Шестнадцатого июля 1945 года в 05:29:45 в атмосфере Нью-Мексико образовалось новое солнце. Эта вспышка начала новую геологическую эпоху и установила новый геополитический порядок. Электрическая цепь замыкается – и 32 детонатора срабатывают одновременно. Заряд химической взрывчатки воспламеняется и взрывается с сокрушительной силой, врезаясь в изогнутый слой другого, более медленного взрывчатого вещества, боратола, которое затем тоже взрывается. Геометрия операции тщательно продумана: два взрыва взаимодействуют и объединяются, а затем схлопываются по направлению к сердцу бомбы. Ударная волна проходит сквозь плотный урановый тампер, затем – через еще более тяжелое плутониевое ядро, сферу диаметром чуть менее 10 сантиметров. Срабатывает небольшой, размером с мячик для гольфа, инициатор бомбы, который находится в самом центре устройства.
Внутри инициатора радиоактивный полоний-210 выбрасывает сверхэнергичные альфа-частицы. Они выбивают нейтроны из атомов бериллия. Освобожденные нейтроны врезаются в гигантские нестабильные ядра плутония-239. Плутоний делится. Каждый его атом распадается на пару-тройку более легких элементов (цирконий и ксенон; стронций и цезий). Происходит вспышка гамма-излучения – и еще два-три нейтрона устремляются вперед в цепной реакции с феноменальной скоростью. Восемьдесят поколений нейтронов проносятся за несколько миллионных долей секунды. Плазменный шар нагревается до нескольких десятков миллионов градусов – такой температуры на нашей планете еще не бывало [399].
В книге «Создание атомной бомбы», удостоенной Пулитцеровской премии в 1988 году, Ричард Роудс пишет, что «сфера уменьшалась в размерах, схлопываясь внутрь самой себя, доходя до размеров глазного яблока», а «условия внутри этого глазного яблока в течение короткого времени были похожи на состояние Вселенной в первые мгновения после ее изначального взрыва»[400]. Кажется странным использовать метафору, связанную с человеческим телом, для описания чего-то, что находится за пределами человеческого восприятия: «Две вспышки происходят так быстро одна за другой, что глаз не может их разделить».
Но автор продолжает мысль: «Дальнейшее охлаждение делает фронт прозрачным; мир, если у него по-прежнему есть глаза, видит сквозь ударную волну горячую внутреннюю часть светящейся области». Даже машины не смогли все зафиксировать: невозможно было измерить ни яркость сферы, ни температуру поверхности в первые миллионные доли секунды. В отчете об испытаниях сказано лишь, что по этим показателям взрыв был похож на Солнце. Это было искусственное солнце, сотворенное на Земле; устройство, величие и мощность которого не постичь полностью [401].
Ученые находились в наблюдательных бункерах примерно в 10 тыс. ярдов[402] от взрыва. Высокопоставленные лица – в двух милях[403]. Всем было дано указание не смотреть на взрыв, но никто не послушался, рассказывает физик Эдвард Теллер: «Мы были полны решимости взглянуть зверю в глаза». Теллер надел сварочные очки, а потом уставился прямо на бомбу [404].
«Вдруг произошла огромная вспышка света, самого яркого света, который я (да и, думаю, вообще хоть кто-нибудь) когда-либо видел, – вспоминал физик Исидор Раби. – Этот свет словно проникал внутрь тебя. Это было нечто, что мы воспринимали не только глазами»[405]. Первые 0,1 секунды взрыва глаз распознать и не мог. А вот камеры, снимавшие взрыв, запечатлели, как зарождается, а потом растет и расширяется идеально симметричный купол; у его основания поднимаются клубы пыли и пламени. Действие продолжалось от силы пару секунд, но очевидцам этот момент показался вечностью.
Когда температура упала до 5 тыс. °С, огненный шар, как вспоминал физик Отто Фриш, потускнел и «теперь был похож на огромный нефтяной пожар». Он стал «медленно подниматься ввысь, все еще оставаясь привязанным к земле удлиняющимся серым стеблем клубящейся пыли»[406]. Его окружало призрачное голубое свечение ионизированного воздуха. Тут Фришу вспомнился его друг и коллега Гарри Даглян. Он должен был одним из первых увидеть это свечение, но не дожил. Во время эксперимента по созданию критической массы Гарри случайно уронил блок карбида вольфрама на плутониевое ядро и через несколько дней умер от острой лучевой болезни.
Огненный шар вспыхивал желтым, алым и зеленым цветом. Горы Оскура на востоке осветило «золотым, пурпурным, фиолетовым, серым и синим»[407]. Когда поднялось облако, оно приняло уже знакомую форму гриба, простирающегося в атмосферу на высоту около 12 тыс. метров.
«Это было потрясающее зрелище, – писал Фриш в мемуарах в 1979 году. – Никто из тех, кто когда-либо видел атомный взрыв, никогда его не забудет. Вспышка произошла в полной тишине, взрыв прогремел позже. Было довольно громко, хоть я и закрыл уши. А затем последовал долгий грохот, похожий на дорожный шум вдалеке. Я до сих пор это слышу».
«Естественно, мы очень радовались исходу эксперимента», – продолжает Раби. Бейнбридж обошел южный наблюдательный бункер и поздравил всех с успешной разработкой имплозивной бомбы: ученые не были до конца уверены, что она сработает. Оппенгеймер – худощавая фигура в широкополой ковбойской шляпе – вернулся в базовый лагерь [408]. «Он шел как герой вестерна “Ровно в полдень”. Думаю, это лучший способ описать [его походку победителя], – вспоминал Раби. – Он добился своего»[409].
«Сперва мы ощутили восторг, потом усталость, затем – беспокойство», – вспоминал американский физик австрийского происхождения Виктор Вайспкопф [410].
Еще одна, запоздалая ударная волна достигла ученых – и они умолкли, постепенно начиная осознавать, чего достигли. Раби позже рассуждал об этом: «Родилось нечто новое. Новый контроль, новое понимание человека, превосходящего природу». Он ненадолго задумался «о своем деревянном доме в Кембридже, о лаборатории в Нью-Йорке, о миллионах людей, живущих там, и об этой силе природы». У него кончились слова.
Оппенгеймер вспомнил строчку из «Бхагавадгиты», которую изучал в Йельском университете: «Я стал смертью, разрушителем миров». Подумал он и о Прометее, о его «глубоком чувстве вины за новые силы человека, которое отражало его признание зла»[411].
Ужас можно рационализировать. Американская нация находилась в состоянии войны. А строчка, которую процитировал Оппенгеймер, относится к эпизоду, где Вишну убеждает принца, что тот обязан исполнять воинский долг. Или вот еще аргумент: приведение в действие реакции деления – это просто неминуемое раскрытие потенциала, лежащего в сердце атома. Люди не изобрели ее, а открыли, – вот и Оппенгеймер говорил, что в этом смысле бомба не нова[412]. Можно сказать, что она была неизбежностью современности. Мол, если бы ее не разработали американцы, это сделали бы русские. Но реальность такова, что это все-таки сделали американцы. И ответственность за это была сокрушительной.
«Теперь мы все – сукины дети», – сказал Бейнбридж Оппенгеймеру [413].
Испытание получило кодовое название «Тринити». Почему – видимо, уже не узнать[414]. Придумал его научный руководитель Манхэттенского проекта Джулиус Роберт Оппенгеймер. Утверждается, что он ссылался на творчество поэта-метафизика Джона Донна, но на какое именно произведение – ясности нет. Возможно, это было стихотворение «Литания» («Блаженна Троица Свята – / Мышленью – остов, вере – молоко»[415]) или «Священный сонет № 14 («Бог триединый, сердце мне разбей!»[416]). Впрочем, это, наверное, и неважно: оба стихотворения – о забвении. Повествование ведется от лица человека, чей «дух в сквернейшем из сердец / Самоубийством ал»; человека, состоящего лишь из «низкого праха» и умоляющего о божественном наказании ради искупления («Так Ты б меня скрутил / Сжег, покорил, пересоздал в борьбе!..»[417]). Мы знаем, что Оппенгеймер познакомился с творчеством Донна благодаря своей возлюбленной Джин Тэтлок, которая покончила с собой за год до испытания «Тринити». Но сам Роберт позже утверждал, что вообще не помнит, откуда взялось это название. Возможно, Оппенгеймер лучше всех остальных участников разработки бомбы понимал, что именно он обрушил на мир. Возможно, он хотел все забыть.
Испытание «Тринити» в июле 1945 года – первый ядерный взрыв, совершенный человеком. Оно стало прототипом для военных действий, которые последовали всего через три недели: бомбардировок Хиросимы и Нагасаки, в результате которых погибли около 200 тыс. человек, в основном – мирных жителей. Бомбардировки положили конец Второй мировой войне и начало – гонке вооружений холодной войны, где новой адской разрушительной мощи Америки стремился противостоять Советский Союз.
Я решила не писать про бомбардировки Хиросимы и Нагасаки подробно, потому что ничего нового вам не расскажу. Хиросима была просто-напросто уничтожена. Здания в эпицентре испарились, остальные – разрушились. Профессор истории вспоминал, как смотрел на город с холма Хикияма: «Хиросимы больше не было»[418].
Люди гибли от ожогов и огненной бури, а также от ран и травм из-за битого стекла и обрушений. Смертельную дозу гамма-излучения получили тысячи людей, но большинство из них скончались от повреждений еще до того, как развилась лучевая болезнь. Обе бомбы были спроектированы так, чтобы взорваться над городами на высоте 500–600 метров. Это решение максимизировало физический ущерб и в то же время ограничивало остаточную радиоактивность [419]. На землю пролился черный дождь, но долгосрочное загрязнение оказалось не таким катастрофическим, как можно было ожидать. Юг Японии не стал необитаемой пустошью. Заболеваемость раком выросла, но всего на 9 %[420]. Так что пыль (то есть в данном случае радиоактивные частицы) – тут не главное. Главное – дальнейшие ядерные испытания.
В так называемое мирное время случилось в тысячу раз больше ядерных взрывов, чем во время войны. С 1945 года было взорвано в общей сложности 2056 единиц ядерного оружия. Осадки после этих взрывов оставили яркую линию радиоактивных изотопов в геологических слоях планеты – это один из многих показателей начала современной эпохи.
Испытания проводили восемь стран: не только США (1054) и СССР (715), но и Франция (210), Великобритания, Китай (по 45), Индия, Пакистан и Северная Корея (по шесть). ЮАР и Израиль разработали ядерное оружие, но так никогда его и не тестировали. Инцидент Вела – вспышка, зафиксированная спутником над Индийским океаном 22 сентября 1979 года, – тоже считается ядерным испытанием, но кто за ним стоял, до сих пор неизвестно.
