Приведу анонс пьесы Патрика Гамильтона «Газовый свет» (1939), жанр которой сам автор определил как «викторианский триллер»:
В пьесе рассказывается дьявольская [demoniac] история семьи Мэннингемов с Энджел-стрит. Под личиной доброты, внешне благообразный мистер Мэннингем мучает жену, сводя ее с ума. Он обвиняет ее в мелочных оплошностях, которые сам же и подстроил; а поскольку ее мать умерла безумной, то она склоняется [more than half convinced] к тому, что и она тоже сходит с ума. В то время как ее инфернального [diabolical] мужа нет дома, к миссис Мэннингем заходит инспектор полиции и в конечном счете доказывает ей, что ее муж – маниакальный преступник, подозреваемый в убийстве, совершенном пятнадцать лет назад в этом же доме, а также что он собирается от нее избавиться. Здесь завязывается интрига – поиск необходимых доказательств против мистера Мэннингема. Начинается остросюжетная и волнующая мелодраматическая игра. (Hamilton 1942, iv)
Интересно как описаны оба персонажа, борющиеся за доверие главной героини. Мистер Мэннингем – «высок, хорош собой, около сорока пяти лет. У него пышные усы и борода, и он, пожалуй, чересчур хорошо одет. Его манеры – обходительны и властны, с примесью загадочности и горечи»; инспектор Раф (Rough – говорящая фамилия) – «средних лет, с сединой, коренастый, поджарый, деловой, бесцеремонный, дружелюбный, властный. Он доброжелательно басисто посмеивается и с самого начала сцены полностью концентрирует на себе внимание» (Hamilton [1939] 1942, v). Отметив для начала поверхностное противопоставление (высокий/коренастый, обходительный/бесцеремонный), можно затем обнаружить, что оба пытаются властно доминировать, переубеждая миссис Мэннингем, один authoritatively, другой – overbearingly. Один пичкает ее таблетками, другой – подсовывает ей фляжку с виски; один трясет ее за плечи, другой – отвешивает пощечину.
Читателя или зрителя пьесы с самого начала вводят в курс дела: первый – опереточный злодей, второй – благородный спаситель. Но как быть, когда противостояние разворачивается на почве нашей совести, где у нас есть «совесть» и совестьѰ (причем не ясно, что есть что)?
В одной из первых же сцен этого «викторианского триллера» Белла Мэннингем упрекает Джека Мэннингема, что а) он выставляет ее посмешищем перед лицом служанки, что б) он специально флиртует со служанкой, чтобы ее поддеть, жалуется, и что в) служанка на нее косо смотрит. Интересно, как один и тот же встречный упрек трансформируется при переписывании пьесы в киносценарий:
Это ты во все вкладываешь свой смысл, Белла, дорогая. (Hamilton [1939] 1942, 9)
Ты прекрасно знаешь, что сама это себе навыдумывала. (Dickinson 1940 12:48)
Я надеюсь, ты не начинаешь опять выдумывать себе всякое. (Это замечание приводит Полу в нервозное состояние, она напряженно смотрит на него.) Ты ведь не делаешь этого, или делаешь, Пола? (Van Druten, Reisch & Balderston 1943, 69b; Cukor 1944 46:44)[94]
На деле, каждый из нас вчитывает, вкладывает (этическое) значение, но не в том смысле, который имел в виду мистер Мэннингем (не в смысле додумывания и примысливания). При переходе от пьесы к экранизации you read meanings into everything превращается в you imagine things. При этом в обоих случаях зритель сам видел с большей или меньшей отчетливостью: а) муж выставляет Беллу Мэннингем беспомощной перед лицом служанки; б) Джек Мэннингем флиртует со служанкой; в) служанка косо смотрит на Беллу Мэннингем. В театральной версии от актера зависит насколько тонко а), б), в) будет подано (уверен ли зритель в каждом случае, что ему не показалось); в экранизациях Дикенсона и Кьюкора эти три подразумевания поданы довольно лапидарно и сомнений у зрителя быть не может. Зритель на стороне миссис Мэннингем, он знает, что ей не показалось. Но он на стороне Беллы Мэннингем и в другом смысле: как тот, кто read meanings into everything.
