Четырнадцатого апреля 1935 года пыльная буря пронеслась по Великим равнинам словно лавина, сметая все на пути.
В марте такие бури случались каждый день. Например, в городе Додж-Сити штата Канзас с начала года было только 13 дней без пыли. Но утро 14 апреля, второго воскресенья месяца, выдалось ясным и ярким. Это вообще был пока лучший день в году: температура поднялась до 80 °F[154] – то есть можно гулять с коротким рукавом. На северо-западе Оклахомы фермеры широко распахнули окна и входные двери и вдохнули полной грудью. На календаре было Вербное воскресенье, оставалась неделя до Пасхи, так что люди надеялись, что Бог пребывает в хорошем расположении духа.
Хозяйки проветрили дома и занялись уборкой помещений. Наконец-то можно было снять мокрые простыни и отлепить все, чем заделывали щели в оконных и дверных проемах. Грязь сгребали и выносили из дома целыми ведрами, а с крыш ее и вовсе сбрасывали лопатами. Белье и одежду отстирали и повесили сушиться на солнышке. В методистской церкви в Гаймоне, штат Оклахома, провели молебен о дожде. Прихожане просили ниспослать им с небес жизненно необходимую влагу. В Бойсе-Сити вернулись к планам по охоте на кроликов, отложенным на месяц из-за пыльных бурь. Семьи осматривали последствия стихии: надворные постройки засыпаны грязью, потолки покосились, кругом – новые высокие дюны и перекати-поле.
Тем же утром небо вдруг побагровело. В 800 милях[155] к северу, около города Бисмарк в Северной Дакоте, поднялся ветер. Температура упала на 30 °F[156]. Ветры подули на юг и юго-запад, сначала со скоростью 40 миль в час[157], потом – 65[158]. Шторм пронесся над Южной Дакотой, Небраской и Канзасом. Он подхватывал сухую грязь с изможденных земель и накрывал их темной клубящейся пеленой высотой 2 тыс. футов[159].
Тридцатидвухлетняя Ада Кернс забежала домой. «Было где-то три-четыре часа, – спустя много лет рассказывала она Историческому обществу Оклахомы. – Работало радио. Там сказали: “Это Додж-Сити, мы выходим из эфира”»[160]. Почему, объяснить не успели: ураган нес в себе столько статического электричества, что вызывал короткие замыкания в электроприборах и автомобильных двигателях. Заборы из колючей проволоки, пронизанные напряжением, заметно светились.
Штормовой фронт двигался все дальше на юг, собирая все больше грязи и энергии. Разлетались птицы, разбегались кролики. Неумолимая и ужасающая пыльная буря, возвышаясь стеной забвения, катилась вдоль горизонта.
Логан Грегг в это время играл у друга в покер – в то время эта карточная игра была повальным увлечением. «Тут кто-то встал и вышел, а потом позвал посмотреть. Эта штука надвигалась над рекой. Казалось, будто она катится, – изображая увиденное обеими руками, вспоминал Логан. – Мы подумали: “Ну все, настал конец света”. То ли это Иисус спустился с небес, то ли дьявол прилетел на черном облаке. Мы не понимали, что происходит, просто были чертовски напуганы»[161].
Все очевидцы описывают произошедшее одинаково. «Как выглядела надвигающаяся буря?» – спросил интервьюер у женщины по имени Нелли Гуднер Мэлоун. «Было похоже на конец света», – ответила она [162].
Тот день вошел в историю как Черное воскресенье. В газетных репортажах на следующий день регион впервые назвали Пыльным котлом.
Сегодня Пыльным котлом называют и серию катастрофических пыльных бурь, которые поразили центр США в 1930-е годы и вызвали засуху, загрязнение и экономический кризис. Десять лет территория Великих равнин площадью около 100 млн акров[163] высыхала и превращалась в пыль. За один только 1935 год, когда случились самые мощные пыльные бури, ветром снесло 850 тыс. тонн верхнего слоя почвы и разбросало по всей стране – вплоть до Вашингтона с Нью-Йорком.
Засухи на Великих равнинах вообще неизбежны: там дожди выпадают раз в четыре года. Сильная засуха 1856–1865 годов привела к вымиранию буйволов, поскольку растущие поселения не позволяли стадам добраться до последних выживших пастбищ в речных долинах. Индейский образ жизни тоже стал сходить на нет. По данным первопроходцев, которые шли караванами в середине XIX века, иногда из-за пыльных бурь видимость падала до сотни ярдов (это примерно столько же метров)[164]. В Небраске белые забросили первые поместья уже через пять лет после заселения, поскольку в 1890 году разразилась семилетняя засуха. Посевы пшеницы высохли напрочь [165].
Пыльные бури 1930-х годов отличались от предыдущих: в небе – клубящиеся черные тучи, полные статического электричества, а в воздухе столько грязи, что не видишь собственной руки перед лицом. У этих пыльных бурь – неестественное происхождение. Да, природа, возможно, создала предпосылки в виде ветра, засухи и определенной почвы, но причина изначально была антропогенной. Пыльный котел возник, потому что прибыли белые поселенцы с плугами и решили видоизменить равнины.
Пыльный котел ударил в самое сердце американского континента – как географически, так и символически. Если брать все 48 континентальных штатов, то именно в округах Симаррон, Техас и Бивер на северо-западе Оклахомы (эту выступающую на карте часть штата образно называют «ручкой ковшика») позже всего появились белые люди. Они поселились там в период с 1889 по 1907 год. Тот факт, что все превратилось в пыль в настолько короткие сроки, вызывает вопрос: а стоило ли вообще там селиться? – но представить, чтобы это место осталось пустовать, невозможно. Чаще всего историю Пыльного котла рассказывают так, будто бы это исключительно стихийное бедствие, а не рукотворное; будто бы это кризис в конкретном регионе, а не самый драматичный провал в условиях глобального кризиса истощения почв. А все потому, что так проще избегать неудобных вопросов об экологичности сельскохозяйственной обработки местных земель.
