В полночь диджей врубает трек, от которого захватывает дух. Я в Муйнаке – отдаленном городке на западе Узбекистана с населением в 13,5 тыс. человек. Здесь произошла одна из самых страшных техногенных экологических катастроф XX века: высохло так называемое Аральское море – некогда четвертое по величине озеро мира.
В течение двух ночей в конце августа 2019 года у мемориала исчезнувшему морю посреди пустыни из мощных звуковых систем гремело первоклассное техно. Зеленые лазеры пронизывали звездное небо, а сотни людей вокруг меня отрывались так, будто никогда не слышали такой музыки – потому что большинство и правда не слышало.
Это «Стихия» – двухдневный техно-фестиваль, название которого означает неизбежную силу природы. Его курируют юрист Отабек Сулейманов и команда «Фрагмент». Они продвигают зарождающуюся техно-культуру в Ташкенте. После смерти в 2016 году бывшего президента Каримова, при котором в стране установился репрессивный авторитарный режим, Узбекистан стал открываться – культурно и политически.
Фестиваль «Стихия» – публичное мероприятие. На него съехались люди из совершенно разных мест. В основном это узбеки из Ташкента, но есть и немало гостей из Москвы. Также прибывают люди со всей Центральной Азии: активистка-феминистка Арина проехала автостопом 1,2 тыс. миль[366] от Алматы (это Казахстан); сотрудник немецкой медицинской НПО приехал из Бишкека (это Кыргызстан), а французские путешественники приплыли из Азербайджана на пароме по Каспийскому морю. Мы с журналистом Томом Фабером прилетели из Лондона. Есть несколько американцев, диджеи из Японии, Сан-Франциско и Берлина. Но самая внушительная группа – это две с лишним тысячи местных, каракалпаков, которые после ужина пришли посмотреть, что же там такое творится поблизости.
Сцену и звуковые системы разместили на асфальтированном участке в конце дороги, где Муйнак граничит с новой пустыней Аралкум, местностью с низкими колючими кустарниками и зыбучими песками. Вдоль улицы местные жители расставили ларьки, где можно купить пиво, газировку, семечки и прочие перекусы, оплатить мобильную связь, а также приобрести аксессуары для телефона и пластиковые безделушки для детей. Рядом готовят люля-кебаб и вездесущий узбекский плов – маслянистый и очень вкусный. Можно предположить, что женщина, отвечающая за кейтеринг в юрточном лагере, за три дня фестиваля зарабатывает столько же, сколько обычно – за год.
Юрточный лагерь стоит на скале, откуда открывается вид на дюжину заброшенных и уже ржавых рыболовных судов. Они – памятник, свидетельство утраты.
На закате, когда безоблачное голубое небо становится прозрачно-золотым, а затем темно-розовым, оранжевым и фиолетовым, собирается толпа. Люди идут мимо полицейских блокпостов. Женщины в платьях с цветочным орнаментом несут маленьких детей на руках. Дети постарше бегают в изумлении от всего – музыки, света и скопления людей. Девочки-подростки, уделившие особое внимание прическам и макияжу, позируют для селфи. Когда музыка становится громче, на танцпол одним из первых выходит парнишка в укороченных узких джинсах и футболке с изображением автомата Калашникова. Вскоре к нему присоединяется молодой человек лет двадцати. У него обесцвеченные волосы и футболка с традиционным узором икат. Людей все больше и больше. Вечеринка действительно начинает набирать обороты – и посреди танцпола появляется даже старик, чье лицо с легкой улыбкой испещрено морщинами от жизни под солнцем.
Зачем нужна «Стихия»? В разговоре по скайпу за пару недель до фестиваля Отабек объясняет: им движет вера в то, что техно-музыка способна изменить мир. «Я впервые вживую услышал электронную музыку еще в девяностые, когда учился на юриста в Шеффилде», – рассказывает он. Тогда Отабек сходил в культовый клуб Gatecrasher: «Это было настоящее детройтское техно. И оно меня реально вдохновило, поскольку [американский диджей] Джефф Миллз говорил, что техно – не столько танцевальная музыка, сколько манифест футуризма. И я полностью разделяю это видение».
Для Отабека пыльные пустоши Аралкума там, где когда-то было море, это своего рода марсианский пейзаж – токсичный и негостеприимный для жизни. Высыхание моря привело к серьезному кризису здравоохранения. В конце 1980-х годов две трети населения страдали от проблем со здоровьем, поскольку неблагоприятные условия окружающей среды сочетались с бедностью и недоеданием [367]. Из-за песчаных бурь соли и токсины проникали глубоко в легкие людей, а потому смертность от острых респираторных инфекций здесь была втрое выше, чем в целом по СССР. Кроме того, загрязнилась вода. От этого количество случаев заболевания раком печени удвоилось, а возникновение камней в желчном пузыре и почках участилось в 6–10 раз. Дети рождались с рахитом, анемией и задержкой роста. В регионе по-прежнему сохраняется значительное неравенство в отношении здоровья, несмотря на масштабную инициативу ВОЗ на рубеже тысячелетий.
Отабек – визионер и мечтатель-фантаст – хочет участвовать в восстановлении этого разрушенного ландшафта. «Меня сильно вдохновили “Марсианские хроники” Рэя Брэдбери», – говорит он. И пересказывает сюжет о том, как астронавт, посланный на Марс, начинает сажать деревья, чтобы решить проблему низкого уровня кислорода, и не останавливается, пока не кончатся саженцы. «И вдруг, буквально за ночь, благодаря волшебным свойствам марсианской почвы появился целый лес. Мы тоже поставили перед собой сложную и амбициозную задачу и считаем, что у нас может быть похожая история», – подчеркивает он.
Задача и правда амбициозная: Отабек имеет в виду не только фестиваль «Стихия», но и программу «Шесть миллиардов деревьев», направленную на облесение высохшего дна Аральского моря.
«Она так называется, потому что ровно столько деревьев нужно, чтобы покрыть все Аральское море. Мы все высчитали. Площадь Аралкума – около 4 млн гектаров, а на одном гектаре, по словам специалистов, можно вырастить примерно 1,5 тыс. деревьев. Умножаем – получается 6 млрд деревьев. Это очень смешное число, – говорит Отабек, видимо, подразумевая смелость затеи, – но вот такая у нас цель».
На момент нашей беседы мне все еще не до конца понятно: это план самого Отабека или существующая цель узбекского правительства в области облесения, к которой оно уже движется? Но размытие границ между юристом-международником с явно хорошими связями и государственной бюрократией кажется подходящей иллюстрацией того, как здесь обстоят дела.
О посадке деревьев в регионе задумались уже давно (южная часть Аральского моря высохла почти 40 лет назад), но только недавно случился настоящий рывок, когда «тысячи экскаваторов начали рыть дно», рассказывает Отабек.
По пути на фестиваль мы проезжали мимо пары десятков тракторов, припаркованных на севере Муйнака – города, который по сути представляет собой семикилометровую магистраль. Август – межсезонье, слишком сухое и пыльное время для раскопок. Но зимой эти тракторы работали, когда на бывшем морском дне сажали саксаул – кустарник, растущий в пустынях Центральной Азии. Саксаулы – галофиты, способные расти и даже процветать в соленой почве. Их корни укрепляют почву, тем самым защищая от сильных ветров. Один кустарник способен предотвратить превращение в пыль 10 тонн земли. А еще саксаулы запускают процесс возвращения жизни в бесплодный песок [368].
Пустыня Аралкум площадью 40 тыс. квадратных километров – крупнейшая зона первичной экологической сукцессии на Земле. За всю историю человечества не было места по состоянию ближе к чистому листу.
Илон Маск мечтает терраформировать Марс. А может ли пустыня Аралкум стать первым крупным ландшафтом, с которым это сделают на Земле? И надо ли вообще это делать? Воду туда ничто не вернет. По крайней мере, сейчас. Но можно ли как-то остановить пыль?
И способен ли рейв принести какую-то реальную пользу этому отдаленному и разрушенному месту, которое Александр, ташкентский диджей и один из организаторов «Стихии», назвал «последней остановкой на пути», когда мы с ним стояли под палящим солнцем на ступеньках художественного музея Савицкого[369] в Нукусе? Или некоторые места слишком периферийны, а некоторые мечты слишком трудно осуществить?
Произошедшее с Аральским морем в середине XX века – одна из крупнейших экологических катастроф в истории человечества. Осушение называют «медленной» или «тихой» Чернобыльской аварией: антропогенная катастрофа продолжалась 60 лет, но все опомнились, только когда вода окончательно исчезла. Мечта о современности и научном прогрессе превратилась в токсичную пыль с последствиями, которые влияют на людей в течение многих поколений. И эта катастрофа – предвестник бесчисленного количества водных кризисов в будущем, поскольку мир в этом веке нагревается, а вода становится ресурсом, за который ведется борьба.
