Что если Злой Гений или великий обманщик постоянно вводит меня в заблуждение относительно моей судьбы?
Типовая ловушка, в которой можно себя обнаружить – это иллюзия ясности, которую производит готовая предписанная система координат. Застывшие смыслообразования культуры могут играть роль картезианского Злого Гения. Само собой разумеющиеся символические учреждения культуры работают как заранее составленный план на нашу жизнь.
Меня нет, но я одурачен: «Есть еще некий в высшей степени могущественный и хитрый обманщик, который все время стремится ввести меня в заблуждение. Как же это может быть? Он водит меня за нос, а меня самого при этом нет!» (Декарт [1641] 1995, 43) Ситуация, при которой меня нет, а я при этом одурачен, только кажется абсурдной; но меня как раз проще всего одурачить именно тогда, когда меня нет![85]
Гуссерлевскую этическую фансеологию (позволяющую отслеживать пустые этические подразумевания) стоит дополнить феноменологией этических ботов, программ, которые стремятся встроиться в меня и распаковаться в форме паразитарных подобий: совестиѰ, виныѰ и долгаѰ.
Что я должен делать, учитывая, что у Злого Гения есть план на мою жизнь? Ответ зависит от того, с каким именно genius malignus я имею дело, ведь они бывают разными. Рассмотрим две вариации на эту тему: «оруэлловскую» и «сталинианскую» версии Злого Гения.
Дэниел Деннет вводит две модели сознания: «оруэлловскую» и «сталинианскую» (Dennet 1991, 115–126), с тем, чтобы в конечном счете сказать: у нас, «изнутри» нет возможности их различить. Так зачем же вводить две модели? Для того, чтобы «дзэнским» жестом в конце мысленного эксперимента («коана») развеять ложные предпосылки. Насколько это близко стратегии, которая подчеркивает неразличимость «совести» и подобия совестиѰ? Можно ли развеять ложные предпосылки и избыточные сомнения, подобным же жестом указав на их неразличимость? Для этого перенесу «оруэлловскую» и «сталинианскую» модели в этическую плоскость; впрочем, для начала нужно будет представить эти модели в варианте Деннета.
Бостонский философ отталкивается от феномена ложных воспоминаний. Для начала он приводит следующий эксперимент: «Два разноцветных пятна, [отстоящие друг от друга в поле зрения наблюдателя на 4 градуса,] зажигаются каждое на 150 миллисекунд (с интервалом в 50 миллисекунд); в таком случае кажется, что первое пятно начало двигаться, а затем внезапно поменяло цвет посреди иллюзорного движения из первого положения во второе» (Dennett 1991, 114)[86]. Движения на деле не было, но нам кажется, что пятно якобы двигалось. Нельсон Гудмен, интерпретируя этот эксперимент, задался вопросом: «Как нам удается… заполнить (to fill in) пятном время и пространство по пути следования от первой вспышки до второй, раньше, чем вторая вспышка вообще появится?» (Goodman 1978, 73)[87]. Таким образом сформулированная проблема заполнения (filling in) лежит в основе одной из двух деннетовских моделей (так называемой «сталинианской»). Заполнение предвосхищает, тем самым создавая связь, выстраивает иллюзорное движение, которое переживается как подлинное (эффект, знакомый каждому телезрителю).
В другом примере (собственно деннетовском) зловредный экспериментатор внедряет вам поддельное воспоминание о даме в шляпе, которую вы якобы встретили на вечеринке, притом что ее там не было. Впрочем, нет нужды, чтобы ложные воспоминания нам внедряли именно нейрохирургическим путем, в роли Злого Гения может выступать культура с ее символическими институтами:
Иногда нам кажется, что мы припоминаем, даже очень живо, опыт, которого никогда не было. Давайте назовем такое примешивание чего-то к опыту задним числом или пересмотр памяти оруэлловским в честь леденящего образа Министерства Правды из романа «1984», министерства, которое без устали переписывало прошлое и тем самым закрывало доступ к (реальному) прошлому всем, кто следовал его указаниям. (Dennett 1991, 116)[88]
Проблема неосознаваемого пересмотра памяти (примешивания к опыту того, чего в нем не было), лежит в основе «оруэлловской» модели. Пересмотр и примешивание (contaminations) происходят задним числом, ретроактивно и знакомы каждому, кто наблюдал, как вместо одного учебника истории вводится другой, с иначе расставленными акцентами.