В пьесе (и экранизации) газовый свет служит внешним показателем газлайтинга. Газовый свет мерцает, когда Джек Мэннингем тайком проникает на заколоченный верхний этаж, зажигает там газовый рожок и ищет пропавшие бриллианты. Давление газа в трубах уменьшается, свет в других комнатах дома чуть меркнет, еле заметно снижает свою интенсивность. Вместо естественного света разума (дневного освещения) здесь горит интерсубъективный, взаимозависимый газовый свет. Белла Мэннингем не уверена, «действительно» ли он (еле заметно) меркнет, но должно быть возможно, чтобы кто-то, какой-нибудь инспектор Раф с присущей ему грубой прямотой проинспектировал и подтвердил: действительно меркнет!
Миссис Мэннингем слышит сводящие ее с ума шаги, которые не может подтвердить Элизабет, глуховатая экономка. Она – агент здравого смысла, а здравый смысл поначалу на стороне мужа-газлайтера: когда Белла Мэннингем жалуется на призрачные шаги, доносящиеся с заколоченного этажа, Элизабет нечаянно оказывается на стороне Джека Мэннингема, говоря усомнившейся в себе миссис Мэннингем, что ей только кажется, что это от нервов. Экономка приводит здравомысленную рационализацию того, почему еле заметно меркнет свет: это просто давление в трубах. Во втором акте инспектору удается «перевербовать» глуховатую, но добросердечную экономку, этого агента здравого смысла. Поэтому затем она лжет во благо, ради миссис Мэннингем, используя стратегию мистера Мэннингема (сводящее с ума отрицание очевидного) против него.
«Здравый смысл» объясняет мерцание газового света то одними, то другими причинами, играет на руку то Мэннингему, то Рафу – и Белла уже не уверена, что именно она «думает». Посмотрим, как строится ее внутренний монолог/диалог:
[Книга в руках миссис Мэннингем (роман Шарлотты Бронте «Городок»):] «Думаю, что людям, каждый вечер посещающим места развлечений, не присущи те радостные праздничные…» [Голос мистера Мэннингема: ] Твоя мать была безумна. Твоя мать была безумна. Твоя мать была безумна! Твоя мать была безумна! «Думаю, что людям, каждый вечер посещающим места развлечений, не присущи те радостные, праздничные чувства, которые переживает тот,… [кому редко приходится бывать] в опере или концерте» Она умерла в дурдоме. Она умерла в дурдоме, совсем спятила [with no brain at all]. «Думаю, что людям, каждый вечер п-п-п-посещающим…» Тебе место в дурдоме. Тебе место в дурдоме. «…уютное тепло тесного экипажа в холодный, хотя и ясный вечер; веселые и доброжелательные спутники; звезды, мерцающие меж деревьев, окаймляющих аллею, по которой мы ехали». (Cukor 1944 01:24:47–01:25:16; Бронте [1853] 2008, 248)
Белла Мэннингем никак не может дочитать до конца фразу, начинающуюся со слова «думаю». То есть никак не может «подумать» (не то, что сама подумать, а даже квази-подумать, примерив на себя мысли персонажа). Вторгающаяся паразитарная мысль (голос мистера Мэннингема) не дает ей прочесть окончание фразы, написанной как раз про нее: «тот, кому редко приходится бывать в опере или концерте» – и она перескакивает к уже не относящимся к ней прелестям поездки в экипаже. Ее внутренний монолог превращается во внутренний диалог со вторгающимся паразитарным псевдособеседником, внутренним обвинителем.