Большинство испытаний поначалу были атмосферными, то есть проводились над землей. Бомбы размещали на 200-метровых башнях, воздушных шарах и баржах, а также сбрасывали их с самолетов. При взрывах в воздухе увеличивалась разрушительная мощь, поскольку ударная волна отражалась от земли. В период с 1958 по 1962 год было проведено несколько испытаний на гораздо бóльших высотах – даже в космосе! Целью было создание мощного электромагнитного импульса, который уничтожил бы электронику на сотни километров вокруг. Подводные испытания, в свою очередь, позволили оценить потенциал ядерных бомб для морской обороны. В октябре 1961 года Советский Союз испытал «Царь-бомбу» – водородную бомбу мощностью 50 мегатонн (то есть в 3850 раз мощнее бомбы в Хиросиме). Один только огненный шар покрыл территорию площадью более 16 квадратных километров.
В 1963 году из-за растущей обеспокоенности по поводу радиоактивных осадков был подписан договор, запрещающий атмосферные испытания. Их стали проводить под землей. В Америке запустили операцию Plowshare (1961–1977). Руководители проекта исследовали, можно ли применять ядерные взрывы в гражданских инженерных целях. В частности – расширить Панамский канал или пробить горы в пустыне Мохаве для строительства новой автомагистрали и железной дороги.
В СССР по аналогичному принципу была устроена государственная программа «Ядерные взрывы для народного хозяйства». Там хотели использовать ударные волны от ядерных взрывов для сейсмической идентификации месторождений нефти и газа, стимулирования их добычи и тушения вышедших из-под контроля газовых фонтанов. Когда американское общество стала все меньше привлекать перспектива ядерной современности (еще бы: целое поколение школьников учили репетировать неминуемую гибель), Комиссия по атомной энергии попыталась «сделать акцент на мирном применении ядерных взрывных устройств»[421] и достоинствах «мирного атома».
По оценкам международной организации «Врачи мира за предотвращение ядерной войны» (International Physicians for the Prevention of Nuclear War, IPPNW), от атмосферных испытаний умрет 2,4 млн человек[422]. Это в десять раз больше количества жертв бомбардировок Хиросимы и Нагасаки, однако такие колоссальные потери остаются практически незамеченными, поскольку радиоактивная пыль рассеивается и убивает медленно. Сегодня, спустя 40 лет после запрета наземных испытаний, еще жива половина этих людей или даже больше. Но частицы, которые образовались в результате этих взрывов, по-прежнему существуют и вызывают последствия.
В основном люди, умирающие из-за ядерных испытаний, даже не знают, что стали их жертвами (не считая относительно небольшого числа людей, получивших огромные дозы радиации из-за близости к взрывам). Ведь неизвестно, почему они заболели раком щитовидной железы или лейкемией – из-за радиоактивных осадков или из-за многочисленных источников радиации, воздействию которых мы подвергаемся всю жизнь. Это и медицинское рентгеновское излучение, и природный газ радон, и космические лучи. Поэтому смертоносность радиоактивной пыли легко отрицать – и власти делают это уже десятки лет.
Подход Америки к ядерным испытаниям был полон противоречий. Они были одновременно и публичным зрелищем, и упражнением в глубочайшем отрицании. Будто бы американское правительство хотело получить грибовидное облако без осадков, то есть всю колоссальную геополитическую мощь бомбы без каких-либо материальных последствий. И это уже даже никакое не прикрытие. Ведь если ты систематически не измеряешь ядерную радиацию по всей стране, то и никаких записей об этом скрывать не придется.
Однако такая культурная икона, как атомная бомба, не появляется в мире уже полностью сформированной. Образ активно и целенаправленно выстраивается с помощью языка и изображений. Правительство и СМИ учат общественность интерпретировать то, на что она смотрит. Историк культуры Питер Б. Хейлз пишет, что журналы Time, Life и Newsweek делали упор «на эстетику вместо этики», когда рассказывали стране о японских бомбардировках и последующих ядерных испытаниях.
Армия, а позже и Комиссия по атомной энергии строго ограничили доступ к полигонам, а также к информации и изображениям. На нескольких опубликованных снимках из Хиросимы и Нагасаки видны только разрушения зданий, но не человеческие жертвы. Атомную бомбу обычно изображают в виде облака дыма вдалеке, которое «значительно больше похоже на гигантский шторм, чем на дело рук человеческих»[423]. Она сводится к своего рода «абстрактной визуальности», пишет Хейлз, и изображается скорее как «чудо природы», нежели как смоделированное средство массового уничтожения. По его словам, благодаря такой ловкости рук проще ускользнуть от ответственности за последствия взрыва. И убедить союзников, что бомбардировка двух городов с мирным населением – не военное преступление.
Мне хочется проверить, сможем ли мы увидеть то, что обычно остается незамеченным – прямо как пыль. Ядерные испытания были одновременно и публичным зрелищем, и прикрытием. Грибовидное облако прославляли и даже превратили в извращенную туристическую достопримечательность, в то время как радиоактивные осадки, рассеянные и невидимые, игнорировали и отрицали.
Уильям Рай жил на ранчо в 20 милях[424] к северо-востоку от испытательного полигона «Тринити». «Четыре-пять дней после этого [испытания] на всем оседала какая-то белая субстанция, похожая на муку, – рассказывал он местному журналисту Фритцу Томпсону. – Днем ее было плохо видно, зато ночью она светилась»[425].
Противоречие существовало с самого начала. Во всех свидетельствах подчеркивалась визуальная мощь. Один из очевидцев описал зрелище как огромную и самую яркую вспышку света, которую когда-либо видел. Но в то же время увидеть критический момент было невозможно. Речь идет об электромагнитных волнах и энергетических уровнях, намного превышающих человеческие возможности восприятия.
Именно на это Ричард Роуз указывает фразой, которая до сих пор не выходит из моей головы: «…мир, если у него по-прежнему есть глаза…». Потому что глаз не останется, если их не закрыть. Очевидцы испытания «Тринити» совершенно точно крепко зажмурились, ведь иначе они бы все ослепли. Семья Шиэнов с близлежащей шахты Грум рассказывала, что после взрыва видела лошадей с выжженными глазами [426].
Мы смотрим на эпоху ядерных испытаний как бы сквозь темное стекло. Затем – через стекло, затуманенное мифами холодной войны, пропагандой и отрицанием. Образ ядерной войны нас ослепляет, скрывая страшную реальность. Чтобы лучше увидеть облако, созданное эпохой ядерных испытаний, можно попробовать взглянуть через него. Да, звучит парадоксально, но облако, то есть пыль, может стать линзой, через которую мы увидим людей, места и последствия, которые обычно игнорируют. Возможно, такой парадокс поможет нам четче осознать существующие противоречия и вывести на свет то, что скрывалось во тьме.
Пыль помогает нам заглянуть дальше той точки, где плазма остывает, а грибовидное облако рассеивается в атмосфере. Она позволяет нам проследить за материальными следами взрыва: ветра уносят их за тысячи миль. Изучение происхождения и последствий радиоактивной пыли побуждает задуматься о полном жизненном цикле ядерных материалов – от добычи и переработки урана до бесконечных проблем хранения ядерных отходов. Пыль расширяет наши временные горизонты, ведь мы начинаем мыслить категориями ядерного распада, полураспада и риска, бесконечно стремящегося к нулю. Это помогает нам понимать радиацию и как детерминированный, и как случайный, стохастический риск. А самое главное, взгляд через призму пыли выводит нас за пределы государственных границ. Мы начинаем видеть сходства между странами – в проведении ядерных испытаний, в халатности, в том, кого они считают расходным материалом, и в колониальной логике, которой руководствуются при этом выборе. Мы начинаем искать ответ на вопрос, кому придется иметь дело с радиоактивными отходами. Если конкретнее, то кому суждено очищать полигоны после испытаний и кому жить с ядерной пылью в долгосрочной перспективе.
Такой взгляд помогает увидеть картину целиком, а не только фотографии из глянцевых журналов. Ведь если сфокусироваться на бомбе, можно пропустить реальную катастрофу [427].
Испытание «Тринити» проходило в Нью-Мексико, в месте примерно в двух часах езды на юг от Альбукерке. Место действия располагалось довольно близко к лаборатории ядерного оружия в Лос-Аламосе, где разработали бомбу, – это было удобно. А еще оно было наиболее пустым и отдаленным среди всех вариантов, которые рассматривал физик Кеннет Т. Бейнбридж, отвечавший за подбор локации. Бассейн пустыни Хорнада-дель-Муэрто – плоский сухой ландшафт, простирающийся между горами Сьерра-Оскура на востоке и узкой зеленой линией Рио-Гранде на западе. Первоначально это была территория мескалеро-апачей, где потом обосновались владельцы ранчо. В 1942 году оттуда выселили уже их самих: армия США завладела землей и стала использовать в качестве бомбардировочного полигона. (Через три года главная спальня ранчо Макдональд станет местом сборки ядерного устройства. Окна там тщательно заклеят скотчем от пыли – получится импровизированное «чистое помещение».) Место было достаточно удаленным, чтобы власти в принципе могли скрыть факт испытания ядерной бомбы: в прессе писали про взрыв на оружейном складе. Планировалось эвакуировать близлежащие города в случае перемены ветра – с объяснением, что якобы были повреждены «химические резервуары».
Но на практике все вышло не так безобидно, как на словах. Бомбу «Тринити» взорвали всего лишь в 30 метрах над землей. Это ограничило зону взрыва, но максимально увеличило радиацию, поскольку поднялось огромное количество радиоактивного песка. На сам полигон выпало относительно немного осадков. Вместо этого они поднялись в виде плотного белого грибовидного облака высотой в пять миль[428], которое рассеялось ветром примерно за час и все это время сбрасывало радиоактивные продукты деления. Главный санитарный врач Стаффорд Уоррен сообщил, что «хотя ни на одном исследованном жилом участке не было выявлено опасного количества пыли, выпадение пыли из разных частей облака потенциально представляет реальную угрозу для территории шириной примерно в 30 миль[429], которая простирается почти на 90 миль[430] к северо-востоку от полигона»[431]. У японских бомбардировок через три недели был противоположный эффект: взрыв мощнее, но радиации меньше. Именно поэтому сегодня в Нагасаки и Хиросиме живут люди.
После Второй мировой войны, в 1946 и 1948 годах, США провели пять ядерных испытаний на Маршалловых островах в Тихом океане. А потом поняли, что пора сменить локацию. Но Комиссия по атомной энергии волновалась не за здоровье местных жителей. Ее беспокоила исключительно логистика: американцам было трудно добираться до этих далеких атоллов. К тому же испытания часто оказывались под угрозой срыва из-за штормов и тайфунов, а пасмурная погода мешала фотографировать. Кроме того, посреди Тихого океана трудно контролировать секретность. В общем, требовалось другое место. Чтобы его выбрать, в 1950 году ученые-ядерщики снова собрались в Лос-Аламосе.
