (он же Гильом Парижский): само по себе заблуждение – не смертный грех, но действовать против заблуждающейся совести – смертный грех (Guillelmus Alvernus [ок. 1230] 1591, 278–280; см. Hall 1598, 67).
Да, совестьѰ только выдает себя за мою собственную совесть, ею не являясь, но так ведь и «совесть» (совесть предположительно подлинная) не совсем моя собственная – это голос во мне, полной власти над которым у меня нет.