Тем не менее, похоже, что на Западе никто об этом ничего не знает.
Я поехала в Муйнак, потому что хотела увидеть исчезающее море – и пыль, которая осталась на месте воды.
Еще раз: когда-то Аральское море было четвертым по величине озером мира. Но полвека назад оно почти полностью высохло. Место, которое было шумным рыбацким портом и крупнейшим экспортером рыбных консервов в СССР (о чем с гордостью рассказывают в местном музее), теперь на мели – экономически, политически и буквально. В прошлом Муйнак находился на полуострове, с трех сторон окруженном водой. А сегодня со скалы открывается вид на пустыню, которая простирается до самой границы с Казахстаном.
Мы приехали днем в четверг, за день до фестиваля, и я поняла, что нахожусь в нужном месте. Люди сидели у дороги и болтали, полностью закрыв лица от пыли очками, банданами и белыми шарфами. Весь город представлял собой стройку. На обочине лежали кучи земли. В воздух от ветра взлетал мелкий цементный порошок.
Незадолго до нас в регион приезжал президент Шавкат Мирзиёев – проверить, как идет реализация крупного проекта развития, который он инициировал после своего избрания в 2016 году. В Каракалпакстане, давно забытом уголке страны, наконец стали инвестировать в жилье, инфраструктуру и рабочие места, чтобы компенсировать полувековые разрушения. Именно поэтому в Муйнаке началась большая стройка. От ветров поднималась пыль. Она облепила нам все лобовое стекло. Главную дорогу заасфальтировали, но вокруг нее по-прежнему оставалась сетка грунтовых дорог. Новые здания вдоль магистрали возводили из шлакоблоков, а вот на окраинах города люди все еще использовали для строительства сырцовые кирпичи. На повороте мы увидели, что в конце улицы извивается высоченный пылевой вихрь. «Торнадо», – прокомментировал происходящее мой гид Сарсенбай. Земля была живой и вздымалась.
Пыль в воздухе – это цемент, песок, соль, пестициды и удобрения. Ветры способны донести ее отсюда аж до Гренландии или Японии[370]. Я приехала ровно за этим, но все же обстановка меня пугала. Город не был похож на город. Здания стояли вдали от дороги почти без каких-либо заметных вывесок. По улицам не пройтись: воздух, полный строительной пыли, нагрелся до 38 °C.
До этого я каждый день очень много гуляла. Я исходила Ташкент и Самарканд, через который когда-то пролегал Великий шелковый путь, чтобы прочувствовать эти места. Я гуляла и по новым районам, и по традиционным кварталам с высокими стенами, где заглядывала во дворы с тутовыми деревьями и бассейнами сквозь открытые ворота. В Нукусе, столице Каракалпакстана на западе Узбекистана, я чувствовала себя несколько не в своей тарелке. Петляла от одного банка к другому, пытаясь найти обменный пункт (нужны были доллары, чтобы заплатить водителю и гиду-переводчику), но никто из прохожих, к которым я обращалась, меня не понимал. Возвращаясь в хостел с 700 долларами в кошельке, я осознавала, что несу здешнюю зарплату за полгода. Если бы вместо долларов были узбекские сумы, получилась бы шестидюймовая стопка[371].
Здесь же, в Муйнаке, я увидела то, с чем раньше никогда не сталкивалась. Здание, в котором находилась моя гостиница, было построено плохо, как и почти все в городе. Часть коридора оказалась недоступной: сторону гостиницы, закрытую пленкой, еще не доделали. В туалете не доложили плитку, ну а та, которую положить успели, была забрызгана краской. Обои с витиеватым узором кончились посреди комнаты – дальше поклеили немного другие. Но не все так уж печально: душ работал как надо, а кровати были чистыми, хоть и с тонкими матрасами. Плюс я захватила с собой печенье на случай, если не смогу раздобыть еду. Так что я засела в комнате: читала, писала, редактировала фотографии и уговаривала себя остаться на техно-фестиваль. Вообще-то я приехала именно ради него, но все равно нервничала и сомневалась. Чтобы успокоиться, я стала повторять мантру моего хорошего друга: «Интересно – это не всегда весело». Даже если фестиваль получится нелепым или вовсе окажется пустышкой вроде Fyre[372], я в любом случае должна рассказать эту историю.
Центральная Азия – огромная территория с горами, речными долинами и пустынями. Ее площадь – 4 млн квадратных километров. Это чуть меньше половины Китая или США. Она простирается от берегов Каспийского моря до пустыни Такла-Макан на западе Китая и от окраин Сибири до границ Ирана и Афганистана. Это самое сердце азиатского континента. А Узбекистан – одна из двух стран мира (вторая – Лихтенштейн), которые не только не имеют выхода к морю, но и окружены исключительно государствами, также не имеющими выхода к морю. Держа это в уме, нетрудно представить важность Аральского моря и рек, его питавших.
Южнее Аральского моря – река Амударья. Древние греки и римляне знали ее как Окс, а арабы через тысячу лет назвали Джейхун в честь одной из рек рая. Притоки Амударьи берут начало в горных хребтах Тянь-Шаня и Памиро-Алая, а затем орошают пустыни Туркменистана и превращаются в дельту у границы с Узбекистаном и исторического города Хива, через который пролегал Великий шелковый путь. Отсюда Амударья течет еще 220 миль[373] на северо-запад и впадает с юга в то, что осталось от Аральского моря, у некогда прибрежного Муйнака. (Другая река, Сырдарья, течет из Казахстана и питает море с севера.) Аральское море, или Арал (что означает «остров»), назвали в честь тысяч крошечных островов, выступающих из вечно подвижного ила.
При взгляде сверху – с самолета или со спутника – регион смотрится самым настоящим оазисом, темно-зеленым фрактальным чернильным пятном, растекающимся среди бледно-желтых пустынных песков. Вода несет жизнь. В районе дельты это происходит до сих пор: река все еще течет вплоть до Муйнака – но не дальше. Она обильно питает хлопок (для роста узбекского хлопка требуется от 1 до 1,2 метра воды в год), рисовые поля и бахчевые растения [374].
Представьте поле, где воды по пояс, и поймете суть проблемы: здесь тысячелетиями применяли простые и неэффективные методы орошения – бороздковый полив и полив затоплением. В Москве не видели причин вкладываться во что-то более эффективное – например, в подземные капельные трубки или разбрызгиватели с центральным шарниром, которые используются на хлопковых фермах в пустынях Америки: рабочая сила для рытья новых каналов была дешевой или вовсе бесплатной, если иметь в виду заключенных ГУЛАГа. Только этого все равно было мало. Среднее количество осадков в Нукусе – всего 109 миллиметров в год. Это лишь десятая часть высоты, необходимой хлопку. Чтобы компенсировать недостаток, из Амударьи и глубоких запасов подземных вод стали добывать до 62 кубических километров в воды в год (этого объема хватит, чтобы затопить весь Большой Лондон на 40 метров) и направлять на орошение посевов через сеть бесчисленных каналов [375]. Но на 40-градусной жаре вода испаряется, оставляя после себя ил, соль и загрязняющие вещества.
Арал – бессточный бассейн, как и многие места, о которых говорится в этой книге, например, озера Солтон-Си и Оуэнс в Калифорнии. Бессточные бассейны – это низменные впадины, куда вода поступает из рек и ручьев, но не вытекает и не достигает океана. Вместо этого реки разливаются в широкие дельты и образуют озера с болотами, где вода просто испаряется под жарким континентальным солнцем. Дельта Окаванго в Ботсване – пожалуй, самая известная и красивая, поскольку благодаря ежегодному затоплению ее широких травянистых равнин создается богатая среда для обитания диких животных – от гиппопотамов и крокодилов до львов, жирафов и странных полуводных антилоп. Но это, скорее, исключение. В основном бессточные бассейны – куда более мрачные и пыльные места. Реки переносят эродированную почву и наносы вниз по течению, но в случае с бессточными бассейнами все это не достигает океана, а оседает на суше. В результате получается ил, который может быть очень плодородным. Именно поэтому регион дельты Амударьи тысячи лет оставался оазисом. Но есть нюанс: эти осадочные частицы очень малы и легко подхватываются ветром, а потому становятся свирепым источником пыли.
В середине девяностых, будучи еще маленькой, я корпела над атласами, чтобы выяснить, что находится к востоку от Средиземного моря. Узнала: сначала Черное море, потом – Каспийское, затем – Аральское, бледно-голубая капля посреди континента. Вот только воды в последнем не было уже тогда.
Аральское море начало высыхать в 1960-е годы, а уже к началу 1980-х годов рядом с Муйнаком образовались пыльные дюны Аралкума. Но процессы на самом деле наметились еще веком ранее, когда Российская империя завоевала регион, тогда известный как Туркестан. Войска пришли с севера и в 1873 году захватили Хивинское ханство, которым тогда управляли потомки Чингисхана. Аральское море стало крупнейшим озером в Российской империи.