Выбор пал на учебно-испытательный полигон «Неллис» в Неваде. У ясного, сухого, пустынного ландшафта были те же практические преимущества, что и у локации в Нью-Мексико. Но вот загвоздка: находился он всего лишь в 65 милях[432] к северо-западу от Лас-Вегаса. Следующие 40 лет испытания проводились, только когда ветер дул на север и восток, чтобы радиоактивные осадки не навредили населению Лас-Вегаса и десяткам миллионов жителей Калифорнии. Людям на востоке и северо-востоке – фермерам, владельцам ранчо и жителям разбросанных сельских общин – повезло меньше. «Это же просто какие-то люди из Литл-Юты… Где это вообще? Там же одни мормоны, ковбои и индейцы, кому до них какое дело?» – с нескрываемым сарказмом говорила интервьюеру участница кампании Downwinder Мэри Диксон [433].
Испытательный полигон в Неваде расположен на земле западных шошонов. На востоке, куда дует ветер, – территория южных пайютов. Согласно мирному договору 1863 года, шошоны не уступали США право собственности на землю. Подразумевалось только право доступа и использования – для строительства железной дороги и телеграфа, добычи полезных ископаемых и скотоводства, а также создания военных постов и туристических станций. В течение года прибыли белые американские старатели в поисках серебра. В 1889 году на отдаленной шахте Грум, в трех днях пути от Индиан-Спрингс, поселились Патрик и Эвис Шиэны. Они основали скромное семейное предприятие высоко на склоне горы, откуда открывались далекие виды на юг.
В начале 1951 года прибыл человек из Комиссии по атомной энергии и сообщил, что в бассейне Френчмен-Флэт, в 35 милях[434] к югу, будут проводиться ядерные испытания. Больше он особо ничего не говорил, поэтому Шиэны (потомки первопоселенцев), как и другие, продолжили спокойно заниматься своими делами. До 2 февраля, когда их на рассвете разбудил мощнейший взрыв. Оконные стекла разбились, распахнулась входная дверь. Это взорвалась 8-килотонная бомба «Бейкер-2». Посыпались осадки. Дождь из грязи и пыли был мощным, как грозовой ливень. Падающий металл со звоном ударялся о гофрированные крыши шахтных построек [435]. Шиэны наверняка были в ужасе, но им сказали, что испытания – это «временное явление». Они успокоились и сочли сотрудничество «патриотическим долгом»[436].
Власти оценили первую серию испытаний как успешную: ученые не выявили никаких радиологических проблем и получили только одну жалобу – от женщины из Лас-Вегаса, которой ударной волной повредило дом. Так что ученые из Лос-Аламоса использовали полученные знания о высоте взрыва, погодных условиях и переносе пыли не для повышения безопасности будущих испытаний, а для их масштабирования. Как выразился историк-эколог Лейл Карр Чайлдерс, они хотели «действовать ближе к добровольно установленным экологическим ограничениям»[437].
Но настоящего безопасного предела радиационного воздействия не существует. Такова природа случайного риска. Для возникновения раковой мутации достаточно распада всего лишь одного атома. Но, как пишет Карр Чайлдерс, «допустимое облучение – это <…> социальная детерминация, глубоко основанная на переплетении императивов войны и промышленности». А Америка тогда действительно была на войне, где нет времени для предосторожности. Даже Национальный комитет по радиационной защите не возражал против наземных испытаний ядерного оружия и не требовал никаких мер безопасности. Его председатель Лористон Тейлор сказал: «Единственный вариант – считать, что операция безопасна, пока не доказано обратное. Чтобы установить, что она небезопасна, возможно, придется кем-то пожертвовать. Это кажется несправедливым, но альтернативы я не вижу»[438].
Следующая серия испытаний – Buster-Jangle осенью 1951 года – была еще крупнее: там взорвали бомбы мощностью 21 и 31 килотонн. Представители Комиссии по атомной энергии снова прибыли на шахту Грум и сказали Шиэнам, что на время испытаний территорию должны покинуть женщины и дети. Они научили Дэна Шиэна и его сына Боба пользоваться счетчиком Гейгера, а также предоставили им оборудование для мониторинга уровня радиации при выпадении осадков. Это были вакуумные устройства для отбора проб частиц в воздухе и лотки с липкой бумажной поверхностью для ловли падающей пыли. Шиэнам было не по себе: куда-то исчезли дикие кролики, которые раньше носились среди полыни, а на спинах соседских лошадей стали появляться странные белые пятна[439].
Осадки от этих испытаний выпали в основном на восточное побережье, куда их унесло ветрами в тропосфере. Завод Eastman-Kodak в Рочестере, штат Нью-Йорк, пожаловался, что радиация повредила фотопленку на тысячи долларов. Комиссия в ответ спорила и настаивала, что все в порядке[440].
Каждая серия испытаний была жарче и грязнее предыдущей. В ходе операции Tumbler-Snapper в 1952 году ученые испытали четыре бомбы, установленные на башнях. Они взорвались намного ниже зарядов, сброшенных с воздуха: на высоте всего 90 метров. До тех пор осадки от бомб были трех видов: либо радиоактивные продукты деления ядерной реакции, либо нерасщепленные уран или плутоний, не вступившие в реакцию, либо остатки боеприпаса, превращенного в пыль огненным шаром. Бомбы на башнях, в свою очередь, сначала облучали, а потом превращали в пыль металлические конструкции, на которых держались – а также пробивали кратер в земле, поднимая в небо радиоактивную грязь. А еще испытания проводились на высохших озерах и солончаках, где, как мы уже знаем, пыль особенно мелкая. В итоге радиоактивные частицы были даже не микроскопическими, а наноразмерными – от 10 нм до 20 мкм. Средний диаметр бактерии – микрон (то есть тысячная доля миллиметра). Радиоактивные осадки – один из самых крошечных видов пыли. Альфа- и бета-излучение легко сдерживает человеческая кожа, а вот пыль проникает в организм с воздухом и едой. И наносит вред.
В результате операции Tumbler-Snapper гражданское население облучили в 15 раз масштабнее, чем в ходе предыдущей серии испытаний. Это случилось из-за злополучной комбинации невезения, небрежности и погодных условий той весной. В итоге восемь бомб Tumbler-Snapper вызвали 29 % от суммарного радиоактивного заражения йодом-131 за сорокалетнюю историю ядерных испытаний на континентальной части США[441]. Осадки унесло ветрами на восток – на луга в тысячах миль от места испытаний, где паслись коровы и козы. Они облучили молоко. А тогда в США молоко было популярным напитком. Его наливали детям и в школе, и дома. Да, именно те, кто на момент испытаний были еще детьми, впоследствии сильнее всего пострадали от рака.
У йода-131 относительно короткий период полураспада: всего восемь дней. Если бы молоко в пострадавших районах пару недель браковали (а так иногда делали, когда Комиссия решала предупредить население об особых рисках выпадения осадков), то люди бы выжили. Но рак щитовидной железы развивается десятилетиями, а приоритеты Комиссии в 1950-е годы были довольно краткосрочными: успокоить общественность и укрепить легитимность ядерной науки. Пятый взрыв операции Tumbler-Snapper прогремел 7 мая 1952 года и вызвал мелкий дождь радиоактивной пыли над Солт-Лейк-Сити. Этого хватило, чтобы у людей сработали счетчики Гейгера. Но Комиссия в пресс-релизе заявила, что количества «настолько малы, что никаких последствий понести не способны». Они заверили: «Еще ни разу излучение от испытаний Комиссии не наносило никакого вреда человеку, животным или сельскохозяйственным культурам»[442]. Это, конечно, неправда. Но когда риски незначительны, а последствия проявляются не сразу, отрицать ущерб очень легко.
Братья Керн и Макрей Буллоки пошли по стопам отца и деда. Они владели ранчо в Сидар-Сити, штат Юта, и каждую зиму пасли овец на востоке Невады – в долинах и перевалах в 40 милях[443] от испытательного полигона. Как позже признается Керн, он порой чувствовал себя одиноко, но все равно ни на что не променял бы такую жизнь [444].
В марте 1953 года Буллоки рано утром вели овец через перевал в долину Тикабу. Керн сидел на лошади, закинув одну ногу на седло, – «и тут вдруг бахнула эта гребаная бомба».
Ослепительный огненный шар внушал ужас. Лошадь Керна вздыбилась и чуть не сбросила хозяина. Овцы разбежались в разные стороны. «Чертово облако, похожее на гриб, поднималось и увеличивалось. А потом стало приближаться к нам и накрыло», – говорит Керн [445].
Такое случилось не в последний раз. Однажды, когда братья сгоняли овец, подъехал военный джип. Из него выскочили солдаты в защитных чехлах на обуви. Офицер закричал: «Уводите отсюда этих овец и сами уходите как можно скорее!» Но быстро увести стадо из 2 тыс. голов не так-то просто, особенно когда в нем есть беременные овцы. Братья повели их обратно в Юту – со скоростью всего шесть миль[446] в день. По дороге морды овец стали покрываться струпьями, а спины – белыми пятнами. Животные падали замертво [447].
Спустя полвека Керн рассказывал эту историю по радио, и его голос все еще был полон боли: «Господи, они вдруг начали дохнуть как мухи. Мы не могли понять, что происходит. Погибла сотня голов – мы оттащили их трактором. Наутро пришли кормить овец – еще сотня умерла. Люди из Комиссии приехали, вскрыли трупы. Помню, как они говорили: “Этот горячий. Ох, этот тоже горячий!”»
А они все были «горячими». Ветеринары подводили счетчик Гейгера к трупам овец – и стрелка везде зашкаливала.
«Они явно все это скрыли, ноль сомнений. Как-то раз приходит адвокат и говорит: “Да, это мы убили ваших овец. Но в суде вы проиграете. Потому что иначе каждая беременная женщина, каждый больной подадут в суд на правительство – и испытания остановятся. А они должны продолжаться”».
И они продолжились, несмотря на очевидные риски.
За десять лет – 1963–1973 годы – по всему миру было испытано более 500 ядерных бомб. В основном это делали США и СССР (проводил испытания в Казахстане с 1949 года). Великобритания начала в 1952 году: проводила испытания в пустыне на юго-западе Австралии, на островах Монтебелло у северного побережья Австралии и Кирибати в Тихом океане. Франция – в 1960 году: тоже действовала в Тихом Океане, а также в пустыне Сахара. География откровенно колониальна. «Они проводят испытания там, где живут группы населения, которые, по их мнению, не имеют значения, – говорила в 2017 году Мэри Диксон. – Это могут быть коренные жители, небольшие популяции или малообразованные люди. Сверху решают, что ими можно пожертвовать»[448].
