Наиболее известные концепции нарциссизма были разработаны Хайнцом Кохутом и Отто Кернбергом во второй половине прошлого века и до сих пор не утратили своей актуальности в теоретических дискуссиях и клинической работе. Их взгляды на нарциссизм, в некотором смысле дополняющие друг друга, представляют собой фундаментальные исследовательские модели, касающиеся становления и характеристик нарциссических личностей. Кохут подчеркивает недостатки развития нарциссов, связанные с ошибками родительской заботы, и видит в патологическом нарциссизме остановку процесса конструирования идентичности. Кернберг подчеркивает противоречивые интрапсихические и агрессивные аспекты нарциссической личности и рассматривает патологический нарциссизм как отрицание здоровой и реалистичной зависимости, которая предполагает способность любить, реализовывать себя и признавать свою и чужую ценность. Оригинальность теории Кохута заключается в описании функции внешних «объектов» при формировании нарциссической личности. Кохут вводит термин «объект самости» для обозначения роли, которую ребенок приписывает кому-либо для удовлетворения своих нарциссических потребностей. Наша самость, говорит Кохут, формируется посредством потрясений и взаимодействия со значимыми людьми из нашего окружения в процессе роста. При здоровом развитии она становится центром независимой деятельности и предполагает наличие двух полюсов – полюса амбиций и полюса идеалов. Они соединяются «дугой напряжения», на которой располагаются способности и таланты, как если бы самость обладала «ядерной программой», в которой от творческой реализации зависит удовлетворение.

В раннем детстве все силы ребенка направлены на поиск комфорта и удовлетворение своих потребностей. Развитие детской личности (а затем, в разных формах, и взрослой) требует, по мнению Кохута, проживания ряда фундаментальных конфигураций:

а) объект самости (который признает, принимает, подтверждает нашу самость в ее величии, благости и полноте, восхищается ею);

б) идеализированное родительское имаго (которое позволяет самости слиться с образом значимого другого, которому мы приписываем власть, спокойствие, мудрость и силу);

в) двойник объекта самости (который устанавливает отношения сходства, обеспечивающие поддержку и вселяющие уверенность).

Со временем детские свойства этих репрезентаций преодолеваются и развиваются как посредством «трансмутирующих интернализаций» (то есть присвоения функций, которые до этого выполняли объекты самости, развития способности выполнять их самостоятельно), так и посредством «оптимальных фрустраций» и незначительных «эмпатических неудач» родителей (то есть нетравматичного и своевременного опыта, получаемого объектами-самостями для уменьшения или отсрочивания необходимости удовлетворения частичных или более архаичных потребностей эксгибиционизма, грандиозности, слияния). Развивающая функция этих фрустраций помогает ребенку терпимо относиться к своим ограничениям и отличать обожание другого от признания и поддержки, что со временем закрепляет взрослую форму нарциссизма. Тем не менее объекты-самости остаются на всю жизнь, потому что мы, взрослые, также нуждаемся в такого рода нарциссических отношениях, которые учимся регулировать в соответствии с требованиями реальности.

Кохут развивает теорию нарциссизма на основе наблюдения за переносом, развивающимся у его пациентов. При зеркальном переносе преобладает потребность в объекте, одобрение которого способствует развитию самооценки; при идеализирующем переносе – потребность в слиянии с сильным и лучшим объектом; при близнецовом переносе преобладает поиск объекта, похожего на себя, который закрепляет и подтверждает опыт и гуманность субъекта. Анализируя разные переносы, Кохут отмечает, что они представляют собой аналитическую реактивацию эволюционных психических процессов, которые могли быть фрустрированы или проигнорированы в детстве. Дистанцируясь от фрейдистской традиции, он утверждает, что задача аналитика состоит не в том, чтобы фрустрировать потребности пациента (в том числе рассматривая их как защиту), а в том, чтобы принимать их и эмпатически реагировать на них, там самым позволяя самости развиваться. И это не противоречивые желания, а законные потребности ребенка (или пациента)! Конфликт между самостью и объектами не является интрапсихическим, вопреки классической теории (которая постулирует конфликт между Оно, Я и сверх-Я): нарциссически здоровое развитие ребенка зависит от окружения и родительской эмпатии. Проявления грандиозного и эксгибиционистского Я на ранних этапах развития ребенка, сами по себе не являясь патологическими, представляют собой опыт развития, необходимый для формирования идентичности и регуляции самооценки. Грандиозное Я ребенка требует отзеркаливания (mirroring) со стороны родителя, принятия, гордости за его возможности, блеска согласия и радости во взгляде Я-объекта. С учетом влияния ранних отношений на развитие ребенка, выживание и психологический рост которого зависят от заботы Я-объекта, становится понятным, каким образом, согласно Кохуту, эмпатический дефицит, тяжелая аффективная депривация или недостаточная забота (например, в случае жестоких, депрессивных или психотических родителей) могут вызвать первичные структурные дефициты в конституции самости. Остановка психологического роста ребенка препятствует трансформации архаичных нарциссизма и объектной любви в зрелые нарциссизм и объектную любовь. Нарциссические личности остаются «опутанными» примитивной стадией грандиозности, которая проявляется и реактуализируется в отношениях с другими людьми каждый раз, когда активизируются детские потребности, которыми ранее пренебрегали, в которых отказывали. Многие взрослые проявления нарциссического гнева направлены на неудачи Я-объекта.