В 1882 году пионер русской климатологии Александр Воейков призвал его уничтожить. «Существование Аральского моря в его нынешних границах – свидетельство нашей отсталости и неспособности использовать такое количество текущей воды и плодородного ила, которое несут реки Аму и Сыр», – писал он в географическом отчете о реках России [376]. Допустим, зимой, когда Амударья не нужна для орошения, еще можно позволить ей течь в Аральское море, но летом она необходима для питания хлопковых и рисовых полей. А они, в свою очередь, нужны для развития империи и устранения зависимости от американского импорта. Воейков понимал, что в результате вмешательства упадет уровень воды в Аральском море, но игнорировал потенциальные последствия, хоть и был ведущей фигурой на научных дебатах о влиянии человеческой деятельности на климат. В ином случае карта сегодня могла бы выглядеть по-другому.
Дальнейшее расширение ирригации, возможно, было относительно бессистемным и малоинтенсивным, однако оно важно, поскольку и видение, и геополитическая динамика, установившиеся в конце XIX века, сохранились и при советской власти, хотя системы правления сильно отличались. И при царях, и при социализме Россия оставалась империалистической. Центральная Азия в любом случае не была наравне с Москвой и Санкт-Петербургом. Она, скорее, походила на колонию вроде Французской Северной Африки или Британской Индии из-за огромных расстояний и культурных различий. Приаралье было периферийным вдвойне – по отношению не только к Москве, но и к Ташкенту, по сравнению с которым тоже смотрелось малонаселенным захолустьем. Соответственно, его рассматривали исключительно как землю, которую можно эксплуатировать, – прямо как долину Оуэнс.
После Гражданской войны в России Америка сократила экспорт. Россия подхватила «хлопковую лихорадку»: там пытались компенсировать потери. Приоритетом стало восстановление производства в Туркестане. ЦК велел сделать хлопок главной культурой во всех совхозах и колхозах, которые могли его выращивать [377]. Сталин продолжил эту политику. С каждой из его пятилеток ставились все более высокие цели – и всего за 10 лет производство хлопка увеличилось в три с лишним раза. «К 1940 году ленинская концепция “обязательного севооборота” навсегда исчезла из лексикона послушного узбекского земледельца, – пишет экономист Владимир Зуев. – И никто не думал о воде: сколько ее надо, как ее можно и нужно использовать, как поливать и с какой целью». Сады и виноградники выкорчевали, а пастбища уничтожили, чтобы лучшая почва служила для выращивания хлопка. Ирригационные каналы рыли, не задумываясь о минимизации потерь из-за испарения или отводе использованной воды с полей. Земля стала заболоченной и загрязнилась пестицидными стоками из шести стран Центральной Азии, расположенных выше по течению. Почва и само Аральское море начали наполняться солью.
За разрушительной Второй мировой войной последовала другая катастрофа. Недостаточные инвестиции СССР в сельское хозяйство во время войны в сочетании с масштабными засухами привели к тому, что более миллиона человек от Украины до Казахстана умерли от голода. В ответ на это Сталин провозгласил Великий план преобразования природы.
Окружающая среда больше не должна была препятствовать прогрессу. «Мы не можем мириться с тем, что многоводная Амударья без пользы несет свои воды в Аральское море», – заявил первый секретарь ЦК КП(б) Узбекистана Юсупов, вторя московской доктрине и словам климатолога Воейкова шестидесятилетней давности. Реки должны стать производительными машинами: плотины будут генерировать гидроэлектроэнергию, а каналы и водохранилища – орошать посевы для увеличения урожайности. Планировалось высадить 70 тыс. километров лесных полос, чтобы защитить европейские фермы от страшных ветров из Центральной Азии. Так же десятью годами ранее в США действовал Рузвельт, чтобы помочь стране оправиться от Пыльного котла. Сталинская мотивация, однако, была скорее романтической, прометеевской, нежели технократической, утверждает историк окружающей среды Стивен Брейн. Целью было не возвращение ландшафтам их естественной формы или предполагаемого первозданного состояния, а создание «улучшенной природы»[378].
Работы начались с одного из крупнейших в мире оросительных каналов – Главного Туркменского канала, отводящего воду из Амударьи по древнему, высохшему руслу реки Узбой, по которому она до этого дважды впадала в Каспийское море. Как и при большинстве «Великих строек коммунизма», трудиться принуждали заключенных ГУЛАГа, а десятки тысяч жителей местных деревень насильно переселили. Пустыня Каракум должна была расцвести – и этого надо было добиться любой ценой. Вода могла открыть огромные новые участки земли для сельского хозяйства. Расширилось бы производство хлопка, стало бы возможным судоходство. Но требовалось огромное количество воды. Да, канал мог переносить около 15 кубических километров в год и отводить четверть стока Амударьи, однако сооружение не было облицовано. То есть мало того что испарится значительная часть воды, бегущей 1,4 километров под палящим пустынным солнцем: еще больше воды просочится и уйдет в песок. Иначе говоря, проект с самого начала был провальным.
Тем не менее некоторое время казалось, что задумка может сработать. Как и после катастрофы Пыльного котла в США в 1930-е годы, огромный экологический ущерб от такого стремления к экономическому росту несколько лет скрывался благоприятными погодными условиями. В 1950-е годы водосборный бассейн Амударьи был обильнее обычного, а еще благодаря расширению ирригации из водохранилищ испарялось меньше воды. В результате уровень воды в Аральском море оставался прежним. А вот государственные цели по выращиванию хлопка становились все выше.
Юсупов поклялся Сталину, что к 1953 году производство хлопка достигнет 2,4 млн тонн в год. Потом Сталина сменил Хрущев и потребовал к 1960 году выйти на 3 млн тонн в год. По оценкам Академии наук Узбекской ССР, 20 млн гектаров земли были потенциально пригодны для орошения, но до сих пор орошалось только 4 млн. Какие перспективы, а! В оборот пустили еще больше земли – и в 1964-м (год смещения Хрущева) собрали 4 млн тонн хлопка.
Генсек новый, план – прежний. Преемник Хрущева Брежнев заявил, что «белое золото создают золотые руки», и поставил перед Узбекистаном цель производить 5–6 млн тонн хлопка-сырца любыми средствами. В 1977 году был пик – 5,7 млн тонн. Ландшафт стал монокультурным. Везде, где только можно было выращивать хлопок, этим занимались. Землю, очевидно непригодную для выращивания хлопка (землю, которая не дренировалась и была полна солей, а также почву с высоким содержанием гипса – минерала, который хлопок не переносит), все равно тоже орошали. Так без надобности осушали реку, поскольку в указах сверху не учитывалась реальность на местах. Людей, занимавшихся сельским хозяйством и живших в построенных из глины деревнях-кишлаках, традиционных местах зимовки с полукочевых времен, принудительно переселяли для работы на более крупные центральные фермы. Привычный образ жизни был утрачен навсегда. А каждый сентябрь сотни тысяч человек (особенно студентов и детей, чьи ручки считались более ловкими и способными аккуратно собирать хлопковые «коробочки» с каждого растения) отправляли в поля на ежедневный изнурительный труд – и такая практика не полностью искоренена до сих пор.
Цель Брежнева в 6 млн тонн так и не была достигнута, потому что достичь ее было невозможно.
Уровень воды в Арале стал падать в 1960 году. В том десятилетии он в среднем снижался на 22 сантиметра в год, поскольку из водоема испарялось больше воды, чем поступало от питающих его рек. В 1970-е годы, когда кардинально расширилось орошение, уровень становился ниже уже на 58 сантиметров в год, а в 1980-е годы – и вовсе на 6 сантиметров в год. Береговая линия заметно отступила. Ежегодно открывались сотни тысяч гектаров морского дна и подвергались воздействию ветров.
С конца 1970-х годов вода вообще перестала поступать в Аральское море из Сырдарьи на севере, а в 1980-е годы стал нестабильным приток воды из Амударьи. За три года река полностью покрылась илистыми и тростниковыми зарослями. Арал разделился на две части: на небольшое северное море и более крупный южный Арал. Обратно они так больше и не соединились. Более того, впоследствии южное море тоже разделилось на две доли, напоминающие пару легких. Самая восточная доля полностью высохла в 2009 году. В некоторые времена года вода возвращается – но это уже мерцающая соленая лужа, никак не море. Девяносто процентов четвертого по величине озера мира испарились. Социализм в Советском Союзе добился того же, что и капитализм на высокогорных равнинах Америки: вызвал огромную катастрофу в виде миллиардов крошечных пылинок путем терраформирования планеты в геологических масштабах. Я пишу о современности, чтобы было слово для обозначения высокомерия, из-за которого такое стало возможным.