Это история огромной утраты. Около 3 млн человек сбежали от сельской нищеты – либо в близлежащие города, либо вовсе на запад в Калифорнию [166]. Это была одна из крупнейших внутренних миграций в истории Америки, поскольку экологическая катастрофа усугубилась Великой депрессией и опустошила место, которое несколько десятилетий служило центром американской нации. Численность населения региона так больше никогда и не вернулась к показателям 1910 года. Считается, что «пылевая пневмония» унесла около 7 тыс. жизней. Но статистика не отражает всех потерь. Один из вынужденных переселенцев, фермер Лоуренс Свобида из Канзаса, в 1940 году писал, что «большинство мрачных трагедий Пыльного котла останутся лишь в памяти и сердцах скорбящих друзей и родственников»[167].
Не все хотели помнить этот ужас. Дневник Дона Хартвелла, охватывающий более поздний период катастрофы, чуть не сожгла его вдова Верна – ее остановил сосед. Зачем уничтожать памятную вещь мужа и ценные исторические записи? Видимо, дневник напоминал ей о временах, которые она просто хотела забыть навсегда [168].
Под конец 2016 года я на несколько дней пошла в поход с Уэйном Чемблиссом по историческим глубинам Большого каньона. И вдруг синоптики сообщили, что надвигается шторм. Мы, разумеется, захотели его избежать и придумали другой план: поехать к прямо в эпицентр Пыльного котла. Без особых на то причин – просто съездить и посмотреть. Почувствовать это место, сравнить прошлое с настоящим. Да и кроме того, ехать 1,5 тыс. миль[169] по прямым и пустым дорогам на большой скорости – одно удовольствие. Машины ездят по этим маршрутам настолько редко, что водители друг друга приветствуют.
Через запад Техаса мы добрались до Оклахомы, увидев по пути множество ветрогенераторов и несколько нефтяных вышек. По лугам под бескрайним синим небом бродили небольшие стада черного скота. Первые 20 лет после заселения белых людей южные равнины были местом обитания крупного рогатого скота. Земля представляла собой низкотравную прерию. Длинной траве там не вырасти, потому что это слишком холодное, слишком сухое и слишком высоко расположенное место. Когда-то оно было южным ареалом обитания огромного стада американских буйволов, и на этом основании разведение крупного рогатого скота на этих сухих землях могло показаться разумным. Но экология уже не подходила. Ковбой Бен Кинслоу, который перегонял скот к железнодорожным станциям Канзаса и Небраски в 1870-е годы, описывал сухой местный пейзаж: «Тропа была настолько изношена, что животные были по колено в грязи, а пыли поднималось столько, что из-за нее порой можно было не увидеть скот, даже если подъехать к нему вплотную»[170].
Сегодня скот там тоже есть. Бóльшая часть животных питается на откормочных площадках, но некоторые все еще бродят по равнинам. Пьют они из поилок, куда поступают грунтовые воды из водоносного горизонта[171] Огаллала. Насосы работают за счет блестящих шестиметровых ветряных мельниц из нержавеющей стали. Поля сорго и пшеницы орошаются веретенообразными ирригаторами длиной в четверть или полмили[172], похожими на гигантских механических стрекоз. Европейцу такая картина непривычна: дома и главные улицы маленьких городов не выглядят богатыми, однако стоят огромные зернохранилища и ездят громадные тракторы. Новая модель комбайна представлена на выставке и стоит полмиллиона долларов. Царит промышленный агрокапитализм.
С высоты пейзаж представляет собой упорядоченную сетку кругов и квадратов в стиле Манхэттена. А вот если смотреть на все изнутри, то картина совсем иная: мир вокруг сжимается и выступает лишь на несколько градусов вверх и вниз от горизонта; дорога тянется вдаль по прямой, пока не исчезает. На звание «страны большого неба» претендует Монтана, но лично я никогда не видела неба больше, чем над этими равнинами. Прозрачный, но в то же время бесконечно глубокого синего цвета купол – не задирайте сильно голову, пока любуетесь, а то упадете.
Равнины – полузасушливый ландшафт, который от враждебной пустыни отличают лишь несколько дюймов осадков. В 1878 году геолог и исследователь Джон Уэсли Пауэлл предположил, что ключевая климатическая граница в США – это линия, которая проходит посреди Великих равнин и отделяет влажный восток от гораздо более сухого запада[173]. И он оказался прав. Рядом с сотым меридианом западной долготы (проходит у границы Оклахомы с Техасским выступом и выше пересекает Додж-Сити, штат Канзас) есть еще одна линия. Это 20-дюймовая, то есть полуметровая, изогиета. Представьте себе изолинию, но для осадков. К востоку от этой линии выпадает более полуметра осадков в год – то есть можно заниматься сельским хозяйством без орошения и выращивать разнообразные культуры. А вот на западе все гораздо тяжелее. Эту землю майор армии США Стивен Лонг в 1823 году обозначил на карте как «Великую американскую пустыню». Согласно его отчету, она «почти полностью непригодна для возделывания и, разумеется, совершенно не подходит для проживания людей, чья жизнь зависит от сельского хозяйства». Пятьдесят лет, пока туда не пришли поселенцы, Лонгу верили на слово.
Местную воду он описывает как «эфемерную» – прекрасный эвфемизм для засухи. Река Симаррон течет в лучшем случае несколько месяцев в году. Обычно она сухая и малопригодная как для людей, так и для животных. Один из первых путешественников по тропе Санта-Фе описывал ее как «самую соленую, самую необычную и самую отвратительную из всех злодейских рек прерий»[174]. Леса тут не растут: в подпочве недостаточно влаги. Пейзаж чаще всего плоский и до самого горизонта не видать ни деревца. Разве что внизу, на песчаных отмелях у русел ручьев, можно найти тополя и ивы.
Белых поселенцев на Великие равнины привела вода.