Чем крупнее становились бомбы, тем все сильнее от убийственной небрежности страдали овцы и их пастухи. Облака микроскопической радиоактивной пыли окутывали и фермы на юге Юты, и город Семипалатинск в Казахстане. Именно из-за пыли они были такими смертоносными.
Радиоактивные осадки убивают не быстро и решительно, как пуля, а медленно и случайно. Риски накапливаются месяцами и годами, а измерить их полностью нельзя еще десятки, а то и сотни лет – пока не будут суммированы все вызванные ими случаи заболевания раком. Это нечеткие риски, а потому их просто отрицать. Так власти всех стран и поступали. Они описывали отдаленные, зачастую пустынные места ядерных испытаний как «необитаемые», хотя там жили кочевники или коренные народы. А иногда население было настолько малочисленным, что его просто игнорировали. Что же до рисков, которые обрушивались на людей вместе с радиоактивными осадками, то их чиновники недооценивали или вовсе не признавали.
Призма пыли позволяет рассмотреть еще один, вроде как противоречивый, аспект ядерной эпохи: ее парадоксальную наглядность и зрелищную функцию. Может, ущерб медленный и невидимый, но детонация совсем не такая: она ослепительно яркая и полихромная, а венчает ее апокалиптическое грибовидное облако. Правительственное ТВ не заметает этот пыльный образ под ковер, а, напротив, транслирует в сотни миллионов домов по всей Америке. Но почему? Что должен был передавать этот впечатляющий образ – и что он скрывал?
«С 1953 по 1961 год центральным элементом программы гражданской обороны ежегодно была имитация ядерного нападения на Соединенные Штаты», – пишет антрополог Джозеф Маско [449]. Целью ядерных испытаний было не просто тестирование материалов и конструкции ядерного оружия, но и разработка ядерной стратегии. Как ядерная атака потенциально скажется на семьях в американской глубинке? Как можно использовать меньшее по размеру ядерное оружие в тактических боях на земле вкупе с другими вооруженными силами? Для ответов на эти вопросы американская армия разработала две программы: учения Desert Rock (1951–1957) и операцию Cue (1955). Но это еще не все.
В ходе операции Cue армия построила посреди пустыни несколько пригородных домов, заставила их мебелью и предметами домашнего обихода, а полки забила консервированными продуктами. Отчасти целью операции был поиск ответов на вопросы гражданской обороны. Какие дозы облучения рискуют получить люди? Защитят ли их бытовые бомбоубежища? (Едва ли.) Выдержат ли консервы ядерный апокалипсис? (Да.) В дома заселили семьи манекенов. Улыбающиеся фигуры изображали типичные домашние дела: сидели за кухонным столом или за телевизором. А потом неподалеку прогремел ядерный взрыв испытания Apple-2. От ударной волны здания разнесло, словно игрушечные домики. Федеральное управление гражданской обороны сняло все на видео. Результат посмотрели 10 млн человек.
Вид города, разрушенного ядерным ударом, не только показал американцам и их врагам мощь бомбы, но еще и научил их языку ее образов. Закадровый голос говорит зрителю, что «возвышающееся облако атомного века – это символ силы, защиты и безопасности для свободолюбивых людей во всем мире» и что ядерные испытания необходимы для национального выживания Америки [450].
Антрополог Джозеф Маско рассказывает: «Американцы ежегодно разыгрывали катастрофу: государственные чиновники с радостью эвакуировали города и оценивали планы действий в чрезвычайных ситуациях, а тем временем благодаря ядерным взрывам в Неваде и южной части Тихого океана появлялись новые изображения огненных шаров и грибовидных облаков, которые подкрепляли концепцию непосредственной ядерной угрозы». Порванную и обгоревшую одежду с манекенов выставляли в универмагах JCPenney со зловещей вывеской: «Это могли быть вы!»[451]
Пыльный и разрушительный спектакль, который Маско называет «общенациональным созерцанием руин» (к этой концепции мы вернемся в следующей главе), был нацелен на превращение американцев в послушных, хорошо подготовленных жителей ядерного века, которых успокаивают бесполезные ритуалы личной безопасности и набитый консервами гараж. Через публичную демонстрацию угрозы национального уничтожения правительство стремилось добиться народного согласия на продолжение испытаний и ядерное вооружение.
В итоге потенциальная катастрофа захватила повседневную жизнь и будущее, однако при этом «совершенно упускалась из виду реальная катастрофа», пишет Маско. Речь о том, что Америка буквально уничтожала ядерным оружием десятки тысяч собственных граждан.
Командиры армии США считали, что среднестатистический солдат испытывает «мистический страх перед радиацией», от которого он должен излечиться, чтобы в случае необходимости принести пользу на поле ядерного боя. Для решения этой проблемы они отправили войска в Неваду наблюдать за ядерными испытаниями – в надежде, что встреча со всемогущей силой заставит их полюбить бомбу. Рассел Фьелстед, лейтенант Стратегического авиационного командования ВВС, в 1957 году был в группе, которой приказали наблюдать за испытанием Diablo. Он рассказывал, что ему и еще двум-трем сотням мужчин и женщин велели встать в траншею глубиной 12 футов[452], наклониться и закрыть лицо руками. В это время на расстоянии, кажется, всего 5 тыс. футов[453] взорвалась 17-килотонная ядерная бомба [454].
Расселу сказали закрыть глаза, но взрыв требовал, чтобы на него смотрели. Фьелстед вспоминает, что сквозь пальцы увидел ослепительный свет[455].
На солдатах не было никакой защитной одежды – только обычная форма. Никто так и не выдал им обещанных персональных дозиметров. Оглядываясь в прошлое, Фьелстед (как и многие участники программы ядерных испытаний) не может понять, как ему сочетать патриотизм и доверие к институту, которому служил, с личным опытом. «Уж не знаю, были мы подопытными кроликами или нет, но было похоже на то, – говорит он. – Не думаю, что это как-то повлияло на меня физически. Да, у меня развился рак простаты, но мне тогда было уже около семидесяти». У болезни могли быть и другие причины возникновения. Точно сказать не получится.
В обеих операциях было крайне важно, чтобы люди видели взрыв и его разрушения. «Я должен был смотреть на операцию Plumbbob не только собственными глазами, но и глазами среднестатистических американских мужчины и женщины – как репортер», – говорит закадровый голос в фильме Федерального управления гражданской обороны [456]. Западная культура визуальноцентрична. В ней зрение считается главным источником знания: есть поговорки вроде seeing is believing («пока не увижу – не поверю»), а еще мы говорим I see (буквально «я вижу»), когда что-то понимаем. Однако тут кроется нечто большее, а именно глубокое и парадоксальное желание, чтобы нация увидела невидимое, но при этом вне поля зрения оставались последствия ядерной программы. Взрыв поначалу настолько яркий, что выходит за пределы видимого спектра, и настолько смертоносный, что выжжет глаза любому, кто подберется слишком близко. Он на всех телеканалах и обложках; спектакль непостижимой мощи и разрушительности, который преподносится как способ обеспечить безопасность нации.
В 1973 году при пожаре в Национальном центре кадрового учета в Сент-Луисе сгорели личные дела многих ветеранов, участвовавших в этих испытаниях. Так что риски для их здоровья остаются загадкой.
Девочка по имени Шер жила на юго-западе Юты. Как-то раз она с отцом ехала на семейное ранчо. «Когда мы подъехали к Сидар-Ридж, я увидела на горизонте огромное белое облако – ничего подобного я раньше не видела. “Папа, папа, что это такое?” Он стал объяснять, говорить про войну и прочее, чего я тогда еще не понимала. Но одна фраза врезалась в память: “Надеюсь, на твоем веку такое никогда не случится по-настоящему”», – рассказывала она впоследствии [457].
А это и был настоящий ядерный взрыв, но мощь американской программы испытаний заключалась как раз в том, что там бомбу научились показывать всего лишь символом, как будто бы чем-то нереальным. Разрушительная сила якобы существовала только в виде военного потенциала и не представляла никакого риска для общества.
«Это [облако] произвело на меня большое впечатление, – продолжала Шер. – Никогда его не забуду. В некотором роде это было даже великолепное зрелище».
Американский историк Питер Б. Хейлз пишет, что такое общественное впечатление удалось создать благодаря жесткому контролю над доступом и информацией со стороны военных и Комиссии по атомной энергии. Люди видели только те фотографии ядерных взрывов, которые решило опубликовать правительство. Взрывы в Хиросиме и Нагасаки в 1945 году тщательно освещались средствами массовой информации, однако подробные репортажи в журналах Life, Time и Newsweek были сосредоточены на визуальном описании, а не на этике или человеческих жертвах. «Наиболее примечательным был акцент на естественных образах, – отмечает Хейлз. – Так намеренно сокращался прежний разрыв между искусственным и природным. Атомная бомба стала рукотворным чудом природы, а потому ответственность за последствия взрыва осталась размытой»[458]. Так атомная бомба (а особенно грибовидное облако пыли – ее определяющий символ) стала величественной.
А еще она стала иконой поп-культуры. В 1946 году в Piscine Molitor, популярном бассейне в Париже, дизайнер Луи Реар представил крошечный купальник из двух частей. Он назвал его «бикини» – в честь атолла на Маршалловых островах, где четырьмя днями ранее США впервые стали испытывать ядерное оружие в мирное время. Как утверждается, Реар надеялся, что откровенный стиль его купальника вызовет похожую «взрывную» реакцию – как коммерческую, так и культурную [459].
Испытания в Неваде даже рекламировали как туристическую достопримечательность. В 1952 году танцовщицу из Лас-Вегаса Кэндис Кинг, которая выступала для морских пехотинцев, только вернувшихся с ядерных испытаний в Неваде, прозвали «Мисс Атомный взрыв». Но она, как писали газеты, «излучала красоту, а не смертоносные атомные частицы»[460]. Казино завлекали посетителей тем, что их окна выходят на север (то есть на полигон); Торговая палата Лас-Вегаса опубликовала календарь запланированных дат испытаний, и туристы стекались в город, чтобы стоять на крышах отелей, потягивая «атомные коктейли» и наблюдать, как на рассвете раздуваются грибовидные облака. Некоторое время главным страхом холодной войны развлекали любителей острых ощущений.