Если в кохутианской перспективе нарциссические формы располагаются вдоль континуума «здоровье – патология» и неразрывно связаны с ответами, соответствующими среде в большей или меньшей степени, то для Кернберга, который исходит из импульсивной и кляйнианской моделей, патологический нарциссизм является результатом интрапсихических конфликтов, порождающих «патологическую грандиозную самость», всемогущую и пропитанную агрессией, которая атакует более хрупкие и чувствительные компоненты самости, объекты и отношения зависимости. Патологическая грандиозная самость развивается в защитном ключе, чтобы избежать сильной зависти к положительным объектам и защитить человека от преследующих и депрессивных тревог (происходящих именно из страха потерять положительные объекты, зависимость от которых чувствует ребенок, и чувства вины, возникающего из-за направленной на них завистливой враждебности). Это структура, в которой реальные и идеальные представления о самости и объектах поддерживаются примитивными защитными механизмами, такими как расщепление (поляризованные представления «все хорошо» для самости и «все плохо» для других), проекция (негативные аспекты самости проецируются на других), проективная идентификация (негативные аспекты самости проецируются на объекты), идеализация (самости) и обесценивание (других и отношений), отрицание (своей потребности в чувствах и зависимости). Исполненный зависти и гнева, внутренний мир нарциссического пациента, по мнению Кернберга, выражает себя в надменном, презрительном отношении и ненависти, которая особенно ярко проявляется, когда чувства хрупкости и неполноценности угрожают подорвать грандиозную самопрезентацию.

В свете теоретико-клинических расхождений, которые на протяжении долгих лет противопоставляли подходы Кохута и Кернберга, можно выдвинуть гипотезу о контекстуальных различиях. Если пациенты Кернберга, по всей видимости, отражают особенности функционирования открытого, толстокожего нарцисса, то пациентам Кохута скорее присущи характерные черты скрытого, тонкокожего, гиперчувствительного нарцисса. Таким образом, разница в их подходах может быть обусловлена разным клиническим опытом: Кернберг лечил в основном госпитализированных пациентов, более тяжелых, более деструктивных, менее способных к эмпатии (до такой степени, что они подтолкнули его сформулировать диагноз «злокачественный нарциссизм» и исследовать границы между нарциссизмом, психопатией, антисоциальностью и садизмом), в то время как Кохут работал в основном с амбулаторными пациентами, страдавшими от дефицита отношений и чувств, более чувствительными к осуждению и нуждающимися в подтверждении, но в то же время наделенными бо́льшими адаптивными способностями.

В клинике, где модель должна соответствовать потребностям пациента, а не наоборот, эти два подхода сегодня представляются вполне совместимыми. Разные авторы пытаются разместить различия между моделями Кохута и Кернберга на одной кривой, крайними точками которой являются высокомерно-грандиозный и хрупко-уязвимый варианты нарциссизма. Нэнси Мак-Вильямс резюмирует:

Концепцию нарциссической личности Кохута можно проиллюстрировать образом растения, рост которого был задержан в результате недостаточного полива и освещения в критические моменты. Нарцисса Кернберга можно представить в виде растения, мутировавшего в гибрид. <…> Одни подходы к нарциссизму подчеркивают необходимость дать растению достаточно воды и солнца, чтобы оно наконец разрослось, а другие предполагают, что необходимо обрезать отклоняющиеся от нормы части, чтобы растение могло стать тем, чем оно должно быть[44].

Я разделяю с Мак-Вильямс недоверие к диагностической преемственности между нарциссизмом и психопатией, в том числе и на основании эволюционных гипотез о том, что нарциссическая сторона проистекает из недостатков и неудач родительской заботы о ребенке (например, если дети воспринимались как идеализированные нарциссические протезы или как обесцениваемые объекты, не оправдавшие ожиданий), с учетом того, что в истории антисоциальных или психопатических личностей будет наблюдаться тяжелый травматический фон, характеризующийся пренебрежением, оставлением и жестоким обращением.