Тем интереснее сравнить прерывистый «внутренний диалог» Беллы Мэннингем о прелестях поездки в экипаже и пунктирный внутренний монолог Анны Карениной, на деле едущей в коляске (как часто отмечают [см., напр., Руднев 2000, 200], именно этот монолог положил начало литературе потока сознания):
Тютькин, coiffeur… Je me fais coiffer par Тютькин… Я это скажу ему, когда он приедет, – подумала она и улыбнулась. Но в ту же минуту она вспомнила, что ей некому теперь говорить ничего смешного. – Да и ничего смешного, веселого нет. Все гадко. Звонят к вечерне, и купец этот как аккуратно крестится! – точно боится выронить что-то. Зачем эти церкви, этот звон и эта ложь? Только для того, чтобы скрыть, что мы все ненавидим друг друга, как эти извозчики, которые так злобно бранятся. Яшвин говорит: он хочет меня оставить без рубашки, а я его. Вот это правда! (Толстой [1877] 1935, 340–341)
Анна Каренина ведет воображаемый разговор, готовит впрок шутки и реплики, затем бросает это делать, смотрит по сторонам, выносит суждения, вспоминает чужое суждение и соглашается с ним. В черновой редакции внутреннего монолога («Тютькин, coiffeur…») Анне Карениной удалось вытеснить мучительные для нее мысли, то есть удалось то, на что не способна была Белла Мэннингем. Интересно, что в конечном счете она вытесняет тревожные мысли философским обобщением:
Такъ думала она, съ чрезвычайной быстротой переносясь отъ одной мысли къ другой и особенно ясно, свѣтло все понимая и не позволяя себѣ останавливаться на тѣхъ воспоминаніяхъ, которыя бы ввели ее въ тотъ кругъ мыслей, которыми она мучалась дома. […] Всѣ мы заброшены на этотъ свѣтъ, зачѣмъ то каждый [самъ на] себя съ своей запутанностью ду[шевной], страданіями и смертью нако[нецъ], и всѣ мы притворяемся, что вѣримъ, любимъ, жертвуемъ. (Толстой [1877] 1939, 545–546, 547)
Белла Мэннингем, в отличие от Анны Карениной, пытается читать, чтобы заглушить мысли, которые воспринимает не как свои мысли, а как обвиняющий ее голос, заглушить его не удается, и сквозь одни чужие слова (текст романа, который она произносит про себя, но своим внутренним голосом) пробиваются другие чужие слова (обвиняющий чужой внутренний голос).
Джек Мэннингем стремится посеять сомнения, инспектор Раф – устранить сомнения. И тот, и другой «обрабатывает» Беллу Мэннингем, чтобы произвести нужный им эффект, изменить ее восприятие и самоотчет. Читатель пьесы может сказать, что это не одно и то же: инспектор в отличие от злонамеренного преступника сообщает нам то, как все обстоит «на самом деле». Проблема в том, что «то, как все обстоит на самом деле» мы (читатели, зрители) узнаем только от инспектора Рафа, у нас нет других свидетельств. Для нашего мира и Джек Мэннингем, и инспектор Раф – оба жители универсума «Газового света»; версия инспектора победила.
Как для нас «на самом деле» обстоят дела в этом «викторианском триллере»? На деле Белла Мэннингем нашла объяснения призрачным шагам и мерцанию газового света, ее сомнения в здравости собственного суждения развеялись. Здравый смысл, работавший на газлайтера, стал работать против него. В финале Белла издевается над беспомощным, привязанным к стулу мужем и «газлайтит» его (подрывает его чувство реальности) в ответ («Have you gone mad, my husband?» Hamilton [1939] 1942, 106; «Have you gone mad, my sane husband?» Dickinson 1940 1:20:55).