Этот атомный спектакль длился 18 лет. В 1963 году запретили все наземные и атмосферные испытания. Отныне все ядерные взрывы можно было устраивать только под землей. Такая мера должна была предотвратить выброс радиоактивных материалов, но полностью его устранить не получилось. Например, испытание Storax Sedan 6 июля 1962 года получилось очень пыльным. В результате подземного взрыва образовался крупнейший рукотворный кратер в истории Америки, а в атмосферу было выброшено 880 тыс. кюри (33 ПБк) радиоактивного йода-131. Осадки выпали на Айову и Южную Дакоту. От них пострадало больше американцев, чем после любого другого ядерного испытания. При испытании Baneberry в декабре 1970 года были допущены геологические просчеты. Поднялось еще одно облако пыли. Осадки выпали сначала локально, а потом – над северо-восточной Калифорнией (в виде радиоактивного снега). Двое мужчин, получивших высокую дозу радиации, скончались от острого миелолейкоза менее чем через четыре года. Суды постановили, что правительство действовало халатно, но ответственности за эти смерти не несет.
Пыль ведь настолько крошечная и настолько рассеянная в пространстве – откреститься легко.
При подсчете жертв бомбы всегда присутствует значительная неопределенность. Как я уже упоминала, от ядерных испытаний могут умереть 2,4 млн. человек. Это страшное число, в десять раз превышающее количество непосредственных жертв бомбардировок Хиросимы и Нагасаки. Но пугает оно нас еще и потому, что многие из этих смертей еще не случились. Откуда оно взялось? Такой прогноз получился в результате моделирования, проведенного в 1991 году «Врачами мира за предотвращение ядерной войны» (ВМПЯВ, IPPNW) – федерацией медицинских групп из 63 стран мира. Они взяли оценки ООН в области глобального радиационного воздействия и применили модель общественного здравоохранения, которая конвертировала уровни доз облучения населения в смертность от рака. Так им удалось оценить количество человеческих смертей от рака, вызванного наземными ядерными испытаниями в период с 1945 по 1980 год [461].
В прогнозе ВМПЯВ поражает, что он рассчитан до бесконечности. По оценкам организации, менее пятой части этих смертей должно было случиться до 2000 года. А вот дальше – больше. Бомба замедленного действия зависла над головами 2 млн человек. Главный виновник – углерод-14. Это продукт активации ядерных взрывов. Случайные нейтроны вылетают и врезаются в обычные атомы углерода-12, делая их нестабильными и радиоактивными. Значимость углерода-14 – в его периоде полураспада, то есть времени, за которое радиоактивное вещество естественным образом теряет половину своей радиоактивности. Он составляет 5730 лет – на любой практической человеческой временной шкале это сродни бесконечности. Последствия холодной войны будут с нами всегда.
Авторы прочих исследований воздействия ядерных испытаний на человека сосредоточились на других изотопах – и пришли к совершенно иным выводам. Например, в исследовании Национального института рака США, проведенном в 1999 году, анализировалось воздействие йода-131 на население после испытаний в Неваде. Авторы высчитали, что раком щитовидной железы заболеют 49 тыс. человек (в основном люди, которые во время наземных испытаний в 1950-е были детьми), а другими видами рака, например лейкемией, – 11 тысяч [462]. Они отметили, что в среднем в США регистрируют 400 тыс. случаев заболевания раком щитовидной железы в год. То есть прогнозировали всего лишь 12-процентный рост – число достаточно небольшое для того, чтобы жертва показалась почти оправданной.
Как упоминалось ранее, период полураспада йода-131 составляет всего восемь дней. То есть он опасен относительно недолго: менее чем за три месяца его вредоносность снижается более чем в тысячу раз. Таким образом, по оценкам IPPNW, к 2000 году он составлял всего лишь 2,02 % от всеобщей дозы радиации. Радиоактивные изотопы с более длительным периодом полураспада, например цезий-137 и цирконий (у обоих – около 30 лет), вызывают наибольшее облучение, поскольку гораздо дольше остаются опасными. Если заглянуть в будущее, то там главным вредителем видится углерод-14. Итак, спустя десятки лет радиация может проникнуть в человека с домашней пылью, либо же блуждающая частица при распаде способна поразить его вспышкой гамма-излучения. Ионизирующее излучение разрушает молекулярные связи и создает в организме свободные радикалы, вызывая повреждение клеток и разрывая нити ДНК. Происходят генетические мутации, которые приводят к раку – но не сразу, а через 10–20 лет или даже больше. Когда человек заболевает, выявить причину уже невозможно.
2,4 млн жертв – прогноз не окончательный. Даже небольшие статистические поправки к базовой модели (например, окажется слишком щедрой изначальная оценка численности населения планеты) могут оказать большое влияние на итоговое число. Возможно, медицина шагнет вперед в обнаружении и лечении рака – остается только на это надеяться.
Тем не менее мне кажется весьма вероятным, что от ядерных испытаний умерли уже по меньшей мере миллион человек. Миллион жертв – и ради чего? Для предотвращения теоретически еще более кровопролитной войны? Ради этой цели Америка, СССР и Китай пожертвовали уже сотнями тысяч своих граждан [463]. Великобритания и Франция, в свою очередь, переложили риски на страны и людей, которых они колонизировали, а также на десятки тысяч новобранцев. Ни одна страна как следует не измеряла ни дозы радиации, которые получали люди вблизи испытательных полигонов, ни осадки, которые иногда разносило ветрами на тысячи миль. Секретность преподносилась как военная необходимость. С политической точки зрения было легче ничего не знать. Но даже если бы радиационное воздействие измеряли, все равно сохранялись бы всякие неопределенности, ведь они присущи самой природе ядерного риска.
Взаимосвязь между радиационным воздействием и последствиями для здоровья – не строго линейная. Организм метаболизирует одни радиоактивные изотопы охотнее других. Имеет значение и среда. Как именно изотоп проник внутрь: вы вдохнули его, выпили или съели? Кроме того, точное определение причин болезни осложняется многолетней задержкой. За свою жизнь люди сталкиваются с множеством иных источников радиации. Многие из них предназначены для нашего лечения. Это методы медицинской диагностики – например, КТ и рентгенография. Остальное – естественная радиация в виде газа радона и высокоэнергетических космических лучей. Даже математика может ввести в заблуждение, если не соблюдать осторожность при интерпретации результатов – об этом предупреждает одно недавнее эпидемиологическое исследование[464]. Следовательно, большинство тех, кого бомба лишила или еще лишит жизни, так никогда и не узнают ее истинных последствий.
В случае со многими британскими военными ветеранами неопределенность делает реальность еще более жестокой. Ветераны уверены, что рак и другие болезни в их семьях – последствия испытаний, которые они застали в молодости на тихоокеанском атолле. Но британское правительство отказывается признавать это и выплачивать компенсацию, нанося тем самым еще одну глубокую рану.
В феврале 2022 года я посетила семинар в Манчестере, организованный LABRATS – ассоциацией в поддержку людей, пострадавших от ядерных испытаний во всем мире. Ветераны – уже старики, которым сейчас под 90 лет, одетые в темно-синие пиджаки с медалями за службу, – описывали атомные испытания в Тихом океане в 1950-е годы. Мероприятие оказалось неожиданно эмоциональным. С тех событий прошло уже 65 лет, но воспоминания все еще свежи. Как и чувство предательства.
Арчи Харт служил на эсминце «Диана». Экипажу корабля приказали войти в зону взрыва атомной бомбы на островах Монтебелло всего через три часа после испытаний – специально для того, чтобы уловить как можно больше загрязнений. Арчи описывает падение пыли как «легкий дождик». Но на самом деле это было ионизирующее излучение, а экипажу не выдали никакого подходящего защитного снаряжения – только хлопковые «огнезащитные костюмы» из старых «материалов времен Второй мировой войны, которые уже поела моль». С людьми обошлись как с подопытными кроликами.
В 2008 году члены экипажа подали иск о компенсации, ссылаясь на проблемы со здоровьем, с которыми столкнулись многие из них. Это рак и редкие заболевания крови, бесплодие и мертворождение, а также серьезные врожденные дефекты и проблемы со здоровьем у детей, указывающие на генетические повреждения [465]. В последующие годы в теле Харта выросло больше сотни липом – доброкачественных опухолей мягких тканей. Некоторые были размером с теннисный мяч. А в 2002 году Арчи лечился от рака кишечника[466]. В 2012 году Верховный суд окончательно отклонил его иск о компенсации из-за отсутствия доказательств. «Другие страны выплачивают компенсацию ветеранам, а скупое британское правительство не может этого сделать. Это стыдно», – сказал Харт местной газете Warrington Guardian.
Несмотря на ужасающие рассказы ветеранов LABRATS, доказывать систематический вред от британских ядерных испытаний все труднее. Эпидемиологические исследования, где подвергшихся ядерному воздействию военных сравнивали с контрольной группой, на протяжении многих лет показывали либо отсутствие реальных различий в заболеваемости раком и причинах смертности между двумя группами, либо лишь небольшие последствия, которые нельзя было отличить от статистических погрешностей. Например, четвертая волна этого исследования, проведенная в 2022 году, показала, что уровень смертности среди ветеранов-ядерщиков был всего на 2 % выше. Проблема в том, что они умирали из-за более высоких показателей цереброваскулярных заболеваний (например, инсульта), а связи между радиацией и повышением риска инсульта до сих пор не установлено. Только одна болезнь стабильно обнаруживается значительно чаще у ветеранов ядерной энергетики: это миелоидный лейкоз. Иные ранее выявленные закономерности не сохранились со временем и теперь считаются случайностями. Эти данные не так-то просто использовать в общественных целях. Стохастический риск ядерной пыли принципиально сложно вписать в повествование о человеческой жизни. Последствия случайны, наноразмерны и наступают медленно (часто – спустя десятки лет).
Тем не менее наука подтверждает выводы LABRATS. В исследовании отмечается, что у определенных групп военнослужащих (мужчин, «которые, скорее всего, подверглись воздействию внутренних радионуклидов») также наблюдается более высокий уровень заболеваемости другими видами рака. Речь, в частности, о раке простаты, а также опухолях головного мозга и ЦНС. Это мужчины, которые на борту эсминца «Диана» прошли через шлейф радиоактивных осадков или участвовали в испытаниях в Маралинге на юге Австралии (они проходили не на океанском атолле, а на пыльной пустынной равнине). Это мужчины, которые проглатывали радиоактивную пыль с воздухом и водой. Альфа-излучение слабое и не пробивает даже кожу. Но если оно проникло внутрь, это уже не имеет значения[467].
В конечном счете несправедливость кроется не в самой пыли, а в отношении властей, которые подвергли этих мужчин столь сильному ее воздействию. Молодых людей действительно использовали в качестве «лабораторных крыс»[468] для эксперимента, о котором не проинформировали должным образом. Им не раздали дозиметры, а результаты анализов их мочи и крови часто «терялись». Географ Бекки Алексис-Мартин пишет: «Неопределенность в отношении долгосрочных последствий ядерных испытаний делает психологический стресс и страх весомым и непреходящим наследием испытаний ядерного оружия»[469]. Вред наносит не только бомба, но и безразличие. Потому что это и есть предательство.