В 1860-е и 1870-е годы произошло нечто любопытное: изменился климат. Он стал более влажным. Иммигранты, шедшие по Орегонской тропе, начали сообщать, что земля на западе Небраски, обычно сухая и желтая, вдруг позеленела. «Дождь следует за плугом», – говорили эксперты, хотя никто, похоже, не понимал до конца, почему так происходит. Возможно, из-за вспашки влага из почвы оказалась на поверхности и, как следствие, попала в атмосферу. Может, дело в посадке деревьев, паре от паровозов или повышенных вибрациях от новой человеческой деятельности. Как бы то ни было, приверженцы бустеризма[175] были совершенно уверены, что изменения – навсегда. «Капля дождя всегда падает в ответ на молитву труда», – заявлял в 1881 году земельный спекулянт Чарльз Дейна Уилбер[176]. Как удобно.
Железнодорожники из Санта-Фе напечатали весьма убедительную карту, согласно которой изогиета смещается на запад со скоростью почти 18 миль[177] в год – то есть аккуратно следует за новыми городами, привязанными к железной дороге. Землю на 30 миль[178] по обе стороны от путей отняли у индейских племен, а потом федеральное правительство передало ее (а это более 175 млн акров[179] – десятая часть страны) железнодорожным компаниям. Те быстренько взялись за продажу и принялись предлагать участки жителям Восточного побережья и даже Европы [180].
Но прибыль – не единственный стимул экспансии Америки на запад в XIX веке. Еще один – «предначертание судьбы». Это представление, согласно которому американцы должны «владеть всем континентом, предназначенным [для них] Провидением». Эта фраза газетчика Джона Л. О’Салливана определила целую эпоху[181]. После принятия Гомстед-акта (федерального закона о земельных наделах) людям стали предлагать участки государственной земли площадью 160 акров[182] за небольшой регистрационный взнос. Условие – поселенцы обязуются исправно их обрабатывать (что вовсе не просто). После пяти лет жизни и работы на участке люди, у которых раньше не было ничего, могли овладеть землей – маленькое воплощение американской мечты. Такая территориальная экспансия – с империализмом и лишением собственности коренного населения – пропагандировалась как определяющая нацию. В 1890 году историк Фредерик Джексон Тернер писал: «Это вечное перерождение, эта текучесть американской жизни, это расширение на запад с его новыми возможностями, постоянное соприкосновение с простотой примитивного общества порождает силы, преобладающие в американском характере»[183], 15.
То есть Высокие равнины, как и долина Оуэнс, только кажутся отдаленной периферией. В действительности же они много лет находились в центре американского национального сознания, представляя как политический, так и социальный интерес. Маргинальные места – и процесс их маргинализации – на самом деле играют ключевую роль в создании современного мира.
Из Миссури, Айовы и Иллинойса – на поездах, повозках и пешком – прибывали люди.
Бóльшую часть Оклахомы в те времена занимали индейские резервации. Но не всю. Исключения – две ничейные территории, которые новоприбывшие стремились заселить. В полдень 22 апреля 1889 года в очередь выстроились около 50 тыс. человек, претендующих на участки нераспределенных земель общей площадью два миллиона акров[184]. Все спешили заполучить свой кусок. Оклахома-Сити вырос (в виде палаточного городка) буквально в одночасье.
За следующие 12 лет все индейские резервации были насильно проданы федеральному правительству, а оно открыло земли под заселение. Когда упала рыночная цена скота, владельцы ранчо поделили свою землю и стали продавать небольшие участки фермерам. Великие равнины стали частной собственностью.
«Ручка ковша» в Оклахоме неспроста была заселена одной из последних в Америке: это сухая и непредсказуемая земля. И вот на ней стали активно появляться фермы. Нельзя сказать, что поселенцы безупречно распоряжались землей, но по крайней мере они считали ее домом. В их дневниках и устных рассказах проявляется чувство заботы. Тем не менее позже, когда более богатые землевладельцы выкупили участки у тех, кто с ними не справился, земля превратилась в чисто инвестиционный инструмент. Географ равнин Джон Хадсон объясняет: «Поскольку эти территории были заселены относительно поздно, заселение уже на первых порах оставило отпечаток финансового капитализма начала XX века, который ни с чем не спутать: обширное монокультурное земледелие, высокая капиталовооруженность в сельском хозяйстве, фабричная организация производства и общий упор на масштабирование всего материального»[185]. Эксплуатация окружающей среды была неизбежной – и ожидаемой.
Вот только поселенцы совершенно не были подготовлены к жизни на этой сухой земле. Они использовали знакомые методы и идеи, которые раньше применяли в более умеренном климате. Выручала книга Харди У. Кэмпбелла 1902 года Soil Culture Manual («Руководство по обработке почвы») – пособие по сельскому хозяйству на засушливых землях для тех, кто только перебрался на запад. Кэмпбелл учил, как подготовить плотную сухую землю: сначала – двойное дискование, то есть взрыхление верхнего слоя, потом – глубокая вспашка, чтобы корни пшеницы могли распространиться. После каждого дождя нужно снова измельчить поверхность бороной: это препятствует капиллярному подъему грунтовых вод и расходу воды на сорняки. Затем фермеры должны снова вспахивать землю после каждого сбора урожая и на несколько месяцев оставлять ее открытой до следующего посева [186].
Эту землю тысячи лет скрепляла и удерживала прерийная трава. Всего через четыре года после того, как люди разбили дерн, почва в некоторых частях Оклахомы стала дрейфовать [187].
И все же на протяжении десятка лет казалось, что ставка на поселение может сыграть. Когда многолетний тяжелый труд начал окупаться, учительница Кэролин Хендерсон, поселившаяся в округе Техас штата Оклахома, подумала, что «мечты наконец стали сбываться»[188].
Война, уничтожившая поля Фландрии, принесла фермерам Равнин целое состояние. Вступление Турции в Первую мировую пресекло экспорт российской пшеницы – это вынудило европейских потребителей конкурировать за американский урожай. «Сажайте больше пшеницы! Пшеница выиграет войну!» – призвал президент Вудро Вильсон, когда цены выросли в два с лишним раза до отметки примерно в 2,1 доллара за бушель (27,2 кг) пшеницы. Фермеры Равнин принялись рьяно выполнять указание. Они вспахали около 11 млн акров[189], а в 1919 году в Америке собрали пшеницу с 74 млн акров[190] – это на треть больше, чем до войны.