Том Бисселл, волонтер Корпуса мира США и журналист, находился в Каракалпакстане в конце 1990-х годов, когда море еще не стало исключительно воспоминанием стариков. Он рассказывал, как рыбаки в Муйнаке «гнались за морем», когда оно отступало от города, и рыли каналы, чтобы добираться до все более далеких вод и дальше зарабатывать на жизнь. В 1986 году вся местная рыба вымерла. Рыбаки бросили лодки ржаветь.
«Я понял, что не хочется даже думать о том, что чувствовали по дороге домой эти храбрые, введенные в заблуждение люди в тот день, когда они осознали, что все кончено», – пишет Том.
Я приехала в Узбекистан, чтобы увидеть уже не существующее море.
Перед вылетом в Ташкент – столицу страны – я положила в 25-литровый рюкзак книгу Уильяма Эткинса о пустынях и книгу Роберта Байрона «Дорога в Оксиану». А еще платье и две пары накладных ресниц – это для фестиваля. Несколько дней я провела в Самарканде. Там я любовалась лазурью, купольными мечетями и сверкающими золотыми мавзолеями. Это наследие Тимура, или Тамерлана, – жившего в XIV веке самопровозглашенного наследника Чингисхана и последнего из кочевников-завоевателей евразийской степи, который называл себя «Мечом Ислама». Из Самарканда я на ночном поезде поехала на запад – в Нукус, главный город Каракалпакстана.
Мы сели на поезд в десять вечера. Сверяюсь с билетом: вагон 6, место 24. Верхняя полка – отлично! В купе со мной два узбека. Они уже крепко спят. Застилаю постель и быстро отключаюсь под стук колес.
Просыпаюсь примерно в полседьмого утра и вижу в окне богатый зеленый пейзаж. Железная дорога проходит над рекой Амударья. Земли вокруг нее пышут плодородием. Видны и прямоугольные домишки из сырцового кирпича с плоскими крышами и балками, торчащими из глиняной штукатурки, и более современные дома, обшитые гофрированной сталью. Неуклюжие веранды построены из доступной местной древесины и покрыты тростником из реки. Это и стойла для животных, и места, где можно отдохнуть в тени от работы в полях. Около каждого дома есть сад. Там – высокая кукуруза, фруктовые деревья и ореховые кусты. Виднеются небольшие рисовые поля. Еще я замечаю повозки с ослами, а вот тракторы и другие следы механизации почти не встречаются. Каждая ферма окружена высокими тополями. Они обозначают границу и защищают от ветров.
Мои соседи по купе завтракают и предлагают мне хлеба. Я поначалу стесняюсь, но все же спускаюсь и составляю им компанию, потому что знаю, что узбеки очень гостеприимны. Затем мне предлагают зеленый чай с сахаром и кофе (тоже сладкий) – а я в ответ делюсь булочками с корицей и маком, купленными на вокзале Самарканда. Они почти не знают английский, я еще хуже знаю русский – но мы пытаемся пообщаться. Мои попутчики выясняют, что я туристка и что я собираюсь посетить Нукус, Муйнак и Аральское море. А потом один из них – машинист в Кунгироте, городе в конце маршрута, – спрашивает, кем я работаю. И тут возникает пауза. Как мне объяснить, что я – интернет-исследователь? Во всей Великобритании-то мало кто понимает, что это за работа такая. Тут – тем более. Поэтому я просто отвечаю, что занимаюсь бизнесом. «А, бизниз», – кивают они.
Больше всего их интересуют мои семейные отношения: замужем ли я, кто мои родители, есть ли у меня братья или сестры? Я показываю фотографию отца, собирающего ежевику в сельской местности Сассекса, они в ответ – своих детей.
После завтрака я стою в коридоре поезда и смотрю в окно. Мимо снуют продавцы, торгующие всякой всячиной: едой, электроникой и китайскими наручными часами, украшениями. Рядом стоят солдаты в пустынном камуфляже. Маленькая девочка с косичками улыбается мне, а затем, внезапно смутившись, прячется обратно в купе.
В какой-то момент около Картаубе богатый речной пейзаж сменяется полупустыней. Это мы проезжаем Кызылкум – «красные пески» к востоку от Арала. Из голой почвы торчат короткие кустарники. Высохшие колосья напоминают перевернутые щеточки для чистки бутылок. Вдали пасется стадо черно-белых овец, у телефонного столба одиноко стоит дикая лошадь. Под кустарниками пролегают русла высохших ручьев, а еще живые ручьи прорезают в песке каньоны. Я снова в пустыне – и я рада такому возвращению.
В Нукусе заказываю машину и прошу водителя отвезти меня на север: хочу посмотреть, что осталось от Аральского моря – и как выглядят места, откуда исчезла вода. Найти машину оказалось на удивление легко, поскольку в регионе появляются зачатки туризма. Большинство гостей просто едут на автобусе или автомобиле до Муйнака, чтобы посмотреть на заброшенные корабли и сходить в музей Аральского моря, и возвращается в тот же день. Но некоторые просят отвезти их еще дальше – до самого моря. На мою просьбу откликнулся предприимчивый мужчина по имени Тазабай. Он управляет в Нукусе гостевым домом Besqala и возит туристов на север до основанного им же юрточного лагеря, откуда открывается вид на останки западного моря. Дорога занимает 300 километров. Я прошу показать мне как можно больше – а Тазабай только и рад.
Мне хочется выяснить, можно ли внести этот регион в международный реестр туризма, много ли тех, кто может захотеть увидеть этот сложный ландшафт. А что с историческими турами? Проблема в том, что тут нет архитектурного разнообразия городов Великого шелкового пути – разве что несколько разрушающихся крепостей и одинокий караван-сарай. Зато водно-болотные угодья на озере Судочье в дельте Амударьи могут открыть возможности для экотуризма. Они находятся на центральноазиатском пути перелетных птиц. Каждую весну на озере царит биоразнообразие: собираются около двухсот видов птиц – от фламинго до таких экземпляров, как кудрявый пеликан и тонкоклювый кроншнеп. Но на самом деле главная фишка в том, что сюда непросто добраться. Путешественники в гостевом доме рассказывают мне, что приехали во многом потому, что сюда редко кто приезжает.
Мой проводник по Аралкуму – человек по имени Сарсенбай. Он местный («сельский парень», как сам представляется), родился в маленьком городке примерно в 70 километрах от Нукуса. На картах Google он показывает мне, где живет его мать. Сарсенбай купил здесь участок земли и надеется построить дом. Он изучал английский в местном университете, потому что хотел стать учителем, но не сложилось, и теперь он работает гидом весной, летом и осенью. Работа нестабильная, и Сарсенбай подумывает открыть собственное туристическое агентство – а потому очень услужлив на протяжении всей поездки. Заботливо уточняет, хватает ли мне воды, не холодно и не жарко ли мне, а каждый раз, когда я достаю фотоаппарат, спрашивает, не нужно ли остановить машину. Что снимаю я, снимает и он, потому что вид явно заинтересует и других туристов, поэтому стоит разместить фото на сайте, который Сарсенбай недавно открыл. Когда я использую незнакомое английское слово, он просит дать ему определение, а потом мы его отрабатываем. Так Сарсенбай освоил пять новых слов за три дня.
Из Нукуса мы едем до мавзолея, древнего форта, а потом до плато Устюрт на север, чтобы посмотреть, что осталось от моря. Плато Устюрт – это 200 тыс. квадратных километров мела и известняка, ландшафт разного цвета, от глиняного и хаки до палевого и охры. Дорог на западном берегу Аральского моря нет, поэтому мы едем на пикапе Toyota Hilux по грунту со скоростью 80 километров в час, поднимая длиннющий шлейф пыли. Колеи переплетаются, но наш водитель Макс четко знает, куда ехать. Ему не надо ни карты, ни компаса, ни GPS-навигатора.
Над низкой бурой растительностью на вершине плато взлетают птицы. Они тоже в основном бурые, потому что здесь все такое: растения, замершие между жизнью и смертью, почва, земля, которая поднимается в воздух, старые казахские могилы, показывающие, где раньше проходили торговые пути, которые соединялись с Великим шелковым путем южнее, у города Кёнеургенч, теперь безводного и заброшенного. Только небо над нами голубое и, конечно, безоблачное. Впереди – зазубренный край скалы, под которой находится бывшая кромка моря.
Я наконец вижу то, ради чего приехала.
Наступает светло-золотистый закат. Тени удлиняются над кустарниками и дюнами. Минеральные отложения окрашивают почву в кремовый и охристый цвета. Море яркое, насыщенного персидского синего цвета. Выглядит почти нереально – словно это ребенок нарисовал, каким должно быть море. Вдалеке вижу берег. Западный Арал – все, что осталось от моря в Узбекистане, – всего лишь около 20 километров шириной.
Аральское море ужасно воняет. Оно очень соленое, но тут совсем не ощущается озоновой свежести, свойственной океанам. Воздух у воды тяжелый и странно пахнет – чем-то вроде как съедобным и сладковатым. Будто бы жареной лапшой, которая слишком долго пролежала на солнце. Глубины загрязнены сероводородом, из-за которого так воняют тухлые яйца. Я стою по щиколотку в мелкой, липкой грязи на берегу и чувствую, что она слишком уж меня отталкивает, чтобы пойти поплавать.