В ноябре 2022 года – в «плутониевый юбилей», через 70 лет после первого ядерного взрыва в Великобритании, – британские ветераны атомной энергетики наконец получили признание, которого добивались. Им вручили «Медали за ядерные испытания». Битва за компенсацию тем временем продолжается.
Но не каждому хочется посвящать жизнь борьбе с несправедливостью. Для некоторых пострадавших от ядерных испытаний неопределенность может быть благом. Порой лучше не знать, что ваши близкие или вы сами стали жертвами холодной войны. Некоторые пострадавшие рассказывают о случаях заболевания раком и скоропостижных смертях в семье, но потом сами же объясняют их злым роком. Никаких закономерностей не выявлено, говорят они[470]. Видимо, людям легче думать, что им «не повезло» заболеть раком, чем признать, что правительство обошлось с ними как с расходным материалом.
Из этой неопределенности можно извлечь уроки. Измерение человеческих потерь от потепления планеты похоже на проблему оценки последствий ядерных испытаний. В обоих случаях имеет место «избыточная смертность» по множеству потенциальных причин. Что измеряется и приписывается, а что нет? Что игнорируется, избегается, отрицается? Смертность в масштабах ядерных испытаний должна была бы стать катаклизмом такого масштаба, который может сравниться только с войной – но на деле потери сложно заметить, поскольку они оказываются слишком разрозненными. Это происходит снова и снова: возьмите, к примеру, насилие с применением огнестрельного оружия, передозировку наркотиками или курение. Как пишет научный журналист Эд Йонг, всего за два года в США от коронавируса умерли более миллиона человек, однако это «не вызвало социальной реакции, которую по идее должна порождать подобная трагедия»[471]. Раз такую массовую смертность можно выдать за допустимую (приписывая ее старости, эндемичности, сопутствующим заболеваниям и плохим персональным решениям), то, разумеется, Америка и любая другая страна, проводящая ядерные испытания, получают возможность безнаказанно вредить людям десятилетиями. Если кто-то умирает через полвека после взрыва бомбы, тележурналисты не сбегаются.
Но все же, как утверждают большинство исследователей прав человека, память необходима. «Она нужна для того, чтобы признать ошибки прошлого, исправить их и таким образом предотвратить насилие в будущем. Помнить – моральный долг», – пишет социолог Эми Содаро [472].
Знание о жертвах ядерной эпохи может помочь нам активнее и эффективнее бороться за тех, кто сегодня умирает от загрязнения воздуха. Внимание – лучшая дань уважения павшим от ядерных взрывов.
Жертвами ядерной эпохи становились не только те, кого накрывало осадками от грибовидного облака. Ядерная современность была грязной и пыльной от начала и до конца – от добычи до утилизации.
Когда Великобритания и Франция в 1939 году объявили войну Германии, правительственные чиновники в Европе и Америке стали быстро осознавать стратегическую значимость урана. Они поняли: тому, кто контролирует этот металл, подвластны силы ядерного оружия и ядерной энергетики. Руководители Манхэттенского проекта запустили секретные программы по закупке урана на рудниках в Шинколобве (сейчас территория Демократической Республики Конго) и на Большом Медвежьем озере в Канаде. А еще заключили контракт с Union Carbide на поиск новых источников минерала в надежде контролировать 90 % мировых поставок.
После войны деятельность Манхэттенского проекта была передана новой Комиссии по атомной энергии, которая предложила гарантированную цену и рынок для урановой руды. Это вызвало «урановую лихорадку» на западе США, особенно на территории, простирающейся от Альбукерке (штат Нью-Мексико) на северо-запад до границы Аризоны и Юты. Там преобладают коренные жители. Зона охватывает племенные резервации Лагуна-Пуэбло (сами жители называют себя K’awaika), Акома-Пуэбло (Áak’u) и Навахо-Нейшен (Diné). На одних только рудниках в Нью-Мексико добывают почти половину урана в Америке[473].
В апреле 2022 года я посетила Лагуну вместе с Грегори Хохолой, местным директором по охране окружающей среды. Лагуна – в самом центре ядерного архипелага. Место проведения испытаний «Тринити» находится в сотне миль[474] к юго-востоку. На таком же расстоянии, только к северо-востоку, – Лос-Аламос, где разработали бомбу. Здесь, посреди предгорий и долин горы Тейлор (священного места для многих племен региона), компания Anaconda Minerals эксплуатировала некогда крупнейший открытый урановый рудник в мире: шахту Джекпайл-Пагуате.
Мы с Грегори встречаемся в закусочной на старом шоссе 66, а потом колесим 20 миль[475] вокруг рудника. Я хочу узнать побольше о глубоком влиянии рудника на ландшафт и общество, а также вживую увидеть, что делается сегодня для уменьшения ядерных рисков.
Урановая пыль – не единственная воздушная опасность. Пандемия коронавируса сильно ударила по общинам коренных народов в США. Из-за нехватки ресурсов в системах здравоохранения, плохой инфраструктуры и уже существовавшего неравенства в отношении здоровья, вероятность госпитализации коренного жителя в 3,5 раза выше, чем среднестатистического американца. Мы с Грегори ехали в разных машинах, не заходили в помещения и оставались в масках даже на улице. Я была благодарна, что меня в принципе приняли, поскольку некоторые резервации были полностью закрыты для туристов.
Мы проехали по полузасушливому ландшафту, покрытому желтовато-коричневым песком и темно-зелеными кустами можжевельника, а затем остановились на обочине. Поперек высохшего русла реки стояла рукотворная гора с плоской вершиной, сложенная из низкосортной урановой руды.
«Такую руду называют первичной или супербедной», – объясняет Грегори. Некоторая руда недостаточно богата металлами, чтобы приносить прибыль сразу, но она теоретически может сделать это в будущем. «Поэтому материалы похуже оставляли в легкодоступных местах, планируя за ними вернуться, когда вырастут цены на уран», – говорит он.
За три десятилетия добычи полезных ископаемых (1953–1982) на территории рудника было перемещено 400 млн тонн породы. Двадцать пять миллионов тонн отправили по железной дороге, а остальное сгрудили в десятках мест вокруг трех зияющих ран на ландшафте: трех уранодобывающих карьеров [476]. Топология территории площадью в четыре квадратных мили[477] кардинально изменилась.
Мы подъехали к трем карьерам, и тут я вдруг поняла, почему шахта Джекпайл-Пагуате так называется. Прямо над ней – деревня Пагуате. Дома стояли на возвышении, откуда открывается вид на северный и южный карьеры. Всего в четверти мили[478] поднимали шум и пыль экскаваторы и грузовики. Иногда добыча велась 24/7 – она рушила не только землю, но и местную жизнь.
Дороти Энн Перли выросла в Пагуате. Она играла на полях и в садах тогда еще довольно самодостаточного фермерского сообщества. На экологической конференции в Нью-Мексико в 1994 году Перли рассказала, что раздавалось два взрыва в день: один – в 12:00, другой – в 16:00. «Они сотрясали дома так сильно, что посуда гремела и падала со шкафов. Мы чувствовали, как под ногами движется земля. Если взрыв был достаточно близко, мы слышали, как обратно падают камни. Но еще хуже был запах серы. Нам сказали, что это просто взрывчатый порошок, что бояться нечего. Вонь стояла дома часами. Когда мы возвращались, чтобы закончить обед или ужин, на столах оседала мелкая пыль», – вспоминала она [479]. Взрывы были настолько сильными, что стены домов косились, а крыши проседали. У Перли дома провалился пол. «Если бы мы только знали об опасностях с самого начала…» – вздыхает она.
В Лагуне обрадовались появлению шахты. Людям сказали, что она нужна в военных целях. «А там жило много ветеранов Второй мировой. Многие лидеры племени – ветераны», – объясняет Грегори. Так что когда государство пришло и сказало, что ради благополучия страны нужна шахта, никто не спорил.
Кроме того, как отмечает Дороти Энн Перли, «можно было много заработать». Вместе с шахтой появились рабочие места, причем речь идет не о временном трудоустройстве, а о стабильной, круглогодичной деятельности. Местный народ «пользовался большим уважением за самодостаточность», пишет Перли, а потому ухватился за этот шанс, чтобы улучшить собственные перспективы.
«Когда шахта заработала на полную мощность, жизнь казалась просто прекрасной, – добавляет она. – Люди получали огромную зарплату и жили комфортно. Почти у каждого появился новенький автомобиль». (Шахтерам из числа коренного населения часто платили лишь две трети стандартной зарплаты, но для них это все равно было огромным прогрессом [480].)
«Мы старались не обращать внимания, что разрушается земля», – говорит Перли. И не только земля. Шахта влияла на дома людей, образ жизни, язык, культуру и даже восприятие времени. Например, активистка, адвокат и судья Джун Лоренсо, выросшая в Пагуате, писала, что мужчины каждую неделю возвращались домой с деньгами – и это влияло на расстановку сил в семье. Из-за восьмичасовых смен люди больше не могли участвовать в традиционной церемониальной жизни. Культурно и духовно значимые достопримечательности были «устранены», чтобы Anaconda могла построить подъездную дорогу или добраться до подземной руды [481].
И, конечно, шахты убивали здоровье людей. С 1970-х годов они начали умирать от рака. Перли пишет, что это «было похоже на эпидемию».
До принятия соответствующего федерального закона (1969) на урановых рудниках работали практически без охраны труда и техники безопасности: ни масок, ни дыхательного оборудования, ни бейджей-дозиметров. А еще – толком никаких уроков обращения с динамитом. В шахтах не было достаточной вентиляции – ни от пыли, ни от радиоактивного газа радона, который неизменно выделяется при добыче урановой руды. Плюс даже обычный кремнезем, как осколки стекла, резал легкие, вызывая эмфизему и силикоз. Мужчины 30–40 лет умирали в сообществе, где поколением ранее рак встречался настолько редко, что ученые даже заподозрили у местных иммунитет к нему.
Облучались не только мужчины. Жены стирали их грязные рабочие комбинезоны вместе с остальным бельем – это вызывало сыпь[482]. Шахтная пыль оседала на мясе и фруктах, оставленных вялиться и сушиться на солнце. Люди потом все это ели.
«Более молодые поколения пострадали от лейкемии и опухолей, – продолжила Перли. – Дети рождались с дефектами».
Люди не осознавали, что облучаются. Они даже не знали, что радиация опасна. В языках дине и пуэбло вообще не было слова для обозначения радиоактивности. Горнодобывающие компании рассказали руководителям шахт об опасностях, но приказали не сообщать о них рабочим. Либо же информацию выпускали на английском, которым многие шахтеры не владели. В 1950-е годы Служба общественного здравоохранения США наблюдала за добытчиками урана, чтобы понять влияние их работы на здоровье. Вот только доступ они получали через горнодобывающие компании, которые требовали никаких данных не раскрывать. В итоге Служба так и не рассказала испытуемым об опасностях для здоровья или о том, что их болезни могут быть обусловлены радиацией [483].