Получив деньги, фермеры пошли активно их тратить. Молодые люди, выросшие на отцовских сеновалах, выезжали из сельскохозяйственных выставочных залов на ярко-зеленых бензиновых тракторах John Deere Model D с блестящими желтыми колесами – и наверняка этим очень гордились. Обработка одного акра (4 тыс. м 2) пшеницы, которая при ручном труде длилась неделю, теперь занимала менее трех часов – новые комбинированные молотилки в сочетании с плоской землей равнин позволяли заниматься самым эффективным земледелием в стране.
На протяжении 1920-х годов выращивание пшеницы продолжало расширяться. То десятилетие выдалось влажным, благодаря чему урожайность была хорошей, а иногда и вовсе отличной. Но процесс подпитывался спекуляциями и долгами. При хорошем урожае фермер мог заработать 8 тыс. долларов (это около 100 тыс. долларов сегодня). Но комбайн стоил 3 тыс., плюс в некоторые годы вовремя не выпадали весенние дожди или урожай погибал из-за шторма – тогда человек оставался без доходов. Фермеры брали крупные займы для расширения во время войны. Кредиты и растущие налоговые ставки вынуждали их год за годом гнаться за краткосрочной выгодой. Продолжительное монокультурное земледелие истощает почву, но, как отмечал Лоуренс Свобида, «один хороший урожай пшеницы, проданный по достойной цене, вполне может принести столько же, сколько и 10 лет животноводства»[191].
По мнению экосоциолога Ханны Холлеман, именно товарное сельское хозяйство превратило эту землю в пыль [192]. Оно «ненасытно» и «сильно отличается по социальным и экологическим последствиям от натурального сельского хозяйства или даже выращивания [продуктов] жителями для снабжения местных рынков». Равнинные фермы были бизнесом, который держался на залогах, займах и инвестициях. Инвесторы требовали возвратов, а банки – погашения долгов, невзирая на капризы природы. Из-за этого «поля засевались, когда земле нужно было дать отдохнуть, а стада увеличивались, когда их нужно было сокращать». Как следствие, земля стала год за годом терять продуктивность и постепенно отмирать.
К концу 1920-х годов три четверти ферм по выращиванию озимой пшеницы были механизированными – и тесно связанными с мировой экономикой. Выбросьте из головы образы причудливых семейных ферм. Автоматизация, инвестиции, глобализация – фермеры Равнин были среди самых современных людей Америки [193]. Многие из них даже не появлялись на участках: жили в городах и нанимали рабочие бригады. Те сами пахали, сеяли и собирали урожай.
После войны стоимость бушеля пшеницы упала до 1,03 доллара. У ферм, работавших на заемные средства, резко сократилась свобода действий. Энн Мари Лоу – пятнадцатилетняя девушка, жившая на семейной ферме в Северной Дакоте, – пишет в дневнике 9 ноября 1929 года: «Похоже, крупный крах фондового рынка произвел фурор в стране и разрушил многим жизни. Многие местные [фермы] пострадали от града прошлым летом и от банкротства банка прошлой осенью»[194].
Дальше – новые потрясения. В 1931 году разразилась засуха, а в 1932-м пыльные бури пошли на юг – на Канзас, восток Колорадо и северо-запад Оклахомы.
Начался Пыльный котел.
«Первая пыльная буря, с которой я столкнулась, случилась в начале 1933 года», – рассказала миссис Шеклфорд в интервью Историческому обществу Оклахомы в 1984 году [195].
«Фермеры перепахали всю землю. Уже ничто не могло удерживать почву», – добавил ее супруг Элмер.
«А затем наступила очень сухая погода, – продолжила миссис Шеклфорд. – У нас всегда был ветер, но тут он стал усиливаться. Поднялся в Колорадо и пошел дальше».
«Самой жуткой бурей была первая, – сказал мистер Шеклфорд. – Ветер, кажется, дул целый день. На горизонте тогда появилась огромная туча, похожая на черные клубы дыма от пожара на нефтяной скважине».
«Если не учитывать разрушения, это было прекрасное зрелище, – неожиданно заявила Эстер Райсвиг интервьюеру Джо Тодду [196]. – В небе закипала грязь, и она была красочной: были заметны красные, желтые и темно-синие оттенки». Цвет зависел от направления ветра. Черная пыль пришла из Канзаса и с севера, где почва темна и богата органическими веществами. Красная – из «ручки ковша» Оклахомы, где в почве много железа. Пепельно-серая – с запада: из Колорадо и Нью-Мексико. У пыли каждого цвета был свой характерный запах [197].
«Было похоже на кучу шаров, один на другом. И все они катились, но не в едином направлении: один – сюда, другой – туда, третий – еще куда-то, – продолжала Эстер, изображая вращение руками. – И это была вертикальная стена, почти перпендикулярная земле, высотой где-то в тысячу футов![198] Птицы не могли ее преодолеть. Да они и не пытались, а наоборот, улетали от нее, как от огромной сети, которая хочет их поймать».
Люди тоже не стояли как вкопанные: когда видишь, как спасаются птицы, понимаешь, что тебе тоже пора уносить ноги, если жить охота. Оставаться на улице без укрытия смертельно опасно. После бури 15 марта 1935 года нашли тело семилетнего мальчика. Он задохнулся в пыли [199].
«Когда это начиналось, иногда дул сильный ветер, а иногда эта штука просто двигалась бесшумно. Наступала кромешная темнота», – говорит Эстер [200].
Жуткие цвета и тьма, невыносимая жара и грязь – такой была долина по несколько дней, недель и даже месяцев.
«Бывали дни, когда мы часами не могли разглядеть ветряную мельницу в 50 футах[201] от кухонной двери, – писала Кэролайн Хендерсон министру сельского хозяйства в 1935 году. – А еще порой мы не могли отличить окно от стены из-за сплошной черноты бушующей бури. Разве что в ночном кошмаре про адское пекло можно было увидеть ужасающий мрачный красный свет, которым тогда заливало небеса»[202].
