Существует только одна точка зрения, объединяющая всех психоаналитиков, которые, начиная с Фрейда и далее, пытались объяснить, что мог увидеть Нарцисс в своем отражении: она заключается в том, что одной точки зрения недостаточно. Разнообразие пациентов, которых можно отнести к спектру нарциссических расстройств, настолько велико, что требует различных теоретических воззрений и, соответственно, различных терапевтических подходов. Хайнц Кохут, психоаналитик, посвятивший всю свою жизнь изучению и лечению нарциссических личностей, пишет так: «Чтобы осветить различные темы, связанные с нарциссизмом <…>, знаний и умений одного автора недостаточно». Добавлю к этому одно свое соображение: если для терапевта основополагающей является сверка с идеями, сформировавшимися в результате более чем столетнего развития психоанализа, то в основе понимания структуры нарциссической личности лежит опыт отношений, т. е. что человек испытывает во время личного взаимодействия. Это соображение не лишено теоретических последствий, поскольку для объяснения нарциссического феномена необходима реляционная перспектива. Пациенты с нарциссическим расстройством личности входят в число наиболее сложно поддающихся психотерапии. Поэтому при работе с ними особенно важно, чтобы терапевт умел постоянно отслеживать настроение и эмоциональные реакции пациента. Со своей исследовательской группой я провел многочисленные эмпирические исследования контрпереносных реакций при нарциссическом расстройстве личности и выяснил, что некоторые из них являются особенно интенсивными, фрустрирующими, трудноуправляемыми. Таким образом, нам удалось классифицировать эмоциональные реакции терапевта на сеансах с нарциссическим пациентом по четырем основным факторам: враждебный-злой, критикуемый-обесцениваемый, бессильный-неадекватный и отстраненный.

«Термин “нарциссизм”, – пишет Фрейд, – заимствован нами из описанной Р. Näcke [Паулем Нэкке] в 1899 г. картины болезни. Термин этот применялся им для обозначения состояния, при котором человек относится к собственному телу как к сексуальному объекту, т. е. любуется им с чувством сексуального удовольствия, гладит его, ласкает до тех пор, пока не получает от этого полного удовлетворения…»[42] Фрейдистский ум был нацелен на преодоление поведенческой редукции и исследование скорее психологической динамики. Исидор Задгер, ученик и один из самых пылких последователей Фрейда, ввел это слово в психоаналитическую терминологию, утверждая, что нарциссизм должен найти свое место в нормальном психосексуальном развитии индивида. В те же годы Отто Ранк связал его с такими характеристиками личности, как тщеславие и самовосхваление. Фрейд впервые употребил этот термин на заседании Венского психоаналитического общества в ноябре 1909 года и затем подвергал его постоянному пересмотру. Обсуждая сексуальность Леонардо да Винчи, он говорит о нарциссическом объектном выборе, который заставляет молодого мужчину фиксироваться в своих эротических потребностях на фигуре матери и, отождествляя себя с ней, искать объект любви, идентичный себе. Молодой гомосексуалист, по его словам, «находит объект своей любви на пути нарциссизма, поскольку греческая легенда называет Нарциссом юношу, которому ничто не нравилось так сильно, как собственное отражение, и который превратился в прекрасный цветок с таким же названием»[43]. Эта клинически несостоятельная и культурно вредная теория укрепила предрассудки, которые видят в гомосексуальности незрелость любви и эстетизирующее самодовольство. В «Случае Шребера» («Психоаналитические заметки об одном автобиографическом случае паранойи (dementia paranoides) в 1910 году Фрейд утверждает, что бред величия является прямым следствием психотического нарушения либидо, которое, отстраняясь от объектов, возвращается к Я. В 1914 году в работе «К введению в нарциссизм» он выдвигает гипотезу о том, что нарциссизм представляет собой необходимую стадию развития при переходе от автоэротизма к объектной любви и является структурной данностью, лежащей в основе Я, «либидинозным дополнением к эгоизму инстинкта самосохранения». Для описания чередования либидо, обращенного на Я, и либидо, обращенного на объект, он прибегает к метафоре псевдоподий «амебы»:

…первично либидо концентрируется на собственном Я, а впоследствии часть его переносится на объекты; но по существу этот переход либидо на объекты не окончательный процесс, и оно все же продолжает относиться к охваченным им объектам, как тельце маленького протоплазматического существа относится к выпущенным им псевдоподиям.