Как будут соотноситься проактивное заполнение, предвосхищение и ретроактивный пересмотр, примешивание?
Оруэлловский пересмотр – это только один из способов одурачить потомков. Другой способ предполагает постановочные суды, тщательно прописанные инсценировки ложных свидетельств и фальшивых признаний, подкрепляемые сфабрикованными уликами. Назовем эту уловку сталинианской (Stalinesque). Заметьте: мы обычно уверены в том, какого рода фальсификацию в отношении нас хотят произвести, оруэлловскую или сталинианскую, но за нашей уверенностью стоит только счастливое стечение обстоятельств. При всякой успешной компании по дезинформации нам пришлось бы гадать, чем являются отчеты в газетах: оруэлловскими отчетами о судах, которые вообще никогда не проходили, или подлинными отчетами о постановочных судах, которые на деле прошли – мы, может быть, и не сумели бы отличить одно от другого. Если бы все следы (газеты, видеопленки, личные мемуары, надписи на могильных камнях, свидетельства современников) были бы либо стерты, либо пересмотрены, нам неоткуда было бы узнать, имела ли место сначала фабрикация, высшей точкой которой стали постановочные суды, история которых нам известна во всех подробностях, или, скорее, после массовой казни фабрикация истории прикрыла эти деяния, так что никого суда такого рода на деле и не было. (Dennett 1991, 117)[89]
В терминах этой книги можно говорить о неразличимости «оруэлловской» и «сталинианской» стратегии поведения Злого Гения. Причем ему не обязательно одурачивать нас в том, что касается простейших арифметических операций (как в декартовских примерах[90]), он вполне может внедрять мне, скажем, моральное осуждение или чувство вины, которое я буду проживать как свое.
Деннет предлагает и другую мизансцену «сталинианской» модели, не спектакль постановочного суда (в контексте этой книги – суда над самим собой), а монтажную комнату:
Рассмотрим для начала гипотезу, согласно которой здесь задействован сталинианский механизм: в монтажной комнате мозга, которая расположена раньше сознания, есть задержка, в запасе есть петля, напоминающая пленочную задержку при записи телепрограмм, идущих «живьем», которая дает цензорам в аппаратной несколько секунд, чтобы запикать непристойности, прежде чем передавать сигнал в эфир. (Dennett 1991, 120)[91]
Что объединяет мизансцены постановочного суда и монтажерской? Для Деннета общим является проактивное заполнение, которое создает нечто новое: инсценированное искреннее признаниеѰ или благопристойную речьѰ. То, что во втором случае «заполнение» строится на базе «изъятия», не должно сбивать нас с толку. Можно вспомнить исчезновение Ежова со знаменитого коллективного фотопортрета «Товарищи Ворошилов, Молотов, Сталин и Ежов осматривают шлюз № 3 канала Волга – Москва у Яхромы 22 апреля 1937 года» («Правда» от 30 апреля 1937 года). Впрочем, можно заметить, что мизансцена с монтажной комнатой сближает «сталинианскую» и «оруэлловскую» модели. Так Деннет по очереди применяет к эксперименту с красным и зеленым пятном обе модели:
Есть альтернативная гипотеза, согласно которой здесь имеет место оруэлловский механизм: […] своего рода историк-ревизионист, принимающий новые поступления в библиотеку мозга (в память), замечает, что непрепарированная история в этот момент не кажется осмысленной, поэтому он интерпретирует события в их грубой фактичности […], сочиняя нарратив о происходящем, […] и загружает эту историю, встраивая свой глоссарий […] в библиотеку памяти, к которой будут производиться все дальнейшие отсылки. (Dennett 1991, 120–121)[92]
Цензор и фальсификатор истории, зачищающая и подчищающая стратегии – это два способа описания самообмана на уровне памяти:
У нас есть две модели происходящего […], одна предполагает сталинианское «заполнение» на восходящем, до-опытном пути, а другая предполагает оруэлловский «пересмотр памяти» на нисходящем, после-опытном пути, и обе они согласуются со всем, что субъект говорит или помнит. (Dennett 1991, 123)[93]
Но такими же могут быть и два способа реализации неподлинной совести. По какой модели действует your own personal Злой Гений? Какую «уловку (feinte)» он применяет именно сейчас? Неразличимость проактивной и ретроактивной манипуляции, зачистки и подчистки заставляет по-новому посмотреть на неразличимость «совести» и совестиѰ, и спросить: как я должен действовать (при условии, что подлинная совесть всегда может обернуться подобием совести)? Что из того, что говорит мне совесть?, я должен делать? В чем именно из того, в чем винит меня совесть?, я виноват?