Еще ужаснее, что это были грозы. Пылевые бури не только приносят с собой гром и молнии, но и генерируют большое количество статического электричества. Когда частички почвы сталкиваются в воздухе, более мелкие пылинки «воруют» электроны у более крупных частиц песка – а потом собираются в электрическое поле. По данным исследователей, напряженность электрического поля во время пыльных бурь и песчаных вихрей в пустыне достигает 100 тыс. вольт на метр. Такая сила позволяет цеплять еще больше частичек и создавать еще более пыльные условия, которые одним только ветром уже не объяснить [203].
Когда грянуло Черное воскресенье, Хуаните Уэллс было всего семь лет. «Помню, как отец по вечерам выходил искать коров, – вспоминала она много лет спустя. – Ограждение было легко заметить: оно наэлектризовалось и светилось»[204].
Электричество могло повредить или уничтожить урожай – если что-то в принципе оставалось после жары, засухи и нашествий саранчи. Год за годом фермеры рисковали, не зная, будет ли вообще урожай, и с каждой неудачей все чаще ставили не свои деньги, а заемные.
«А как вы защищали дом от пыли?» – спрашивали интервьюеры.
«Это было бесполезно», – отвечали люди.
Грязь была настолько мелкой, что проникала везде. «Возьмите немного муки, из которой хлеб пекут, и потрите между пальцами – вот такой была грязь, – говорила Эстер Райсвиг. – Будто ее просеял Господь».
Дома были построены вручную из дерева. Пыль попадала внутрь через каждую щель в дверных проемах, оконных рамах и черепице, а потом оседала на полу и мебели слоем в пару-тройку сантиметров. Посуду приходилось мыть перед каждым приемом пищи, поскольку пыль пробиралась в шкафы. В воздухе ее было столько, что мясо во время готовки покрывалось неприятной грязной корочкой. Подача блюд на стол стала отточенным алгоритмом, но за ужином песок все равно похрустывал на зубах, даже если все своевременно мыли и вытирали. «А перед сном мы переворачивали подушку», – вспоминал Артур Леонард [205].
Из-за пыли в воздухе в целом было трудно дышать. «Мама клала на кровать мокрую простыню. Мы с братом и родителями спали на ней все вместе, чтобы ночью не задохнуться», – вспоминала Хуанита Уэллс [206].
Женщины делали все возможное, чтобы минимизировать попадание пыли. «Мы всячески заделывали окна, но полностью защитить дом от пыли было нереально, – утверждала миссис Шеклфорд. – Абсолютно».
«Она попадала в дом сквозь потолочные стропила», – добавлял супруг. «Нельзя было не дать ей проникнуть. Оставалось только убирать и мыть», – констатировала миссис Шеклфорд [207].
И тот факт, что никакого спасения нет, тоже ужасен. «Уборка после пыльных бурь продолжается год за годом, – пишет Энн Мари Лоу в дневнике 1 августа 1936 года. – Я ужасно от нее устала. А завтра, похоже, снова поднимется пыль»[208].
В английском языке даже появилось обозначение для этого затягивающего чувства отчаяния и бессилия перед неумолимым ветром: dust blues («пыльный блюз»).
Пыльные бури продолжались.
Всего через год ограждения заросли перекати-полем и доверху погрязли в пыли. «Из-за ветра и песка на большей части территории не осталось даже следов былого возделывания, – писала в июле 1935 года Кэролайн Хендерсон. – Кругом запустение: пастбища превратились в бесплодные пустоши, а небольшие домишки были почти полностью погребены пылью»[209]. Вы наверняка видели знаменитые фотографии. Где раньше были поля, образовались дюны. Температура достигла небывалых высот: летом 1936 года в Небраске наступила жара в 48 °C – от перегрева скончались 4,5 тыс. человек. Голодная саранча, от которой Канзас уже страдал в 1873 году и 1919-м, снова обрушилась на местность. Она поедала не только листья на деревьях и то немногое, что осталось от фермерских урожаев, но и даже белье на веревках [210].
В округе Симаррон, что на самом западе «ручки ковша» Оклахомы, средняя урожайность в 1930-е годы была настолько низкой, что не хватало даже семян для новых посадок. Бури и вредители – полбеды: еще и не было дождя. Посевы высыхали либо даже не прорастали. Осадков – не обещанные 20 дюймов, а вдвое меньше: в течение пяти лет (1931–1936) в Симарроне выпадало от силы 11,65 дюйма[211] в год – это чуть больше, чем в пустыне[212].
Некоторые коровы продержались три года на скудном корме (чаще всего – перекати-поле). Но они ужасно исхудали и ослепли от пыли в глазах; их зубы и десны стерлись из-за постоянного жевания грязи, которая покрывала все вокруг; от песчаных ветров на их коже появились язвы. Когда фермеры разделывали туши животных, задохнувшихся во время бури, они обнаруживали грязь даже внутри.
Люди выживали как могли. «Помню, как мы выкуривали кроликов из ямы, ловили и ели. Кролики были плохими, потому что толком не питались, но вариантов не было. Нам к тому моменту больше нечего было есть», – говорит Хуанита Уэллс [213].
Пыль проникала не только во все, но и во всех.
Лоуренс Свобида несколько дней проработал в поле под пыльными ветрами, спасая оставшуюся землю. В одну из ночей он не смог уснуть: «Пыль, которой я надышался, стала оказывать воздействие на организм. Болела голова, крутило живот, а легкие сдавило так, будто в них тонна грязи»[214]. Следующий день он хотел провести в постели, но в итоге пошел обратно после очередного шторма: надо было забрать сломавшийся трактор, который он бросил в разгар бури накануне, и дальше пахать землю. Вспашка замедляла порывы ветра – благодаря этому с земли поднималось меньше пыли. Свобида пытался спасти оставшуюся пшеницу. «Двигатель столкнулся с невыносимой нагрузкой, но то же самое можно сказать и обо мне, – писал он. – Пыль проникала внутрь через ноздри и рот. Я хрипел и задыхался. Находясь уже на грани беспамятства, я боролся с приступами, ведь понимал: если упаду [с трактора] – точно умру. Нужно было спасти землю от ветров, поэтому я продолжал ехать дальше и дальше»[215].