Но это в мире пьесы «Газовый свет». А в нашем мире есть ли аналог еле заметно мерцающего газового света, который позволит сказать: сейчас во мне говорит не мой внутренний голос, это вторгнувшийся чужой внутренний голос? Значимый Другой говорит мне: это у тебя не совесть, а совестьѰ (или, скажем, «это у тебя не совесть, а глупость»). Этические суждения выносятся в интерсубъективном мерцающем «газовом» свете. Мы вчитываем этические предикаты, вкладываем эти значения в вещи. Когда кто-то претендует на позицию этического рефери, вместо позиции игрока в кригшпиль – именно тогда стоит следить за его «руками» или словами: он уже готов имплантировать в вас подобие совести. Вероятно, нельзя быть до конца уверенным, говорит в тебе «совесть» или совестьѰ. Но можно идти от противного – от случая, когда Значимый Другой лучше тебя «знает», что именно тебе должна говорить твоя совесть. Он хочет, чтобы ты интроецировал совестьѰ, поэтому уж она-то точно не твоя.
Представьте себе, что кто-то (например, Значимый Другой) дисквалифицирует вашу подлинную совесть как ложную. В терминологии этой книги стоит скорее сказать, что он дисквалифицирует вашу «совесть» (совесть предположительно подлинную) как совестьѰ (подобие совести). Предположим это ему удалось[95], и вы разуверились в собственной совести. Однако вас ждет следующая предсказуемая перипетия: это была ложная дисквалификация. То, что вас заставили списать со счетов, и было вашей совестью в самом подлинном ее варианте, на который вы способны. Вы и раньше не были уверены, что в каждом конкретном случае движет вами – «совесть» или совестьѰ. Значимый Другой, убедивший вас, что вы неспособны их различить, подтолкнул вас к очень специфической этической диспозиции. Она напоминает игру кригшпиль, которую описывал Гарольд Гарфинкель:
Кригшпиль также иногда называют «двойными слепыми» шахматами. Участвуют два игрока и рефери. У каждого есть доска с полным набором шахматных фигур. Игроку не разрешается видеть положение фигур другого игрока. Цель игры, как и в шахматах – поставить мат королю противника. […] У рефери есть своя доска, на которой он следит за истинным положением фигур и ходом игры. Он также оглашает информацию, нужную участниками, чтобы вести игру: чей ход; есть ли на доске легальное взятие пешкой; только в случае, когда под боем пешка, он сообщает, что под боем именно пешка, в других случаях сообщается только положение фигуры, находящейся под боем. Рефери оглашает только возможные взятия пешкой, и при каждом ходе он оглашает все такие доступные возможности. Он объявляет о превращении пешки, хотя и не указывая, где произошло превращение. Он объявляет о взятии фигуры и о том, где произошло взятие, раскрывая, какая фигура взята, только если это была пешка. Он сообщает о запрещенных ходах. Он объявляет о шахе, уточняя: шах ли это по горизонтали, по вертикали, или (по кроткой или длинной) диагонали. Он объявляет о том, что поставлен мат. (Garfinkel 2008, 277–278)
Некто встает на позицию рефери и объявляет вам, что производя тот или иным поступок (или даже вынося ту или иную оценку) вы действуете против совести, причем против своей совести. То, что вы при этом переживаете это действие как действие по совести, не смущает рефери, так как он «знает», что это не подлинная совесть, а совестьѰ (производная от вашей наивности, самообмана, ложных убеждений). Проблема в том, что выносящий такое суждение (пусть даже это Значимый Другой) высказывается тем самым из позиции рефери, следящего за отдельной доской за истинным состоянием игры, в то время как он – игрок, как и вы, только строящий догадки о расположении половины фигур на доске.
Ситуация на деле еще интереснее, чем кажется на первый взгляд: игрок, высказывающийся из позиции рефери, – так происходящее выглядит только в первом приближении. Дисквалифицируя вашу «совесть» как совестьѰ, ваш партнер по игре заставил вас осознать: эта игра – не стандартные шахматы, а «двойные слепые»[96] шахматы. Совершенно неважно, был ли жест дисквалификации «совести» злонамеренным или, что вероятнее, производился из лучших побуждений; в результате этого жеста произошло смещение этических «шахмат» в этические «двойные слепые шахматы». Значимый Другой собирался дать этическое наставление, а вместо этого сыграл роль смещателя, проводника из привычной для вас диспозиции в совсем другую. Половина «фигур» на вашей этической «доске» начинает мерцать: из фигур превращаются в гипотезы о положении фигур. Вы, неожиданно для себя, оказались в игре под названием «двойная[97] слепая этика».