Море – зеркало. Оно меняется в зависимости от цвета неба. На рассвете розоватое, а уже через несколько минут – серебристо-белое. По утрам оно такое же синее, как небо. Границы между ними стираются, и кажется, будто бы море исчезло. Сарсенбай говорит, что видел его черным во время бурь.
На следующее утро мне предлагают снова спуститься к воде, но я отказываюсь. Да, я приехала в Узбекистан, чтобы рассмотреть то, что раньше было морем, но поняла, что делать это проще на расстоянии – с точки, где море не кажется просто печальным, вонючим, мертвым местом. Оттуда, где у края плато парят беркуты, охотясь на мышей и сусликов. Те прячутся в саксаулах и других любящих соль кустарниках, которые метр за метр отвоевывают себе землю по мере отступления воды.
Пейзаж кажется разрушенным и минималистичным, но в то же время он живой и даже динамичный. Когда мы идем к каньонам, Сарсенбай предупреждает о диких кабанах, а когда я на рассвете спускаюсь к берегу Аральского моря – о диких собаках. В долине внизу щебечут невидимые птицы. Рядом кружит стрекоза. Ее тело отливает металлическим зеленым цветом, а двойные крылья жужжат, словно роторы. Порхают бабочки – голубые, черепаховые, черно-белые, ярко-оранжевые. Каждую весну пустыни в Узбекистане краснеют от цветения мака. Несколько дней красные пески Кызылкума вдвойне оправдывают свое название. Должно быть, это очень зрелищно. Но сейчас я вижу только остатки – семенные коробочки. А еще я вижу норы в земле, где днем скрываются от жары и спят мелкие млекопитающие. Сарсенбай рассказывал, что его предки охотились на оленей и теперь уже вымерших каспийских тигров. Сейчас тут, конечно, не такая богатая фауна, но это все равно ни в коем случае не мертвое место – еще и потому, что весь регион усеян древними крепостями и затерянными городами, напоминающими о неумолимости песка и времени.
Мы остановились у Гьяур-Калы, зороастрийской крепости IV века до н. э., построенной из сырцового кирпича на вершине холма. На холме напротив – кладбище Миздакхан. Согласно зороастрийской традиции, здесь был похоронен Гайомарт – первый человек и отец человечества. Его мавзолей представляет собой огромные Мировые часы. Кирпичные стены разрушенного здания возвышаются на 8–10 метров. По ним бегут трещины. Потолок уже обрушился, но арки, которые его когда-то подпирали, еще держатся. Сарсенбай рассказал, что каждый год от руин отваливается по кирпичу – это обратный отсчет до конца света.
«Главная проблема – это пыль», – говорил Отабек. Неумолимая, соленая пыль, которая «оседает в западном Казахстане, в Каракалпакстане и в Туркменистане, а также летит в прикаспийские страны».
Она везде.
В 1975 году советские космонавты сообщили о мощных пыльных бурях, обрушившихся на обнажившееся морское дно в юго-восточной части Аральского моря. К тому времени уровень воды упал на 5 метров – открылись песчаные отложения, которые складывались тысячи лет. Без растительной жизни, способной стабилизировать эти отложения, девственная поверхность была уязвимой для ветра. А в этой части света прямо из сибирской степи дует сильный ветер. Под его безжалостным напором создается новый ландшафт – эоловый пейзаж. Песок образует серповидные дюны, которые постоянно перемещаются – их называют барханами [379]. Мелкие частицы поднимаются высоко и могут улетать на сотни километров. Чем меньше становилось море, тем больше обнажалось земли – и тем страшнее становилась пыль.
Ежегодно с песков Арала сдувается от 43 до 140 млн тонн пыли [380]. Ветры со скоростью 70 километров в час и выше вызывают сильнейшие пыльные бури на северной, казахстанской стороне. На станции мониторинга под названием Уялы (к счастью, необитаемой) пыльные бури наблюдались 84 дня в году. На юге тоже не все гладко. На Муйнак обрушивается 11 бурь в год, на Нукус – 20[381]. Раз в месяц или даже чаще людям приходится разбегаться по домам, когда грязевое цунами заслоняет солнце и делает едким уличный воздух.
Ветер, разумеется, подхватывает со дна Арала не только песчинки, но и все остальное. Когда море еще было морем, в нем «содержалось 10 млрд тонн растворенных солей», – сообщает географ Питер Миклин[382]. Вода представляла собой токсичный суп, состоящий не только из хлорида натрия (основного компонента морской соли), но также из сульфатов и карбонатов – гербицидов, пестицидов и удобрений, которые десятилетиями стекали в Арал с заболоченных хлопковых полей и там копились. Когда море высохло, все эти токсины остались – но уже в виде пыли.
В народе эту соляную пыль называют «высохшими слезами Арала». Соль разносится ветром, осаждается после дождя, поднимается из заболоченной земли и покрывает почву мертвой белой коркой. Она не позволяет растениям принести жизнь в новые пески. Она летит на юг над полями и садами дельты Амударьи и отравляет там хлопок, рис и кормовые угодья. Она вредит животным, которые поедают эти растения, а также приводит к коротким замыканиям и возгораниям линий электропередач.
Для людей, сами понимаете, она тоже не очень полезна.
Когда отравляется земля, отравляются и люди на ней.
Семьдесят процентов женщин репродуктивного возраста, живших в этом регионе в 1970-е и 1980-е годы, страдали анемией. Риск смерти при родах у них был втрое выше, чем у женщин на остальной территории СССР. Их дети сталкивались с многочисленными угрозами здоровью: рождались с аномалиями и рисковали подхватить инфекционные и паразитарные болезни (такие как брюшной тиф и вирусный гепатит). А еще из-за каждодневного вдыхания пыли у них могли развиться хронический бронхит и другие респираторные заболевания. Дети недостаточно ели, росли с анемией, рахитом и задержками развития. Да, они жили в оазисе, но пастбища и сенокосы, где раньше питался скот (источник мяса и молока), забрали под выращивание хлопка. Регион больше не мог себя прокормить. Дефицит белка ослабил иммунную систему людей и повысил их уязвимость к болезням, передающимся через воду и воздух[383].
Со временем все, что распылялось на хлопковые поля, попадает в тела людей. А на хлопковые поля много чего распыляли. Монокультурное сельское хозяйство требует массового применения средств борьбы с сорняками и пестицидов, поскольку этим несбалансированным экосистемам не хватает как естественной устойчивости к болезням, так и насекомых, которые помогают держать болезни под контролем. Севооборот отменили, чтобы выполнять постоянно растущие цели Москвы по производству хлопка. Это привело к истощению почвы и необходимости крупномасштабного применения удобрений, в 10–15 раз превышающего предполагаемый лимит СССР. При паводковом орошении все эти химикаты смываются с полей, то есть для поддержания производства нужно применять еще больше химикатов. ДДТ, бутифос, гексахлоран, линдан – все эти химические агроинновации XX века очень стабильны и надолго сохраняются в ландшафте (и в организме). Советский Союз рухнул, а они остались.
Во взрослом возрасте они способны привести к раку печени, пищевода и пищеварительной системы. В этом регионе люди в шесть раз чаще страдают от нефролитиаза и других заболеваний почек. Организм пытается отфильтровать загрязняющие вещества, которые проникают в него с водой и воздухом, но безуспешно. Исследования волос показывают высокий уровень тяжелых металлов, таких как свинец, кадмий и молибден, которые подавляют способность организма вырабатывать клетки крови, задерживают развитие центральной нервной системы и вызывают поражения почек, костей и кожи.
Советский Союз исчез, море – тоже, но это никак не помогло остановить ни пыль, ни кризис здравоохранения. Трое из четырех местных жителей больны. «Белое золото» принесло в регион «белую смерть»: в начале 2000-х годов уровень заболеваемости туберкулезом в Муйнаке был одним из самых высоких в мире[384]. Приехали «Врачи без границ» – организации, которая обычно действует только в зонах боевых действий. А люди стали уезжать.
В 1950-е годы вылов рыбы в Арале составлял 44 тыс. тонн. С исчезновением воды он сократился до нуля. Шестьдесят тысяч человек потеряли работу. Рыбацкие деревни опустели, а население Муйнака упало с 30 тыс. до примерно 10. Уехать за границу было непросто: требовалась выездная виза. Те, у кого были деньги или связи, пытались получить визу за взятку. Русские, когда-то поселившиеся в этом регионе, репатриировались. Многие каракалпаки направились на север – в Казахстан, который в лингвистическом и культурном плане им ближе Узбекистана. Кроме того в Аральске было море – то есть, возможно, шанс и дальше вести знакомый образ жизни.