В конце концов Свобида, который отказывался оставить ферму даже на денек, оказался прикованным к постели на целых две недели. Позже он размышлял, что вряд ли выжил бы, если бы пыльная буря тогда усилилась. У Лоуренса развилась «пылевая пневмония», по-научному – силикоз. Это близкий родственник «болезни черных легких», от которой страдают шахтеры.
Мы уже по Лондону и Лос-Анджелесу видели, что от вдыхания пыли здоровее никто не становится. В 1935 году Совет здравоохранения Канзаса изучил воздух, которым дышат жители. Исследование показало, что из-за всего лишь пяти сильных ураганов на каждый акр земли выпало 4,7 тонны грязи. А грязь эта, как мы узнали, была очень мелкой. Следовательно, мельчайшие частицы могли запросто проникать глубоко в легкие через дыхательные пути. В Совете осознавали, что кремнезем – основной минерал в почве – «был таким же ядом для организма, как свинец»[216]. Иммунная система реагировала на вторжение, вызывая воспаление, которое затем превращалось в участки рубцовой легочной ткани. Люди кашляли и задыхались. Красный Крест раздавал маски от пыли, а в магазинах продавались защитные очки [217]. Но пыльные бури продолжали наступать и заполнять легкие грязью.
Треть всех смертей в канзасском округе Форд в 1935 году – от пневмонии. В том же году в округе Мортон от пневмонии скончался 31 человек, хотя раньше в среднем умирало один-два в год [218]. Но убивали людей не только респираторные заболевания. Медсестры сообщали о росте детского недоедания. Детская смертность в Канзасе подскочила почти на треть [219]. В грязи не было патогенов – только грибковые споры и безобидные почвенные бактерии. Тем не менее весной 1935 года к мощнейшим пыльным бурям добавилась еще и сильная вспышка кори. Причины неизвестны – возможно, просто совпадение[220].
Лоуренс Свобида рассказал о друге, который пошел к врачу и выяснил, что его бронхи от дыхательных путей до легких целиком забиты пылью. На следующий день «друг откашлял несколько кусков затвердевшей грязи, каждый по три-четыре дюйма длиной[221]». Такую же проблему врач тогда выявил у 367 пациентов [222].
За то десятилетие разлетелось колоссальное количество грязи.
За одну только пыльную бурю 12 мая 1934 года в воздух поднялось 350 млн тонн. Пылевой пояс шириной 1800 миль[223] закрыл небо к востоку от Скалистых гор. В Чикаго, где стоял приятный весенний день, вдруг похолодало, поскольку пыль заслонила солнце. В Нью-Йорке из-за наступившей темноты уже в полдень пришлось включить уличное освещение. Глава Службы охраны почв Хью Беннетт подсчитал, что в некоторых районах «выпало более 100 тонн пыли на квадратную милю» (то есть где-то 35–40 т/км2)[224]. В Индиане на расчистку дорог бросили снегоуборочные машины [225].
Пылевое загрязнение неприятно и опасно. Но есть еще пылевая эрозия. Ее можно рассматривать как геоинженерию, то есть вмешательство человека планетарного масштаба в экологические процессы и природные системы Земли. Антропоцен – это не только изменение климата, но и терраформирование. Пылевые бури были размером с вулканическое извержение. Из-за всего двух штормов в 1935 году было утрачено 650 млн тонн верхнего слоя почвы. Для сравнения: извержение исландского вулкана Эйяфьядлайёкюдль, из-за которого в апреле 2010 года на девять дней остановились полеты над Европой, произвело 380 млн тонн тефры и золы, переносимых по воздуху [226]. За один только 1938 год эрозия уничтожила 850 млн тонн верхнего слоя почвы – это больше грязи, чем за тот год было смыто рекой Миссисипи [227].
По данным Службы охраны почв, к 1938 году из-за ветровой эрозии 80 % земель на южных равнинах лишились почвы. Десять миллионов акров[228] потеряли как минимум пять дюймов[229] верхнего слоя («А как раз только такая глубина в нашей части Пыльного котла действительно плодородна», – с прискорбием отмечает Свобида [230]). То есть первым делом улетучилась самая хорошая почва. В пыли, которую унесло ветрами, содержалось в десять раз больше органических веществ и в девять раз больше азота (ключевых факторов плодородия), чем в оставшейся почве. Вместо урожая – бесплодные поля и песчаные дюны. Из-за падения сельскохозяйственной продуктивности регион стал недополучать по 400 млн долларов в год. Кроме того огромный ущерб был нанесен флоре и фауне, но эти потери никем не измерялись и повсеместного траура не вызвали [231].
Когда ветер сдувает те самые пять дюймов почвы, в пыль превращаются тысячи лет геологического труда. Верхний слой почвы ценен, поскольку формируется крайне медленно: на образование всего дюйма (пары-тройки сантиметров) уходит от 500 до 1000 лет. Даже если человек всю жизнь тщательно обрабатывает землю, нарастет от силы два миллиметра. Думаю, теперь вы понимаете, зачем Лоуренс Свобида так рисковал здоровьем и даже жизнью во время пыльной бури.
Свобида рассказывал, что видел «поля, где нефтепровод, первоначально закопанный на два фута[232], теперь выступал над поверхностью». Или вот еще пример: «На соседском поле есть огромный камень, который лежал под землей и иногда попадал под плуг. Сейчас он торчит из-под земли на четыре фута[233], а землю по-прежнему постоянно выдувает ветром»[234].
На обширных территориях полностью сняло слой почвы – вплоть до плужной подошвы. Давно погребенные вещи вдруг снова появились на поверхности: например, предметы, потерянные в пути испанскими конкистадорами или американскими пионерами, а также тысячи наконечников индейских стрел. Все это люди, за неимением лучшего урожая, собирали и продавали [235].
Равнины удавалось спасать благодаря разным государственным программам, хотя многим не хотелось этого признавать. Вступив на пост президента США 4 марта 1933 года, Франклин Делано Рузвельт взял бразды правления разрушенной страной. Четверть американцев были безработными, миллионы выживали на скудный оклад за неполную ставку. Банки рухнули, объемы промышленного производства – тоже. Доходы фермеров с 1929 года сократились вдвое. Народ был в отчаянии и требовал немедленных действий. Рузвельт ответил одним из самых продуктивных стодневных периодов в политической истории страны.