Что следует вынести из этого опыта сдвига в непривычную этическую диспозицию? Неразличимость совести и подобия совести – делает ли она безнадежной апелляцию к совести? Напомню, что тут наличие или отсутствие чувства вины не должно сбивать с толку, так как не ясно, «вина» ли это или винаѰ. Где искать шанс иметь совесть, а не совестьѰ? Когда значимый Другой дисквалифицирует вашу «совесть»(?) (например, как наивность, глупость, ошибочные убеждения) – он исходит из притязания на знание «положения». Вы сами не убеждены в своей совести, а Значимый Другой убежден, что это у вас совестьѰ, а не подлинная совести. Как в таком случае, доверившись ему, не «выплеснуть» свою «совесть»(?) вместе с совестьюѰ?
Значимый Другой, вне зависимости от своих намерений, продемонстрировал: человек человеку genius malignus. А значит, нужен и гиперкартезианский подход к совести. Как известно, у Декарта гиперболическое сомнение применялось в теории познания, а до тех, пока критерий истины не установлен, в этике следует руководствоваться предварительными правилами морали. В контексте этой книги стоит скорее наоборот оставить предварительные максимы для теории познания, а гиперболическое сомнение развернуть именно в этике.
Значимый Другой может выступать в амплуа genius malignus, заставляющего вас усомниться в собственном этическом опыте. Какой вывод философ может сделать из ситуации этического «газлайтинга»?
Этический газлайтинг протееобразен, трудноуловим, он ускользает, дисквалифицируя, а затем дисквалифицируя дисквалификацию. Например, так: «„Дисквалификация твоей совести“? А что бывают квалифицированные носители совести? Это неверное применение термина „дисквалификация“». Газлайтинг осуществляется, отрицая саму идею газлайтинга. Продемонстрирую это протееобразное ускользание этического газлайтинга, временно выступив «на стороне зла», как его агент.
Возьмем одну из самых ранних теоретических тематизаций газлайтинга – эссе Адриенны Рич 1977 года «Женщины и честь: заметки о лживости». В этом тексте подчеркивается представление о том, что неэтично подрывать чье-то чувство реальности:
Женщин веками сводят с ума, «газлайтят» – тем, что опровергают наш опыт и наши инстинкты в культуре, придающей значимость только мужскому опыту. Нас вводят в заблуждение в том, что касается истины наших тел и наших сознаний. Тем самым наш первостепенный долг по отношению друг к другу: не подрывать друг у друга чувство реальности ради сиюминутной выгоды; не газлайтить друг друга. (Rich 1977, 9)[98]
Подчеркну императив, который формулируется в процитированном выше отрывке: «we have a primary duty to each other: not to undermine each other’s sense of reality». На чем основан этот императив? Он основан на избирательной солидарности: «мы» – это женщины, в этом смысле императив «не подрывать друг у друга чувство реальности» и «не газлайтить друг друга» распространяется только на тех, кого «веками сводили с ума». Это гипотетический императив или категорический? Скорее гипотетический: если ваш Значимый Другой – женщина, то не нужно подрывать ее чувство реальности.
Но что если Значимый Другой, скажем, находится в плену опасной идеологической иллюзии? Наш первостепенный долг по отношению к ней – все еще не подрывать ее чувство реальности?
Непонятно, на какой такой стабильной почве я утвердился, что могу с уверенностью констатировать: «мой Значимый Другой находится в плену идеологии». Могу ли я так же легко констатировать, что я сам не нахожусь в плену (иной) идеологии?
Не находится ли совесть (раскалывающаяся на «совесть» и совестьѰ) по определению в газовом свете: в нестабильном мерцании между подкреплением и дискредитацией? Если это так, то «газлайтинг» (подрыв чьего-то чувство реальности) – это общечеловеческая проблема, затрагивающая одно из оснований этики: совесть (предположительно) подлинную.