«Я волнуюсь за будущее своего народа», – сказал мне Сарсенбай. Его беспокоит, что Каракалпакстан теряет идентичность. Молодежь хочет уехать, в идеале – учиться в Англию. Самые популярные направления – юриспруденция и международные отношения. По возвращении домой молодые люди рассчитывают занимать государственные должности. В молодости сам Сарсенбай тоже надеялся учиться за рубежом, но разрешение на выезд досталось кому-то со связями получше. В итоге он – в Нукусе: читает старые каракалпакские рассказы и мифы и показывает путешественникам мавзолеи и могилы своих предков.
Сарсенбай, как и все, обрадовался, что новый президент стал инвестировать в регион и занялся его модернизацией, что про Каракалпакстан больше не забывают. Однако он, похоже, не считает, что эти перемены к лучшему. «Раньше тут хорошо жилось», – говорит он: люди рыбачили и охотились на оленей, климат благодаря воде был мягче, солнце было не таким палящим, а ветры – не такими злыми. А у модернизации свои минусы. Когда в Муйнаке появились мобильные телефоны, все «разленились», недоволен Сарсенбай. Теперь созваниваются и переписываются, а в гости больше не ходят.
Аральское море Сарсенбай не застал: оно высохло еще за 10 лет до его рождения. Старики тоскуют, говорит он, по жизни, которой больше нет. Но сам Сарсенбай тоже грустит. Он тоже потерял нечто незаменимое.
Добыча в регионе продолжается – просто теперь выкачивают не воду, а газ.
Мы въезжаем в Муйнак с северо-запада, пересекая то, что когда-то было морем. Спускаемся по бездорожью плато Устюрт на 100 метров вниз, а потом едем два часа (где-то сотню километров) по потрескавшейся глине морского дна. Теперь тут – саксауловый лес: кругом до горизонта жесткие, солеустойчивые кустарники. Под ними расстилаются почвопокровные растения с блестящими листьями. Выходим из машины – ни звука. Только под ногами хрустят морские ракушки. Они выглядят так, будто бы их принесло сюда приливом этим утром. Я пытаюсь задержать дыхание, чтобы прислушаться к тишине.
Вдалеке виднеется газоперерабатывающий завод – новый индустриальный стальной гигант. Он словно инопланетный корабль, который приземлился в пустыне там, где раньше была вода. Государственная нефтегазовая компания «Узбекнефтегаз» обеспечивает 15 % ВВП и хочет стать следующей Shell или BP; Узбекистан – 14-я страна мира по производству газа. В 2014 году там переработали 62 млрд кубометров газа. Большую часть использовали внутри страны, но основная цель – экспорт. Проезжая по плато, мы видели недавно проложенные трубопроводы, по которым газ поступает в Казахстан и Россию. В сотне километров вокруг другого газового завода нет ничего, что было бы обозначено на карте значком или хотя бы закорючкой. Тем не менее в местном рабочем поселке живут десятки или даже сотни его сотрудников. Там – дома из железобетонных панелей, несколько деревьев, игровая площадка, школа. Я попыталась представить, каково ребенку расти в этом де-факто рабочем лагере на плоской, безжизненной равнине. Мимо прошли верблюды – фрагмент кочевого прошлого.
Это новый Шелковый путь, северное сухопутное ответвление китайской инициативы «Один пояс, один путь» (ОПОП). Когда я писала эти строки, Китайская национальная нефтегазовая корпорация заключила соглашение о партнерстве с целью интеграции газопровода Узбекистана в центральноазиатский трубопровод, который проходит из Туркменистана в Синьцзян. Тем не менее Китаю приходится конкурировать за доступ к этому ископаемому богатству с Кореей. В результате сотрудничества «Узбекнефтегаза» с тремя корейскими корпорациями на плато появился газохимический комплекс Uz-Kor. Это проект стоимостью 3,9 млрд долларов, направленный на повышение добавленной стоимости при производстве углеводородов. Теперь в Узбекистане вместо экспорта природного газа на переработку делают полиэтилен и полипропиленовые пластики. Вот что значит модернизация сегодня: смену одной экологической катастрофы на другую. Да, создаются рабочие места, в которых остро нуждается регион, но деньги при этом остаются там, где и всегда – в метрополии.
Мне говорят прекратить фотографировать: местная инфраструктура – вопрос госбезопасности.
Тем временем ходят слухи, что президент хочет превратить Муйнак в центральноазиатский Лас-Вегас. В это трудно поверить, но гости фестиваля из Ташкента уверяют, что это правда. Сложно представить, чтобы это пыльное и заброшенное место стало туристической достопримечательностью. Тем не менее отчасти это уже так. Просто в качестве развлечения тут – катастрофа.
Несколько лет назад десять рыбацких лодок увезли с места, где их выбросило на берег, когда вода отступила, и разместили в своеобразном парке под Аральским мемориалом. Они уже полностью проржавели. Двигателей в них давно нет, их вытащили и сдали на металлолом. Одна из лодок лишилась значительной части корпуса и теперь похожа на китовый скелет. От нее остались только металлические «ребра» да память. Эти лодки указаны во всех путеводителях по Центральной Азии. Именно ради них (да и только) туристы из других стран приезжают в Муйнак. Ржавый металл переливается медно-оранжевым на закатном солнце – получаются очень эффектные фотографии.
Лодочная экспозиция – этакая странная детская площадка для взрослых, где нет никаких указателей или инструкций. Люди просто забираются на лодки и в них садятся. Кажется, что это проявление неуважения, но ровно для этих целей к паре лодок пристроили лестницы. Посетители фестиваля сидят в них часами, пьют пиво и болтают обо всем на свете.
Как туристы, так и местные делают здесь кучу селфи и выкладывают в социальные сети: при золотом свете солнца выходят отличные автопортреты. Некоторые считают такое поведение проявлением нарциссизма. А Calvert Journal в 2019 году писал об этом тренде как о «еще одном примере потворства прихотям катастрофического туризма»[385]. Но я не уверена, что это справедливая оценка.
Тогда же широко обсуждались и фотографии из Чернобыля. Девушка-инфлюенсер позировала там в нижнем белье, приспустив ниже пояса белый защитный комбинезон, и эти изображения вызвали резкое осуждение. «Казалось неправильным переформатировать ужасы в нечто эстетичное, а потом рассчитывать, что люди будут ставить этому лайки, – анализировала скандал обозреватель интернет-культуры Тейлор Лоренц. – Людей так сильно злят [подобные] изображения в том числе <…> из-за разрыва между тем, на что должно быть направлено внимание (Чернобыльская трагедия), и тем, что зрители воспринимают как главный объект на фотографии (позирующий человек)»[386].
Но реальность такова, что люди любят быть в кадре. Они делают селфи у памятника Аральскому морю, чтобы показать, что они там были, и сообщить другим, что это важное место. И тут главное, что люди смотрят, а не отворачиваются. А вот мир отвернулся от Аральской катастрофы. Это ведь дела давно минувших дней, так что в международной прессе регион теперь появляется от силы несколько раз в год. Так что если селфи в ленте помогает узнать, что здесь произошло, не вижу в этом совершенно ничего плохого.
В юрточном лагере у Аральского моря я общаюсь с другим гидом – молодым человеком по имени Ахмед. Он родился и вырос в Муйнаке. Летом Ахмед – гид, а в остальное время – помощник в организации «Врачи без границ». Из чистого любопытства спрашиваю, чем она сейчас занимается. Он объясняет, что программа по борьбе с туберкулезом, которая была актуальна 20 лет назад, закрылась, и теперь у «Врачей без границ», скорее, закулисная роль: они помогают Министерству здравоохранения с обучением и мониторингом. Потом Ахмед рассказывает о местных стандартах утилизации медицинских отходов, и от этих историй волосы встают дыбом.
На следующее утро за завтраком я спрашиваю, что люди в Муйнаке думают о фестивале «Стихия». Ахмед отвечает осторожно и взвешенно. Говорит, что некоторые затею не одобрили. Им не понравился фокус на темной стороне местного прошлого. Критики сомневались, что правильно «веселиться» на таком фоне, и опасались, что фестиваль станет «насмешкой» над катастрофой Аральского моря. Они видели противоречие и даже издевательство в проведении вечеринок на месте трагедии.
А другие люди, добавляет Ахмед, радуются, что здесь проводятся «народные гуляния». Им нравится, что мероприятия привлекают внимание к региону и туристов. Он вспоминает фестиваль еды, который состоялся в Муйнаке несколько лет назад. Там было представлено 99 различных рыбных блюд, прославляющих наследие и культуру региона. И Ахмеду, и Сарсенбаю подобные праздники нравятся больше «Стихии».
Развалившись на топчане с видом на Аральское море, я начинаю испытывать дискомфорт от того, что приехала на фестиваль, который по душе далеко не всем местным. Я могу оправдаться журналистикой, вот только непонятно, где в моем случае проходит грань между ней и туризмом.