После принятия в 1933 году Закона о регулировании сельского хозяйства фермерам стали платить за сокращение посевных площадей. Инициатива была направлена на борьбу с кризисом перепроизводства в американском сельском хозяйстве и возвращения цен на приемлемый уровень. В том же году был учрежден Гражданский корпус охраны окружающей среды. Туда нанимали молодых людей в возрасте от 18 до 25 лет. Они выполняли трудоемкие проекты (например, занимались консервационными работами или строили дороги) и получали за это 30 долларов в месяц, то есть около 600 долларов сейчас. Кроме того, рабочих обеспечивали спальным местом, питанием, одеждой и медицинским уходом. Двадцать пять из тридцати долларов они сразу отправляли родителям или женам – благодаря этим деньгам держались многие семейные фермы. Всего через год после начала Пыльного котла, в 1933 году, газета The Dalhart Texan сообщала, что треть населения Техаса опирается на благотворительность или правительственную помощь, а 90 % фермеров занимают деньги в надежде, что в следующем году им повезет больше[236].
Когда в мае 1934 года пыльная буря снесла 350 млн тонн верхнего слоя почвы, кризис на южных Равнинах наконец привлек все внимание Рузвельта. Девятого июня Конгресс выделил 525 млн долларов на помощь пострадавшим от засухи; 275 млн направили владельцам скотоводческих ранчо в качестве срочных кредитов на покупку скота и корма, 125 млн – прочим фермерам. Тем, кто потерял урожай годом ранее, предложили семена в кредит[237]. Там, где оказывался бесполезен рынок (зачастую было невозможно продать крупный рогатый скот, поскольку животные были слишком истощены, а если и получалось, то низкая цена не покрывала даже расходы на транспортировку), выручало правительство. Оно платило от 14 до 20 долларов за голову. Причем речь идет в том числе о животных, которых просто убивали и закапывали, потому что они не годились даже для экстренной продовольственной помощи [238].
К 1936 году 2 млн фермеров получали финансовую поддержку от государства, в том числе от трети до половины всех фермерских домохозяйств на юго-западе Техаса [239]. В то же время на южных Равнинах, где почитали образ первопроходцев, людей раздражало, что их считают слабыми и неспособными себя обеспечить. По словам Кэролайн Хендерсон, росла обеспокоенность по поводу «серьезной всеобщей деградации моральных качеств» из-за подачек государства. Хендерсон считала: да, может, рабочие программы – не самое экономически эффективное решение, но они уж точно предпочтительнее прямых пособий. «В нашей национальной экономике мужественность нужно учитывать наравне с деньгами», – объясняла она [240]. А Лоуренс Свобида писал о том, что гордится собой и соседями, потому что они – меньшинство, которое придерживается «политики независимости»[241].
Иногда эти индивидуалистические принципы усугубляли проблему. Хендерсон рассказывает: в округе Бивер штата Оклахома основную денежную выгоду получали от программы контроля посева пшеницы. В рамках этой программы фермерам ежегодно платили за то, чтобы они не трогали часть собственной земли. Тем не менее они, по словам Хендерсон, считали почти аморальным таким образом ограничивать свое производство и брать деньги, не заработанные собственным трудом. Практика оставлять землю под паром насчитывает уже более 2,5 тыс. лет – как в Китае, так и на Ближнем Востоке. В Левите, одной из книг Ветхого завета, израильтянам было предписано соблюдать «субботу покоя земли»[242] каждый седьмой год. Впрочем, похоже, что на Равнинах в 1930-е годы протестантская трудовая этика вытеснила этот древний урок. Превыше всего была капиталистическая производительность.
Хью Хэммонд Беннетт осознавал безумность такого подхода. В 1933 году его назначили главой нового федерального агентства – Службы по борьбе с эрозией почв. Беннетт хорошо подходил на должность, поскольку понимал экологический кризис на Равнинах чуть ли не лучше всех в стране. В 1909 году Бюро почв США заявило: «Почва – единственный нерушимый актив, которым обладает нация; единственный ресурс, который нельзя исчерпать»[243]. Беннетт тогда ответил: «Я и не подозревал, что в одном коротеньком предложении можно уместить столько дорогостоящей дезинформации»[244].
По мнению Беннетта, эрозия почвы представляла «национальную угрозу». Плодородные суглинистые почвы Равнин формировались миллионы лет в результате геологических процессов: реки смывали ил со Скалистых гор, а ветер переносил частицы вулканических пород – так в Небраске и на востоке Колорадо образовался лёсс. Землю скрепляла густая паутина корней буйволиной травы. Исчезла она – исчезла и почва. Беннетт историю знал. Он знал, что землю Равнин стало раздувать ветрами «вскоре после того, как ее начали обрабатывать»[245]. И понимал, что это серьезная проблема, угрожающая жизнеспособности местного фермерства.
А еще Беннетт знал, что проблемы эрозии можно в значительной степени решить несколькими простыми изменениями методов ведения сельского хозяйства. Он вырос в Северной Каролине и в детстве наблюдал, как его отец копает террасы на семейной хлопковой плантации перед посевом. Зачем, спросил маленький Хью. «Чтобы землю не размыло», – ответил отец. В 1905 году Беннетт увидел, как проливные дожди смыли несколько дюймов верхнего слоя почвы с возделываемых склонов в Вирджинии – при этом лесистая местность неподалеку не пострадала. Беннета озарило, и он принялся выяснять, как спасти почву. Все 1920-е годы он проводил исследования.