В феврале 2021 года сильные ветры вновь принесли пыль из Сахары в Южную и Центральную Европу. Небо в Швейцарии стало ржаво-оранжевым; альпийские горнолыжные курорты вдруг покрылись тонким слоем песка. Ученые взяли образцы – и обнаружили, что эта пыль радиоактивна. Она содержала изотопы цезия-137, а это следы французских ядерных испытаний, проведенных в Алжире еще в 1960-егоды[484]. Французская общественная организация ACRO успокоила жителей: доза очень маленькая, примерно 80 тыс. Беккерель на квадратный километр – это даже ниже естественного уровня радона, то есть никакого существенного риска для здоровья европейцев нет. («А что насчет жителей Сахары?» – спрашивала Майя Теллит Хавад, французская ученая туарегского происхождения [485].) Вот только от иронии никуда не деться. «Это радиоактивное заражение, пришедшее издалека спустя 60 лет после ядерных взрывов, напоминает нам о многолетнем радиоактивном загрязнении Сахары, за которое несет ответственность Франция», – заявили в ACRO. Колониальная эксплуатация аукнулась.
Давайте отправимся туда, откуда прилетела эта пыль, а именно – на юг Алжира. Там в 1960-е годы Франция провела первые 17 из ее 210 испытаний ядерного оружия [486]. Мы уже знаем, что творится в начале добычи урана и в первые дни после взрыва, когда на землю опускаются радиоактивные осадки. Теперь же я хочу рассмотреть долгосрочные последствия – и преступную небрежность: место взрыва ядерной бомбы не очистили, из-за чего облученный песок стал разлетаться повсюду.
Франция четвертой в мире приступила к ядерным испытаниям. В их программе использовался тактический подход. Французы моделировали обстановку военного времени, чтобы понять последствия применения бомбы как орудия войны. Первое испытание назвали Gerboise bleue – «Синий тушканчик». Армия разместила вокруг полигона транспортные средства, танки и артиллерию, чтобы увидеть, как на них повлияет ядерная атака. Взрыв облучил технику и мгновенно превратил в опасные радиоактивные отходы. Самолеты пролетали через облако осадков, чтобы зафиксировать показания радиации, – разумеется, заражались пилоты. Стоит также отметить, что три из четырех испытаний в первой серии проводились на стометровых стальных башнях. Их разнесло взрывом, а по всей округе разлетелись сильно облученные металлические фрагменты. В некоторых случаях радиационное загрязнение в принципе было целью. Следующие 40 испытаний в рамках серий Augias и Pollen (которые не повлекли за собой цепные ядерные реакции) были направлены на имитацию небольших инцидентов с плутонием. Так моделировались последствия более крупной катастрофы: как далеко разлетится радиация и сколько земли будет отравлено?
Аварии при ядерных испытаниях стали еще одним крупным источником загрязнения окружающей среды. Вторая серия испытаний во Франции проходила под землей – в туннелях, пробуренных глубоко в гранитной горе в нагорье Ахаггар на юге Алжира. (Страна получила независимость от колонизатора всего за несколько недель до испытаний, но, согласно договорам, должна была оставить Франции доступ к полигонам.) Во время испытания Béryl 1 мая 1962 года случилась катастрофа: бетонная пробка не сдержала взрыв. Из туннеля, словно из огнемета, вырвалось пламя. За ним последовало облако охряной пыли, которое вскоре зловеще почернело, а также полетели фрагменты лавы и застывшего шлака. Выросло облако высотой 2,6 километра. Радиоактивные осадки унесло ветром на несколько сотен километров. Толпа чиновников и солдат, наблюдавшая за испытанием, ринулась в душ в попытке смыть радиоактивное загрязнение. Министр научных исследований Гастон Палевски умер от лейкемии через 22 года. Никак не доказать, что болезнь вызвало то происшествие, но сам Гастон был уверен, что именно оно.
О воздействии на рядовых солдат и алжирцев, находившихся поблизости, никогда не сообщалось публично. «Мы приняли душ и постирали одежду, но водой не смыть то, что попало внутрь [с воздухом или едой]», – говорил электрик Жан-Клод Эрвье журналисту Deutsche Welle[487] в 2013 году. Он запросил у правительства результаты своих радиационных обследований, а в ответ получил «странные» данные – по всей видимости, сфальсифицированные[488]. Иногда наверху не напрягались: просто говорили, что документы утеряны. Режиссеры-документалисты Ларби Бенчиха и Элизабет Левре сообщали, что после аварии радиоактивная пыль и осадки распространились на 60 километров – долетели до деревни Мертутек в провинции Таманрассет[489]. Там после испытаний внезапно скончались 17 человек. Другие жители до сих пор страдают от последствий.
Медицинские записи – не единственные данные, которые пропадали или вовсе изначально не собирались. По секретным документам выяснилось, что у Франции, похоже, нет никаких записей о радиологическом состоянии полигонов на момент их возвращения Алжиру в 1967 году [490]. Оба полигона так и не очистили и не обеззаразили должным образом. Отходы плутония просто закопали в песок. Их залили бетоном и запечатали в металлических контейнерах. Большое количество металлолома и ненужной техники оставили под открытым небом. Все это видно по сей день. Два бетонных бункера управления тоже все еще стоят, наполовину засыпанные дюнами. В основном наиболее загрязненные территории в эпицентре каждого взрыва просто бросали, позволяя ветрам разносить радиоактивный песок куда угодно [491]. А как правильно поступать? По идее надо снять верхний слой почвы, закопать его в ямы и покрыть участок асфальтом. Это, конечно, очень вредно для окружающей среды, но такой метод, по крайней мере, удерживает радиоактивную пыль. В Алжире, оккупированном Францией, так не сделали. Местные жители, неосведомленные об опасности, собирали металл для строительства жилья и ограждений, а также для изготовления посуды и даже ювелирных изделий. Ну а медную проволоку можно было по хорошей цене сдать на лом.
В 2021 году бывший министр Алжира по делам ветеранов Тайеб Зитуни раскритиковал Францию за «отказ передать топографические карты, которые позволяют определить места захоронения загрязняющих, радиоактивных или химических отходов, не обнаруженных до сих пор». («Франция предоставила властям Алжира имеющиеся карты», – ответили французы. Возможно, никаких карт никогда не составлялось – и это только на руку тем, кто хочет скрыть такое токсичное наследие.) Никакого возмещения ущерба не последовало. «Французская сторона технически не возглавляла инициативу по очистке этих объектов, а также не предприняла никаких гуманитарных действий по компенсации жертвам», – осудил Францию Зитуни [492].
«Пустыню воспринимали как океан», – писали Жан Мари Коллен и Патрис Бувере в докладе о французских ядерных отходах за 2020 год. То есть настолько обширное и пустое место, что можно что-нибудь туда выбросить – и оно исчезнет. С глаз долой, из сердца вон [493].
Принято считать, что пустыни выбирают в качестве полигонов для ядерных испытаний, потому что они, ну, пустые. Вроде очевидно же. Вот только это не так. Пустыни не пустые – хотя я признаю, что чаще всего они мало заселены. Дело в том, что колониальные державы не считали людей, которые жили в пустынях и по ним кочевали, за людей.
В XVII и XVIII веках колониальные притязания на землю оправдывались следующим принципом: владельцем ничьей территории становится тот, кто первым до нее доберется. Такой подход не подразумевал, что внутренние районы Америки, Австралии и Африки – это пустующие земли, где совсем никто не живет. Смысл в том, что это – res nullius, то есть бесхозная вещь [494].
Согласно европейским правовым нормам колонистов, права на землю приобретались через использование, то есть поселение, строительство и ведение сельского хозяйства. Но ранняя антропология XIX века считала коренные народы «примитивными», только вышедшими за рамки наивного «естественного состояния». Охота и собирательство – кочевой образ жизни, необходимый для выживания в засушливых внутренних районах, – не были юридически признаны формой использования, дающей право собственности. (Между тем, концепция земли как собственности, подлежащей покупке и продаже, не существовала в мировоззрении коренных народов.) Таким образом, первые колониальные оккупанты объявили земли коренных народов свободными для захвата. Тем самым они создали образ мышления, который сохранялся до самого распада империй. В случае с французскими и британскими программами ядерных испытаний – и дальше.
Майя Теллит Хавад пишет о новом взгляде на Сахару как на «периферию, которую нужно завоевывать, эксплуатировать и дисциплинировать». Маргинализация пустынных мест в XX веке и позднее – не столько неотъемлемое физическое свойство этих ландшафтов, сколько продукт колониального лишения собственности. Но пыль может помочь нам увидеть иную картину. Хавад пишет, что «красный ветер», который возвращается в Европу, «напоминает нам о том, о чем нас пытались заставить забыть столетия добывающего капитализма: наши миры неотвратимо переплетаются в глобальном масштабе»[495].
В мае 2022 года я общалась с доктором Вирджинией Некочеа – исполнительным директором Центра экологического права Нью-Мексико, а также штатным юристом Эриком Янцем. Мы говорили о ядерной пыли как о проблеме экологической несправедливости. Мои собеседники не сдерживались в выражениях.
«Пыль затрагивает всех, но экологические последствия влияют на разные сообщества по-разному, – подчеркнула Некочеа. – Урон вовсе не случаен. Имеет место преднамеренное размещение определенных отраслей промышленности в определенных сообществах. Нью-Мексико – яркий пример того, как это работает по сей день».
Тот факт, что в резервациях коренных народов нашли так много урановых месторождений, вполне может быть географическим совпадением. А вот то, что эти шахты не очищаются должным образом, уже совсем не случайность.
Эрик Янц пишет, что там, где проводятся эти операции, «в основном живут сообщества коренных народов и небелых людей, сильно ограниченные в ресурсах». Им не хватает политической власти, чтобы требовать немедленной чистки и добиваться своего. «Взгляните на Моаб (штат Юта) или на шахту Дуранго (штат Колорадо) – там в основном живут белые и богатые сообщества, которым все возмещают по высшему разряду. А вот в таких местах, как Навахо-Нейшен, все совсем иначе», – подчеркивает он.
Коренные общины также десятилетиями боролись за то, чтобы не допустить возвращения непропорциональной доли американских ядерных отходов в их резервации. Благодаря племенному суверенитету их земли освобождены от исполнения законов штата и многих природоохранных правил, но в то же время они очень бедны. И тут федеральное правительство или частные компании предлагают миллионы долларов сообществам, где треть людей живет в бедности. Из-за неравенства это выглядит не как компенсация, а, возможно, как принуждение. От таких денег трудно отказаться, однако племена все чаще говорят «нет». В 2007 году гошуты из Долины Черепа в Юте отказались хранить у себя отработанное ядерное топливо, а западные шошоны в Неваде десятилетиями боролись против репозитория Юкка-Маунтин. Сопротивление «ядерному колониализму» может повлечь экономические издержки, но, по словам самих племен, это все равно выгоднее превращения собственной земли в зону жертвоприношения на тысячи лет вперед. Уже и так было достаточно жертв. Теперь пора восполнять урон.