Задача не в том, чтобы наверняка не ошибиться (и не взять на себя лишней вины), а в том, чтобы понять, в чем именно я виноват (феноменологически прожить, а не просто символически усвоить собственную вину).
Какой смысл приобретает этический опыт в свете «совести» и совестиѰ? Почувствовав укол «совести»/совестиѰ хочется спросить: что именно я сейчас почувствовал? Как что, укол, конечно! Но укол чего?
К накопленному репертуару подобий совести (совестьrecta, совестьerronea, совестьdubia, совестьopiniosa, совестьscrupulosa) можно добавить еще два индекса: совестьOrwellian и совестьStalinesque. Здесь важно вспомнить совесть с идеологическими напластованиями (overlain), которую описывал Аурел Колнаи; теперь есть средства различить два способа, которыми могут выстраиваться эти напластования, – как «ретроактивный» пересмотр и «проактивное» заполнение.
Здесь можно поспорить: а добавляет ли совестьѰ с (идеологическими, фанатическими и проч.) напластованиями нечто действительно новое к заблуждающейся совестиѰ (совестьerronea) или мнящей совестиѰ (совестьopiniosa)? Не находится ли носитель идеологических предпосылок или фанатичной убежденности в плену заблуждений? Представим себе две ситуации: в одной вовлеченный в идеологию способен констатировать свою идеологическую вовлеченность, в другой он не способен констатировать свою собственную идеологическую вовлеченность. Описывая такие два варианта, мы во многом следуем модели Фомы Аквинского, который различал преодолимые и непреодолимые заблуждения. Но приходится признать, что в обеих упомянутых ситуациях идеологическая вовлеченность проходит не столько по разряду заблуждений, сколько по разряду внешней символической структуры, встраивающейся в чью-то совесть. Более того, носитель «совести с напластованиями» воспринимает эти внешние встраиваемые модули (см. главу «Сталинская ласка») как нечто нормальное, естественное. Заблуждение – слишком локальный феномен, речь идет скорее о препарированной норме, префабрикованной естественности.
Тогда, может быть, носитель совестиѰ с напластованиями носит в себе мнящую совестьѰ (совестьopiniosa)?
Стоит описывать не столько отдельные роды, типы, сорта, градации или части совести (собранные в главе «От двух до пятнадцати»), сколько скорее клубок взаимовложенных и взаимопереплетенных внутренних голосов. При таком способе самоотчета можно заметить, например, внутри совестиdubia колебание между совестьюrecta и совестьюerronea; при этом совестьerronea может вмещать в себя совестьopiniosa, в то время как внутри совестиrecta может поселиться совестьscrupulosa. На письме это можно представить так: совестьdubiaʳᵉᶜᵗᵃ ᵉᵗ ᵉʳʳᵒⁿᵉᵃ; а также так: совестьerroneaᵒᵖⁱⁿⁱᵒˢᵃ и совестьrectaˢᶜʳᵘᵖᵘˡᵒˢᵃ. Учитывая введенные выше различения, стоит учитывать как возможность совестьOrwellianʳᵉᶜᵗᵃ или, например совестьStalinesqueᵈᵘᵇⁱᵃ.
Влияет ли, скажем, вторжение совестиscrupulosa на территорию совестиrecta на последнюю фатальным образом, отбрасывая ее в позицию совестиerronea? Влияет, но не таким прямым образом, поскольку речь идет не о достоверности и не об истинностном значении, а об этическом смысле. Совестьrectaˢᶜʳᵘᵖᵘˡᵒˢᵃ не безнадежно заблуждается, она скорее колеблется в сомнении, как совестьdubiaʳᵉᶜᵗᵃ ᵉᵗ ᵉʳʳᵒⁿᵉᵃ. Мнительная щепетильность заслоняет верную совесть, но не обязательно сразу вытесняет ее полностью. Впрочем, конечно, у подобия совести есть тенденция к тому, чтобы застареть и стать, например, закоренелой мнительной совестью. Речь идет об опасной тенденции, которая, оставленная на самотек, чревата злокачественными последствиями. Такими как, например, склонность дисквалифицировать чужую совесть, подрывая тем самым чье-то чувство реальности.