Фрейд различает две формы нарциссизма: первичный и вторичный. При первичном нарциссизме ребенок вкладывает в себя весь свой эротический заряд, который можно определить скорее как любовь с собой, чем как любовь к себе. Далее он подчеркивает роль родителей в поддержке нарциссизма ребенка, то есть тенденции «устранять с дороги ребенка все те уступки требованиям культуры, с которыми пришлось считаться собственному нарциссизму родителей, и восстановить по отношению к ребенку требования на все преимущества, от которых сами родители давно уже вынуждены были отказаться». Для своего ребенка, говорит Фрейд, мать и отец жаждут лучшей судьбы, чем та, что выпала им, и делают все возможное, чтобы он не пострадал от неизбежной суровости реальности.

Ребенка не должны касаться ни болезнь, ни смерть, ни отказ от наслаждений, ни ограничения собственной воли; законы природы и общества теряют над ним силу, он действительно должен стать центром и ядром мироздания. His Majesty the Baby – это то, каким когда-то родители считали самих себя.

Размышляя над инфантильным и неизбежным родительским нарциссизмом, Фрейд видит в ребенке того, кому суждено исполнить мечты и желания, которые не смогли реализовать его родители. «Он должен воплотить неисполненные желания родителей, стать вместо отца великим человеком, героем, получить в мужья принца – для позднего вознаграждения матери». Мы и сегодня не можем опровергнуть эту мысль Фрейда, в том числе и в отношении гендерных стереотипов. Ребенок является для родителя убежищем, в котором он встречается с максимальной уязвимостью собственной нарциссической системы: «столь беспощадно изобличаемым реальностью бессмертием Я». Трогательная и, по сути, детская любовь родителей, говорит Фрейд, «представляет из себя только возрождение нарциссизма родителей, который при своем превращении в любовь к объекту явно вскрывает свою прежнюю сущность».

При вторичном нарциссизме, напротив, либидо отделяется от объектов и возвращается к Я, происходит своего рода патологическая регрессия к предшествующему инфантильному нарциссическому состоянию. Например, бред величия – это не что иное, как «непосредственное следствие возвеличивания Я из-за отнятия либидозных привязанностей у объектов». Фрейд вводит понятия «идеального Я» и «Я-идеала», недостижимых, но необходимых для построения самооценки инстанций, и помещает их в точку соприкосновения нарциссического Я, идентификации с родителями и коллективных идеалов. Это предполагает развитие Я-идеала (то, какими мы стремимся быть) как отдельной структуры от сверх-Я (то, какими мы «должны» быть, основанное на интернализации соблюдаемых в большей или меньшей степени правил, усвоенных в процессе воспитания). Нарциссизм, по мнению Фрейда, смещается к этому идеальному Я, которое, как и детское Я, обладает всеми наиболее ценными качествами. От этого инфантильного «нарциссического совершенства» Я не желает отказываться, и, когда оно подвергается оспариванию со стороны других или не соответствует требованиям собственного критического суждения, оно стремится отстоять себя в новой идеальной форме.

Мы говорим только о первой половине XX века, а нарциссизм уже представляется головоломкой. Он мыслится то фактически сексуальным извращением, то этапом в нормальном развитии либидо; шизофренической характеристикой, при которой либидо отстраняется от внешнего мира и вкладывается в субъект; типом выбора объекта любви, при котором объект выбирается потому, что представляет собой то, чем субъект был или хотел бы быть. Когда мы подходим к 1950-м годам, Мелани Кляйн высказывает сомнения относительно фрейдистской идеи о фазе первичного нарциссизма, предшествующей объектным отношениям. Даже те состояния, которые для Фрейда представляют собой нарциссическую абстиненцию, для нее характеризуются либидинальным инвестированием объектов, в данном случае идеализированных объектов, интернализованных и ассимилированных в Я. И наоборот, установка на межличностную эксплуатацию и доминирование над другим, которого нарцисс считает ниже себя, отражает использование объекта в качестве «контейнера» для плохих частей Я. Отстраненность, грандиозность и неспособность к выстраиванию прочных отношений связаны с защитой, мобилизованной против зависти, то есть ненависти к хорошему объекту, который обладает желаемым и контролирует его. Кляйнианский психоанализ подчеркивает роль зависти в нарциссических расстройствах: чувство, представляющее собой психологическую форму наиболее разрушительных человеческих импульсов, препятствует установлению реальных отношений с хорошими объектами, подрывает чувство благодарности, размывает различия между хорошим и плохим. Переходя на более высокий клинический уровень и развивая кляйнианскую концепцию зависти, Розенфельд, которого мы уже знаем по его разделению нарциссов на толстокожих и тонкокожих, добавляет, что нарциссические личности развивают грандиозное и идеализированное представление о себе, обесценивая объекты и отношения, для того чтобы избежать зависимости и депрессивных страданий, которые они испытали бы, если бы знали, что завистью разрушают объекты своей любви. Взаимодействие защит служит для дистанцирования от боли, связанной с зависимостью от объектов, внешних и внутренних, отличных от Я.