Разумеется, техно чуждо подобному месту. Но Отабек, организатор «Стихии», может парировать, что как раз поэтому фестиваль и проводят: техно стремится стать музыкой будущего, а новое всегда кажется странным.
Кроме того, все здесь хотят модернизации региона. А в какой форме – вопрос открытый.
В субботу у меня появляется новая соседка: Mama Snake, диджей из Копенгагена. Мы болтаем весь вечер. Мы ровесницы, у нас похожие политические взгляды и приоритеты, мы обе балансируем между работой и творчеством (она не только диджей, но и врач)[387]. Прогуливаясь на закате по территории фестиваля с пивом в руке, мы с грустью обсуждаем упадок клубной культуры в Лондоне и за его пределами. Заведения закрываются, правила лицензирования ужесточаются. Культурные горизонты целого поколения сужаются до Uber, Netflix и Deliveroo – сервисов, отделяющих нас от города и друг от друга. Я работала с молодежью – кажется, никто из них не знал, какие чудеса способен творить танцпол. И узнавать не хотели.
Мы с ней похожи на парочку продвинутых бабуль, которые ворчат, что современные дети ничего не знают про «Лето любви»[388]. Разговариваем про общность, сопротивление, освобождение. Mama Snake говорит, что теперь она предпочитает выступать в развивающихся странах; местах, где электронная сцена только появляется; где ощущается, что ее выступления действительно что-то значат для людей, а не воспринимаются как фоновая музыка на очередной субботней тусовке. На «Стихию» она приехала с другого мероприятия в Азербайджане.
Настало время ее сета. Я пришла в самый центр танцпола, чтобы оказаться внутри толпы. Энергия здесь немного дикая: местные молодые люди (где-то около тысячи), возможно, никогда раньше не видели и не слышали ничего подобного, и каждый из них так или иначе проверяет границы допустимого. Можно ли девушкам ходить в одном бюстгальтере, танцевать с иностранцами и пить пиво в общественном месте? Зарождающаяся техно-сцена позволяет прощупать, что вообще дозволено танцевальной музыке в Узбекистане – стране, где такой фестиваль просто не мог состояться еще три года назад.
В передней части танцпола в основном парни – молодые люди и подростки. Еще чуть-чуть – и эта мужская энергия выльется в мошпит. Девочки-подростки стоят группами подальше и делают селфи на новые большие китайские телефоны на Android с широкоугольными объективами, где в кадр помещаются сразу три-четыре человека. Зовут фоткаться вместе с ними, хоть мы и не знакомы, – я иду. Снаружи, там, где обрывается фестивальный свет, выстроились полицейские в темно-синей форме. Их трудно разглядеть на фоне ночной пустыни.
И тут в ночи раздаются необыкновенные звуки, а вокруг распространяются вибрации, как от гонга. За диджейский пульт, немного возвышающийся над толпой, встала Mama Snake – блондинка в черном платье-футболке и армейских ботинках. Боже, что это? Ее сет – просто фантастический. Бесконечные органные аккорды сливаются с женским голосом, на который наложен эффект реверберации. Я вроде бы знаю трек, но в то же время не могу назвать – он одновременно арабский и западный. Будто бы это саундтрек к еще не вышедшему сиквелу «Бегущего по лезвию» или «Дюны». Необычная, дерзкая, нарастающая музыка. Mama Snake играет с нами, дразнит толпу. Сам трек очень длинный, и я несколько минут с волнением и предвкушением жду дроп.
Мы с ташкентским любителем техно не можем поверить своим ушам и изумленно переглядываемся. Мы и подумать не могли, что услышим такое из этой потрясающей звуковой системы в этом удивительном месте. Mama Snake у пульта стоит с улыбкой до ушей.
А потом – наконец-то! – происходит дроп, кульминация. Вся площадка просто взрывается от восторга.
После сета я иду за кулисы и, с трудом собирая слова в предложения, делюсь впечатлениями с Mama Snake и Отабеком, который в синей рубашке от Tommy Hilfiger все еще выглядит на удивление опрятно и свежо. Пульт тем временем занимает DJ Sodeyama.
Последний трек – особенный. Это подарок от Эдуарда Артемьева, отца электронной музыки в России (тогда еще СССР) и автора саундтреков ко многим фильмам Тарковского, включая «Сталкер» (1979). Действие фильма происходит в так называемой Зоне – ландшафте с промышленными руинами, где все изменилось после того, как кое-что произошло. Ландшафт этот с тех пор остается нетронутым, хотя в некоторых местах его отвоевывает природа.
Музыка замолкает. Мы, счастливые и восхищенные, слоняемся по дороге под небом, усеянным бесчисленными звездами. Затем раздается крик – и мы несемся в ту сторону. На обочине загораются огромные деревянные буквы S E A («море»). Языки пламени поднимаются высоко и пляшут в ночи. Фанера быстро сгорает – остается только силуэт конструкции. По сути это просто зрелище без особого смысла, но мы все равно никуда не уходим, пока огонь не догорит.
В воскресенье днем я еду с диджеями обратно в Нукус. Водитель опаздывает на несколько часов. «Муйнак!» – восклицаем мы, будто бы этим все объясняется. Здесь все идет не по плану. Пока что.
Отабек решает проблему кучей созвонов, после чего приезжает большой полноприводный внедорожник, который доставит нас в город по старой разбитой советской дороге. Везде ямы да ухабы – то и дело приходится хвататься за потолочные ручки. Затем, неподалеку от города, мы видим первого пылевого дьявола. Потом еще одного. Но самый большой – третий: песчаный вихрь вырастает до километра, а потом рассеивается. Мимо проходит стадо бурых коров, которое тоже поднимает пыль.
Как символично! Глядя на пылевых дьяволов, я размышляю, что в природе трудно найти более зловещие явления. А потом исправляюсь: природа-то тут ни при чем. Эти вихри происходят из-за нас, людей. И происходят давно. Первое письменное свидетельство – трагедия древнегреческого драматурга Софокла «Антигона», написанная примерно в 450 году до н. э.:
Так время шло, пока на небесах Не встало солнце кругом лучезарным И зной не запылал. Но тут внезапно Поднялся вихрь – небесная напасть, Застлал от взоров поле, оборвал Листву лесов равнинных; воздух пылью Наполнился. Зажмурясь, переносим Мы гнев богов…,[389]
Сколько еще страдать Муйнаку?
Наибольший ущерб, как рассказывал Отабек, наносит пыль, которая летит даже в соседние страны. По его словам, правительство страны признает проблему, но просит обсуждать не причины ее возникновения, а способы смягчить или минимизировать урон. «Именно поэтому ООН, по инициативе нашего президента, – общественный деятель Отабек, конечно, отдает должное правителю, – создала фонд по человеческой безопасности для региона Приаралья. Этот фонд тратит много денег на снижение рисков. А один из лучших способов, если не лучший, – это облесение».
Ученые согласны: пыль могут остановить только растения[390]. Корни одного кустарника саксаула способны укрепить 10,6 кубометра почвы, уменьшить ветровую эрозию, стабилизировать песчаные дюны и тем самым улучшить качество воздуха[391]. Эти и другие галофиты (например, солянка) могут расти в таких суровых условиях. Это самый перспективный способ озеленить пустыню.
Сарсенбай, мой гид по Аралкуму, рассказал, что озеленять Арал стали еще в Советском Союзе, сбрасывая семена на пустыню с самолета. Я ничего не нашла об этом в научной литературе, к которой обращалась. К тому же это не очень-то сочетается с тем, что государство десятилетиями отрицало проблему. Но, возможно, ситуация и правда стала меняться в конце 1980-х годов после провозглашения политики гласности. Сброс семян с самолета – одно из возможных объяснений, почему морское дно, по которому мы ехали на юго-западе от плато Устюрт до Муйнака, такое зеленое. И кустарники рассеяны там неравномерно: где-то растут очень плотно, а где-то – в паре метров друг от друга. В то же время я знаю, что такой метод посева обычно неэффективен, ведь семена падают в том числе на бесплодную землю, где растениям тяжело самостоятельно появиться и выжить. Но в любом случае приятно видеть, что в пески возвращается жизнь.
В наши дни Международный фонд спасения Арала и другие учреждения при поддержке глобальных организаций масштабируют процесс облесения. Сегодня это все еще отчасти ручной труд, благодаря чему в бедном регионе появляются рабочие места. Женщины собирают семена саксаула, которые потом выращивают в специальных теплицах. Через год окрепшие кустики пересаживают в дикую природу. По голому солончаку и песку едут тракторы с плугом. На плуге с обеих сторон сидят мужчины и помещают кусты в прорезанные борозды. Тростник срезают с зарослей на водохранилищах и в дельте реки Аму, связывают в пучки и укладывают решетками на барханах для стабилизации блуждающих песков. Песок скапливается и вокруг саксаулов, закрывая стволы сугробами на четверть [392]. По мере того как кустарники достигают зрелости (это занимает примерно 10 лет), ветровой разнос пыли постепенно снижается.
