На архипелаге нарциссизма живет еще одно крылатое существо, и у него есть собственный остров – «Нетинебудет». Он возник в начале XX века из-под пера английского писателя Джеймса Мэтью Барри. В детстве Барри был хилым и очень любил фантазировать, но уже в шесть лет мальчик пережил страшную трагедию – смерть старшего брата из-за несчастного случая на катке. Возможно, именно эта невосполнимая потеря побудила Барри заняться литературой. Питер Пэн впервые появился в романе «Белая птичка» 1902 года, а затем стал главным героем самого известного произведения писателя. Питер – ребенок, который не хочет взрослеть, волшебный летающий мальчик, свободный, с неиссякаемой фантазией. В популярной психологии именем этого героя назван синдром. Его описал в 1983 году психолог Дэн Кайли в книге «Синдром Питера Пэна. Мужчины, которые так и не выросли». Интересный, но слишком обобщенный и потому справедливо игнорируемый научной диагностикой, этот синдром объединяет людей, преимущественно мужского пола, которые психологически сопротивляются взрослению, не хотят брать на себя ответственность, налагаемую обществом, видят в обществе врага. Прелесть сказочной повести о Питере Пэне, конечно же, состоит не в ее диагностическом потенциале, а в самом рассказе (особенно учитывая, что он появился во времена, когда детским жизням не придавалось большого значения) о детской фантазии как о мире-убежище, позволяющем отсрочить встречу с чрезмерной дозой реальности взрослой жизни. Когда Венди Дарлинг, маленькая девочка, которую Питер берет с собой в фантастическое ночное путешествие, спрашивает его, где он живет, Питер отвечает: «Второй поворот направо, а дальше прямо до самого утра»[26]. Столь поэтический ответ он дает для того, чтобы произвести впечатление: Питер Пэн, по сути, обладает литературными характеристиками мальчишки-беспризорника – соблазнителя, немного хвастуна, смельчака и авантюриста. Он кумир банды «потерянных мальчишек», которые не хотят возвращаться в семьи, собираются жить с ним, Венди и ее младшими братьями и сражаться против злодея капитана Крюка. Их идиллию нарушают только капризы и ревность феи Динь-Динь, подруги Питера, которая умеет не только решать проблемы, но и сеять хаос. В итоге Венди выберет комфорт своей кроватки, заботу родителей и большой собаки-няни Нэны. А Питер останется в мире грез и фантазий манящим воспоминанием, предметом ностальгии. Реальные связи, таким образом, одерживают верх над воображаемым убежищем Питера, который в своем полете всегда высок и всегда одинок: «Все дети, кроме одного-единственного, рано или поздно вырастают», – говорится в книге. Здесь нет победителей и проигравших, читателю остается только сделать выбор, зная, что выбор одного всегда предполагает потерю другого.

Тема вечного детства появляется и в книге Льюиса Кэрролла «Алиса в Зазеркалье», продолжении «Алисы в Стране чудес», где Шалтай-Болтай говорит: «Семь лет и шесть месяцев <…>. Какой неудобный возраст! Если б ты со мной посоветовалась, я бы тебе сказал: “Остановись на семи!” Но сейчас уже поздно»[27].

Юнгианская психология видит в образе Питера Пэна, как и в образе Маленького принца (книга о нем ежегодно расходится тиражом более двух миллионов экземпляров на трехстах сорока языках), архетип puer aeternus – «вечный ребенок». Как и миф о Нарциссе, он берет начало в «Метаморфозах», в эпизоде, где, восхваляя Диониса, Овидий восклицает:

Пуэр (от puer aeternus), в женском варианте Пуэлла, – это психическая фигура, положительные черты которой – вера в мир безграничных возможностей, креативность, спонтанность, любопытство, нонконформизм; а еще сила водного потока, красота полета, молодость души, творческая и жизненная энергия. Отрицательные же стороны – отсутствие психологической автономности, нестабильность, опасная страсть к полету, который нередко заканчивается падением (как в случае Икара и Сент-Экзюпери). Таким образом, на одной чаше весов оказывается движущая сила волшебного, драгоценного, творческого мира, а на другой – патологический инфантилизм и отказ от ответственности.

Юнг пишет:

Архетип ребенка <…> – нечто покинутое и заброшенное, и одновременно нечто божественно-могущественное, начало – невидимое и сомнительное, а также триумфальный конец. «Вечный ребенок» в человеке – это неописуемый опыт, какая-то неприспособленность, изъян – и – божественная прерогатива, нечто неуловимое, что составляет последнюю ценность и бесценность личности[28].

Даже если мы вспомним явно посттравматическое воплощение детского рая – поместье Неверленд Майкла Джексона[29], – тем самым перекинув мост между бегством в мир детства и детской травмой, было бы несправедливо сводить нашего Питера Пуэра к нарциссическому комплексу, нежеланию взрослеть, отрицанию времени и страху перед старостью, бегству от реальности и отказе от вынужденных компромиссов с ней. Не стоит забывать старое наставление Джеймса Хиллмана: «Если бы специалисты по лечению неврозов были докторами философии, они смогли бы увидеть не только то, как много невротического в любой философии, но и то, как много философского в любом неврозе».

Летающий Пуэр, при всей своей неспособности останавливаться и пожинать плоды своих действий, – это еще и мир фантазии, живость воображения, очарование приключений, энергия деятельности. Это потенциал. Но поскольку потенциал требует собранности, Пуэр – это всегда фигура «недостаточная», требующая завершения, встречи с другим, даже если она упорно противится этому. Совершенно независимо от гендерной принадлежности, его завершением может стать только архетип Сенекса (старца), то есть Сатурн, которому присущи депрессивный настрой, тяжкий груз знания, авторитетность отцовской роли. Пуэр, не повстречавший Сенекса, рискует остаться цветком и завянуть, не успев дать ни плода, ни семени: это форма возможности, вечное состояние юношеского предвкушения. Сенекс же, не повстречавший Пуэра, рискует остаться суровым холодом, свинцовым падением в смертельную депрессивность своих символов – серпа и песочных часов. Сенекс и Пуэр – это полюса единого динамического механизма, они нуждаются друг в друге. Разрешение их конфликта зависит от посреднической функции психики, от возможности встречи их мировоззрений для интеграции противоположностей, которая часто становится целью психоанализа. Игнорировать интеграцию противоположностей рискованно: возможно, именно поэтому этруски поклонялись Тагесу, седовласому мальчику-духу, напоминающему образ puer senilis (старого ребенка), бородатого младенца, изображенного Альбрехтом Дюрером. Односторонняя структура Пуэра не имеет психического сосуда, способного вместить и удержать его текучее богатство, бурные стремления, позволить ему стать отцом самому себе. Переход от безудержной психики к сдерживаемой, от чисто пуэровского измерения к измерению Пуэра и Сенекса, непременно пролегает через соль слез. Пуэр – это, как пишет мой коллега Аугусто Романо, «расточитель, очаровательный и раздражающий, он разбрасывает вокруг себя семена, которые, возможно, будут использованы другими». Используя их, мы предаем его и в то же время отдаем ему дань уважения.