Если в кляйнианской и посткляйнианской теориях рисуется портрет нарцисса, характеризуемого высокой конфликтностью, деструктивностью и завистью, то с середины прошлого века ряд авторов описывает нарциссические проблемы, которые возникают в основном из-за неудач в окружающей среде и отношениях, смещая акцент на дефицит (вместо конфликта), а также на хрупкость и уязвимость нарциссического пациента. Среди первых работ в этом направлении я хотел бы упомянуть исследования Дональда Винникотта. В них говорится, что патологии, которые мы сегодня называем нарциссическими, являются результатом материнской неспособности поддержать развитие потенциального пространства, порожденного диалектикой между иллюзией самодостаточности и зависимостью от реальности, признаваемой внешней. Матери пациентов не позволили им получить опыт использования объекта, то есть познать объект в его инаковости и выстроить отношения с ним, вынудив остановиться на отношениях с объектом через идентификацию. Ситуации эмоциональной недоступности со стороны матери, описанные Винникоттом, ставят ребенка в болезненную ситуацию, когда он вынужден удовлетворять эмоциональные потребности матери, чтобы обеспечить переживание зависимости, но ценой отказа от наиболее яркой и аутентичной части своего собственного опыта. На такого рода давление среды, вызывающее первичные агонии, ребенок реагирует активной диссоциацией своих эмоциональных и телесных состояний, гарантируя себе адаптацию к внешней реальности, но отказываясь от собственной устойчивости, жизнелюбия и спонтанности. Эта диссоциация структурирует «Ложное Я», которое выполняет функцию маскировки, сокрытия тайного и аутентичного Я. Другие авторы, такие как Арнольд Моделл и Вамик Волкан, используя выражения «нарциссический кокон» и «стеклянный пузырь», также подчеркивают функцию нарциссической абстиненции как попытки защитить себя от причиняющей боль зависимости, в одиночестве взрастить наиболее истинную и ценную часть себя. По словам одного из пациентов Моделла, «разделить чувства было бы все равно что нанести себе травму, которая сделала бы меня беззащитным, мое драгоценное ядро вышло бы наружу и было бы потеряно навсегда». Также здесь можно вспомнить слова одного из моих пациентов: «Если я выдам кому-то тайну своих глубинных мыслей, это может запятнать очарование моего одиночества».

Особое место занимает вклад в изучение нарциссизма французского психоаналитика Андре Грина. В работах, вошедших в сборник «Нарциссизм жизни, нарциссизм смерти», исследуются различные аспекты нарциссического опыта: например, связь с мазохизмом; подтипизация на телесный нарциссизм, интеллектуальный (форма всемогущества мысли) и моральный нарциссизм; присущая Я-структуре двойственность, заключающаяся в том, что, с одной стороны, она осознает себя смертной, а с другой – считает себя бессмертной. Для Грина нарциссизм предстает и как поддержка, объединяющая функции Я посредством жизненного импульса, и как выражение импульса смерти, который подпитывает стремление Я к самоуничтожению. Негативный нарциссизм, или нарциссизм смерти, описывается как состояние паралича самости, ощущения огромной пустоты, полного отказа от инвестиций и стремления к небытию. Опираясь на теорию импульсов Фрейда, Грин считает, что бессознательная идентификация с депрессивной и фрустрирующей матерью, к которой ребенок не может обратиться, но в то же время не хочет от нее отказываться, способствует возникновению состояния отрицания живых отношений, ощущению внутренней смерти, неспособности любить и верить в свои силы. Это эмоциональное состояние часто выражается в неявной саботирующей агрессии в терапевтических отношениях. Грин описывает «комплекс мертвой матери» (мы упоминали о нем на стр. 31), имея в виду не реальную потерю матери, перенесенную в первые годы жизни, а материнскую депрессию, которая устраняет ребенка с горизонта чувств. Пустоту, которую ребенок не может понять, дыру в психической ткани, которая будет сопровождать его во взрослой жизни. Внешне эта жизнь может казаться удовлетворительной, но человека все равно будет преследовать этот белый траур, умершая мать, с которой ребенок идентифицирует себя. Похожую психическую конфигурацию мы находим в образе Ричарда Брауна из фильма «Часы» Стивена Долдри. Несмотря на успешную писательскую карьеру, Ричард всю жизнь будет носить в себе дыру отсутствия матери. Опустошительные сцены психической боли маленького Ричи, столкнувшегося с суицидальными мыслями своей матери, несчастной Лоры, которую сыграла Джулианна Мур.