К 2012 году лесами была покрыта уже десятая часть сухого дна Аральского моря – 400 тыс. гектаров. Они, по оценкам специалистов, поглощали 4,6 млн тонн углекислого газа в год. Узбекские ученые-агрономы говорят, что шестилетние плантации снижают скорость ветра на 90 %, а перенос соли и пыли прекращают почти полностью [393]. А поскольку используются те же самые растения, которые и так росли на этих землях давно, выживает как минимум каждое второе.
«Удивительно, что через 50 лет то, что раньше было морской экосистемой, превратится в лесную экосистему», – поражается Бенуа Боске, директор по Глобальной практике Всемирного банка в области охраны окружающей среды и природных ресурсов [394]. Но в то же время он предупреждает, что такие стремительные перемены требуют тщательного планирования и анализа. Правительство Узбекистана и международные спонсоры должны подумать о том, как эта окружающая среда может удовлетворить потребности местного населения: как ландшафт может вернуть рабочие места и доход, исчезнувшие вместе с рыбной ловлей? Есть ли возможности для использования ветряных турбин и зеленой энергетики, а не только газа? И можно ли будет выращивать на этих землях что-то иное, в том числе продукты питания, когда первая волна галофитов улучшит почву?
«Монокультурное земледелие редко годится в качестве долгосрочного решения. Почти никогда», – напоминает Бенуа. Но считает, что в данном случае это оправданная мера, поскольку существует «очень мало иных способов стабилизировать почву Аральского моря и предотвратить разрушительные штормы».
У Отабека, естественно, был план. «Мы привезем сюда пятьсот семян дерева Джошуа из пустыни Мохаве», – говорил он мне в 2019 году. Похоже, не только я вижу параллели между событиями здесь и в Калифорнии. Дерево Джошуа – это коротколистная юкка. Почему именно она? «А это моя идея. Я впервые увидел дерево Джошуа на обложке [одноименного] альбома U2. Эта картинка меня просто заворожила. В прошлом году, когда мы катались по Америке, я посмотрел на эти деревья вживую и был очень впечатлен». Отабек видел нечто поэтичное в том, что эти «причудливые» деревья восстают из пустынной земли.
«А самое интересное, что в пустыне Мохаве и Аралкуме практически одинаковый климат, – отмечал он. – Качество почвы, температура воздуха, влажность почти идентичны. У нас есть все предпосылки для выращивания таких деревьев».
Отабек хотел проверить, действительно ли приживется здесь дерево Джошуа, и сказал, что для реализации плана уже связался с Агентством США по международному развитию и американским посольством. Добавил, что надеется предоставить мне первые результаты уже через год.
«Интересно, получится ли установить эту странную связь между одним умирающим морем и другим?» – размышляла тогда я. В конце концов, Отабек, может, и визионер, но не растениевод. Деревья Джошуа растут медленно, в среднем всего на три дюйма[395] в год, да и соль Аралкума вряд ли пойдет им на пользу. Наверное, я не настолько же сильно верила, что техно-музыка способна изменить мир, хоть и люблю под нее отрываться. С другой стороны, я допускала, что Отабек все же сумеет поменять этот ландшафт, ведь у него определенно была предпринимательская жилка. Если уж он сумел совершить такой политический и логистический подвиг, как фестиваль «Стихия», то способности у него точно имеются.
Мы простились у входа в Нукусский музей искусств, где хранится всемирно известная коллекция работ советских художников-диссидентов. Здесь в 1950-е и 1960-е годы человек по имени Игорь Савицкий смог собрать и выставить авангардные картины, которые были запрещены в Советском Союзе. Просто место это настолько отдаленное, что никто толком не знал, чем Савицкий занимается. Тут я несколько минут общаюсь с другим организатором «Стихии», которого до этого не получалось выловить на разговор. Это Александр, худой мужчина лет тридцати с короткой стрижкой. Он настроен довольно мрачно – в отличие от Отабека с его неослабевающим предпринимательским оптимизмом.
Александр тогда лечился в ташкентской больнице. В нефрологическом отделении было полно пациентов из Каракалпакстана, потому что там люди все еще травятся солью. Он показал мне фотографии из Муйнака. Жители по-прежнему набирают воду из колодцев, то есть прямо из земли. Дети по-прежнему пьют токсичные грунтовые воды, которые за сотню лет насытились пестицидами и удобрениями. Все кругом болтают о развитии и модернизации, помпезно встречают в регионе президента – а что реально изменилось?
«Дело не в музыке и не в том, что мне хочется проводить фестивали, – объясняет Александр свое участие в “Стихии”. – Зная историю Аральского моря и нынешнее положение вещей, [я делаю вывод, что] правительство использует эту катастрофу, чтобы по-максимуму выкачивать деньги из разных фондов. И деньги эти остаются у высокопоставленных чиновников. Да, “Стихия” не поможет вернуть воду, но я считаю, что ее стоило проводить ради местных жителей. Их бросили, про них забыли на десятилетия, вынудив из последних сил выживать в суровых условиях. И для меня “Стихия” – не просто вечеринка в самом конце городской дороги, в тупике. Это способ дать людям почувствовать, что они не остались совсем одни в этой яме с соленым пестицидным песком».
Какое будущее ждет Муйнак и пустыню на месте моря?
Летом 2022 года президент Узбекистана Шавкат Мирзиёев объявил о намерении внести в Конституцию поправки, которые лишат Каракалпакстан статуса суверенной республики и права на отделение от Узбекистана посредством референдума. Десятки тысяч людей вышли на улицы в Нукусе и по всему региону. Протесты в основном были мирными. Государство ответило гранатами, стрельбой и жестоким подавлением. Сотни людей пострадали, многие получили серьезные увечья. Погиб как минимум 21 человек, более 300 были арестованы. Еще 91 были объявлены «пропавшими без вести», их судьба до сих пор неизвестна. Одним из 22 человек, попавших в тюрьму, был активист Полат Шамшетов. Его обвинили в организации массовых беспорядков. В феврале 2023 года он умер в заключении. Друзья подозревают, что его пытали [396].
Правительство, подавляющее каракалпакское инакомыслие, одновременно подчеркивает свою приверженность социально-экономическому развитию региона. С 2017 года государство инвестировало несколько сотен миллионов долларов в новые рабочие места, промышленные предприятия и транспортную инфраструктуру региона. Саудовская энергетическая компания выиграла тендер на строительство ветряной электростанции с 25 турбинами. Еще два объекта планируют запустить в ближайшие пять лет. Государство также заявляет, что «ведется активная работа по защите и восстановлению экологической системы региона Аральского моря». Планируется дополнительное «озеленение дна высохшего Аральского моря» – вдобавок к 1,7 млн гектаров уже засеянной земли. Правительство говорит о внедрении «электронной картографии» и создании базы данных исчезающей флоры и фауны, а также генетического банка семян растений. А еще много говорят об «Академии молодых ученых», «Молодежном технопарке» и даже «Международном инновационном центре Приаралья»[397]. Все это звучит неплохо, если принять за чистую монету – а этого почти наверняка не следует делать.
Зато уже точно известно, что в 2023 году «Стихии» в городке у исчезнувшего моря не будет. В феврале 2023 года Отабек Сулейманов объявил, что фестиваль переедет на озеро Тудакуль под Бухарой. Проводить сейчас [в Муйнаке] «праздничное мероприятие» вроде рейва явно будет неуместно и неуважительно, сказал он изданию Eurasianet. «Миссия фестиваля остается прежней: способствовать устойчивому развитию Муйнака. Мы были и будем ей привержены», – сказал он и пообещал вернуться[398], 25.
Когда исчезает вода и раскаленный песок мерцает подобно миражу, трудно понять, что происходит на самом деле. То есть я пишу сквозь туман неуверенности в том, что все это может означать. Во многом это, конечно, объясняется моим невежеством. Я тут – посторонний человек, ненадолго заехавший турист, которому не хватает знания языка, связей и времени, чтобы рассказать обо всем так, как хотелось бы. Но государство и не позволило бы мне этого сделать. В 2022 году власти выдворили из Ташкента единственную иностранную журналистку в отместку за политически неудобные репортажи. Ее зовут Агнешка Пикулицка-Вильчевска. (Я стала следить за ней после «Стихии», где она тоже была.) Репортажи-расследования об экологической справедливости почти наверняка вызовут аналогичную реакцию. Реально ли восстановить леса? Как пыль на самом деле влияет на здоровье людей? Эти вопросы пока остаются без ответов.
Во всех остальных местах, описанных в этой книге, пыль оказывается способом заглянуть в концепции и процессы, которые кажутся слишком обширными для понимания. Здесь же, в Каракалпакстане, она вместо этого очерчивает пространство затянувшейся неопределенности.