Хотя шахта Джекпайл-Пагуате давно закрыта, жителей все еще беспокоит пыль.
Агентство по охране окружающей среды внесло это место в Список национальных приоритетов с пометкой Superfund. Это значит, что оно – в числе 1300 наиболее опасных зон загрязнения окружающей среды в США. В ходе первоначальных восстановительных работ в 1980-е годы там попытались терраформировать ландшафт для его защиты, но склон оказался слишком крутым. Дождь размывает низкосортную урановую руду и уносит в реки у подножия. Грегори Хохола рассказал, что сейчас Агентство по охране окружающей среды проводит воздушные исследования с помощью оборудования для обнаружения гамма-излучения. Так измеряется нынешний уровень радиации. «Вон там довольно горячо, – показывает он. – Этот холм горячий! Тот склон – тоже». А ведь в этом районе разводят коров. «Они вроде бы в порядке. Коровы весьма живучие», – говорит Грегори. Но люди хотят точно знать, действительно ли эта земля безопасна для скота.
«Они просто очень обеспокоены угрозами для здоровья, которые все еще сохраняются», – добавляет Грегори. Частично это волнение связано с тем, насколько мало у них реальной информации. Во время эксплуатации шахты и уж тем более спустя несколько десятков лет редко проводился экологический мониторинг, поэтому «люди обеспокоены, чем они дышат». Кроме того, их волнует вода, которую они пьют, а также используют в сельском хозяйстве и животноводстве. А еще их пугают возможные последствия для здоровья: «Никаких реальных, обширных исследований никогда не проводилось. Многие шахтеры стареют. У одних развивается рак, у других возникают проблемы с почками или легкими. Но трудно доказать, что во всем этом виновата именно шахта». Опять же, именно в этом заключается особая жестокость ядерных отходов: человек умирает, так и не удостоившись права узнать, что его убило.
«А некоторые старики сами предпочитают не знать, – отмечает Грегори. – Они ворчат: “Мы тут прожили всю жизнь и тут умрем, так что ничего нам не говорите! [В таком случае] мне очень хочется учить молодежь, ведь она придет на смену и заслуживает ответов на вопросы».
Департамент окружающей среды Лагуны ищет ответы на многие вопросы вместе с командой Университета Нью-Мексико (UNM). Там в рамках исследовательской программы METALS изучают воздействие урана на племенные общины юго-запада. В процессе написания этой книги я познакомилась со многими блестящими учеными, но команда UNM METALS – точно одна из самых вдохновляющих, ведь все ее члены глубоко привержены миссии изменить людей и места, с которыми они работают. В совершенно обычном бунгало в Альбукерке исследовательница Джонни Льюис (она смело ходит с короткими рыжими волосами, хотя ей уже за семьдесят) выстроила систему для выяснения, как сообществам, пострадавшим от ядерных взрывов, безопаснее жить на землях своих предков.
Риски очень серьезны. Исследование 2015 года показало, что пыль в 85 % домов навахо содержит уран и другие тяжелые металлы, например, мышьяк, марганец и свинец [496]. Она, как всегда, проникает в тела людей. В организме всех исследованных младенцев уже при рождении был обнаружен уран – и уровень этого металла возрастал, когда дети начинали ползать, ходить и исследовать мир. Анализы мочи 700 матерей и 200 младенцев показали, что у пятой части уровень урана превышал 95-й процентиль по стране. Но поскольку в прошлом не проводилось никаких существенных исследований, не было научных данных о рисках. Какое заражение потенциально опаснее: через воздух, воду или пищу? Где выше риски: дома или на улице? Не было никаких сомнений в том, что отходы добычи урана представляют опасность для здоровья. На это указывала широкая распространенность рака, эмфиземы, заболеваний почек, а также редких детских нарушений развития – например, так называемой «невропатии навахо»[497]. Но как именно уран вызывал все эти болезни, ясности не было.
Междисциплинарная группа исследователей из разных областей медицины, химии, инженерии, географии и антропологии приступила к построению всеобъемлющей, комплексной картины воздействия добычи урана в этом регионе. Заодно ученые выясняют, как быть с постоянными рисками для людей и окружающей среды.
Ян Линь использует геоинформатику для составления карты риска воздействия заброшенных урановых рудников, поскольку ветер, реки и подземные воды уносят частицы от их первоначальных источников [498]. Затем химик Мелисса Гонсалес исследует размер и минералогию транспортируемых частиц, чтобы преобразовать эти данные в информацию о потенциальном воздействии на население и токсичности [499]. Десятки студентов (значительное число – из общин пуэбло и навахо) ходят измерять уровень урана в колодцах по всей резервации Навахо-Нейшен в рамках практических курсов по методам полевых исследований. Чтобы определить конкретные физиологические пути воздействия урана на организм, Кэтрин Жиховски вводит мышам репрезентативные образцы пыли. Оказывается, основная проблема не в том, что уран радиоактивен, а в том, что он, будучи тяжелым металлом, вытесняет цинк – а это нарушает функционирование белков. Узнав это, Дебра Маккензи проводит клинические испытания добавок цинка в качестве защитной меры от воздействия урана [500]. Тем временем инженер Хосе Серрато исследует, насколько успешно местные минералы, такие как известняк, могут иммобилизовать тяжелые металлы. Он ищет экономические эффективные методы предотвращения загрязнения местных источников воды. Элиан Эль Хайек, в свою очередь, занимается биоремедиацией. Она подбирает растения, которые могли бы расти на свалке токсичных отходов и надежно удерживать уран в земле.
Это самая настоящая деколонизированная наука. И никакого формализма: работа основана на потребностях и приоритетах людей, которые каждый день сталкиваются с исследуемыми проблемами. Джонни рассказала, как появился центр METALS: «Двадцать общин из восточной части Навахо-Нейшен увидели один из первых грантов экологической справедливости, пришли к нам и спросили, не поможем ли мы им найти ответы на вопросы о воздействии урана». Сегодня в центре работают директор по развитию Крис Шуи и художница-резидентка Мэллери Кетавки. Они следят за тем, чтобы исследование отвечало на вопросы сообщества и приносило ему прямую, ощутимую пользу.
Крис объяснил: «Например, мы выясняли, поглощают ли культуры, которые выращивают неподалеку от Пагуате, загрязняющие вещества. Опасно ли их возделывать? Исследования растений и почвы не выявили особых проблем, поскольку сельскохозяйственные угодья находятся выше по течению по сравнению с шахтой».
Когда в резервацию пришел коронавирус, Мэллери стала изображать, как работают РНК-вакцины, с помощью символов и метафор коренных народов, чтобы люди поняли новую технологию и не боялись вакцинации. Данные мониторинга колодезной воды передаются людям, живущим поблизости. Планируется создать систему предупреждения о качестве воздуха, чтобы люди оставались дома или выходили на улицу в масках в дни, когда возрастает риск переноса пыли сильным ветром.
Но все это – смягчение последствий, а не решение проблемы. Ученые не могут сделать уран безопасным или избавить от него планету. Но если они будут мыслить нестандартно и определять, что возможно изменить, получится найти решение еще полезнее уборки отходов или введения ограничений в целом штате, говорит Дебра Маккензи.
Признаюсь, иногда я задавалась вопросом, а так ли уж сложна для решения проблема ядерного загрязнения в США, да и в целом мире? Причем имеется в виду полная картина – с шахтами и заводами, полигонами для испытаний оружия и местами для долгосрочного хранения отходов. Агентство по охране окружающей среды выявило на всей территории США более 15 тыс. локаций, связанных с ураном. Многие небольшие объекты можно сделать безопаснее относительно дешево. Перекрываете входы в шахту, закапываете радиоактивную руду и отходы в землю, засыпаете камнями и верхним слоем почвы, а потом восстанавливаете растительность для предотвращения эрозии – весь процесс обойдется в несколько десятков тысяч долларов [501]. А вот в случае с крупными локациями вроде шахты Джекпайл-Пагуате все намного дороже: счет идет уже на миллиарды.
А возможно ли там вообще что-то сделать? Этот вопрос я задаю команде Центра экологического права Нью-Мексико. Там не сомневаются, что возможно.
«Внушение беспомощности – одна из стратегий правительств и корпораций для поддержания статуса-кво, – заявляет Эрик Янтц. – На самом деле аргументы про нехватку финансовых ресурсов – полная чушь. Например, в сообществе Red Water Pond Road объект принадлежит корпорации General Electric, у которой ну просто бесконечно много денег». (Выручка GE в 2021 году составила 74 млрд долларов.) «Но так и быть, давайте представим, что частные компании, вызвавшие загрязнение, не обязаны его устранять, – продолжает он. – Тогда идем к государству. Знаете, даже полпроцента нашего оборонного бюджета (он составил 801 млрд долларов в 2021 году. – Прим. авт.) сильно бы повлияли на ситуацию».
В главе 4 мы рассматривали пыль как фактор, очерняющий репутацию, а в этой – как средство колониальной власти, как проявление насилия. Ядерные испытания делят жителей Земли на две части. В первой – те, кому приходится страдать от пыльных последствий атомной бомбы на каждом этапе: от добычи полезных ископаемых до взрыва. Во второй – те, кто способен сделать эти проблемы невидимыми, просто экспортировав их через полмира [502].
И тут мне вспоминаются слова моего друга – философа и редактора Робина Джеймса: «Вопрос “Кто убирает за другими людьми?” важнее вопроса “Кто правит?”»[503] Мы могли мы значительно уменьшить радиоактивный беспорядок, если бы только захотели. Америка устроила его на юго-западных землях коренных народов и на Маршалловых островах; Великобритания – в глубинке Австралии, которая некогда признавалась пустой, поскольку аборигенов не считали за людей; СССР – в кочевом Казахстане; Франция – в Алжире, который был ее колонией; Китай – в собственных западных провинциях, населенных уйгурским меньшинством. Но процесс исправления ошибок потребует рекалибровки: нужно увидеть, что пустыни и отдаленные места – не безлюдные. А еще понадобится изменить мышление и понять, что воздух, вода и почва – не «экстерналии», которые достаются даром, а нечто незаменимое и совершенно бесценное. Нам всем придется прислушаться к урокам коренных народов, где земля – не собственность, которую можно эксплуатировать, а то, без чего нам не прожить.
Ядерные ландшафты уже не вернуть в прежнее состояние, зато мы вполне способны куда лучше о них заботиться.