В 1934 году Беннетт организовал на севере техасского Далхарта «Операцию “Пыльный котел”» с целью показать разницу, которой можно добиться за счет улучшения сельскохозяйственной практики. Согласно его задумке, террасирование и контурную вспашку нужно проводить не по вертикали, а поперек склона – это поможет удерживать больше дождевой воды на растениях и предотвращать образование стоков, смывающих почву. Покровные культуры способны оберегать почву от ветровой эрозии, а полосные посевы высокого и быстрорастущего сорго помогут сдерживать порывы. Высаживать лучше засухоустойчивые сорта зерна – у них больше шансов прорасти в эти трудные годы. В 1935 году, когда столицу охватила очередная пыльная буря, Беннетт получил от Конгресса 125 млн долларов на продолжение работы. Так правительство профинансировало программу посадки деревьев для создания защитных полос от неумолимых ветров. К 1942 году на всей территории Равнин посадили 217 млн деревьев (в процессе активно участвовали члены Гражданского корпуса охраны окружающей среды). Беннетт также выступал за образование Районов сохранения почвы – местных органов, где фермеры договаривались обрабатывать землю как единую экологическую единицу. Пыли ведь все равно, где стоят заборы между участками, – поэтому многие ответственные фермеры страдали от грязи, которую приносило с заброшенных полей. Изменить ситуацию к лучшему можно было только сообща.
День за днем фермеры боролись с пыльными бурями тем же инструментом, который эти бури породил: плугом. Роберту Говарду тогда было 12 лет. Он жил на семейной усадьбе в сельском городке Голтри штата Оклахома. Роберт вспоминает, как его отец садился на трактор с листером (это такой плуг, который разбрасывает почву по обе стороны от центральной борозды) и уезжал пахать. «Пыль поднималась такая, что я порой не видел его даже с 60–70 футов[246]», – говорит он [247].
Это был долгий и тяжелый труд. Фермеры пахали землю, пытаясь спасти ее от ветров, в том числе прямо во время бурь. Они кашляли и задыхались, а глаза их слезились от пыльного воздуха. Вот только порой это был сизифов труд. Лоуренс Свобида, занимавшийся тем же в Канзасе, вспоминал, что «в борозды вскоре снова надуло земли, а ветры стали даже сильнее, чем раньше». Оглядываясь в прошлое, он сомневается в правильности замысла, ведь «без сопутствующего увлажнения обработка еще больше разрушала структуру почвы и делала ее более восприимчивой к ветровой эрозии», а не наоборот[248]. Но тогда он продолжал трудиться и чуть не погиб в поле. Дело чести: другие могли бросить поля и подвергнуть опасности соседские посевы, Лоуренс – нет.
Все историки отмечают особую психологию фермеров, которые выращивали пшеницу на Равнинах, а именно – почти непоколебимый оптимизм; веру, что в следующем году пойдут дожди. Мемуары Лоуренса Свобиды – поразительное свидетельство психологической стойкости: на просторах, где кругом до горизонта почти не видать соседей, человек в одиночестве занимается сельским хозяйством, невзирая на уничтожение его посевов ветром, градом, засухой и саранчой. Свобида пишет, что сезон за сезоном высаживал два, а то и три урожая. «Я неустанно трудился, чтобы хоть что-то собрать или хотя бы просто защитить землю от ветров, но все усилия оказались тщетными», – констатирует он. «Долгожданный, жизненно необходимый дождь» пришел слишком поздно. Осознав, что урожай «безвозвратно утерян», Лоуренс испытал «смертельное чувство». Если другим однажды тоже придется с ним столкнуться, то «пусть это случится только раз в жизни», желает Свобида. «Я достиг полного отчаяния», – признается он и добавляет, что «шрамы того года остаются с ним по сей день».
Его дух был сломлен. Но не насовсем: «Это был не конец света. Я воспользовался небольшим спадом на рынке и закупил семена пшеницы по 1,04 доллара за бушель. <…> К началу октября я вернулся в поле и стал сеять»[249].
«Интересно, пойдет ли летом в Инавале дождь в ближайшие 500 или 1000 лет? При моей-то жизни проклятие засухи точно не будет снято», – пишет в дневнике 20 июля 1938 года фермер из Небраски Дон Хартвелл[250].
Пыльному котлу, в отличие от многих бедствий в этой книге, пришел конец. Отчасти это заслуга Службы охраны почв и ее программ. Предложенные изменения методов ведения сельского хозяйства (например, контурная вспашка и севооборот) быстро распространились. К маю 1936 года почвосберегающей обработкой занимались уже 40 тыс. фермеров на территории суммарной площадью в 5,5 млн акров[251], 69. К 1938 году выдувание почвы удалось снизить почти на 65 % – и это при том, что пыльные бури ничуть не утихали [252].
Тем летом Лоуренс Свобида снова задался знакомым вопросом: «Попытаться еще раз или все бросить, пока хотя бы еще остается что надеть?» Выбор не изменился. «Я вновь решил бороться», – пишет он [253].
Судя по дальнейшим событиям, фермеры Равнин должны были обладать поистине стальными нервами. Летом Свобида подготовил почву и в сентябре опять засеял ее пшеницей. Но затем «целый год не было никакой влаги». Урожай начал погибать. В январе 1939 года наконец-то пошел дождь и оживил некоторые растения, но уже в следующем месяце пришли сильные бури. Тем не менее фермеры не сдавались. «В марте было еще два дождя, так что к началу апреля моя пшеница была уже полтора фута[254] высотой, – пишет Лоуренс и отмечает, что это был его личный рекорд для такого раннего этапа сельскохозяйственного сезона. Увы, продолжает он, «перспектива, как всегда, оказалась иллюзией: живительной влаги больше не выпадало». Урожай погиб.
За восемь лет это случилось семь раз. В итоге Свобида наконец сдался. «Поскольку мои финансовые ресурсы исчерпаны, а здоровье серьезно, если не безвозвратно, подорвано, я готов признать поражение и покинуть это место навсегда. Молодость и амбиции стерты в пресловутую пыль, и отныне я могу лишь плыть по течению», – смирился Лоуренс. И так размышлял не он один.
За «грязные тридцатые», как прозвали то десятилетие, более 3 млн человек были вынуждены уехать с Равнин [255]. В центральных округах Пыльного котла население сократилось на треть. Люди с переломанными судьбами оставляли разрушенные фермы. На Высоких равнинах опустели 10 тыс. домов. Вместе с ними – 9 млн акров[256] земли, покрытой песчаными дюнами и перекати-полем [257]. Уезжая, люди брали с собой только то, что могло поместиться в машине или трейлере: матрасы, небольшую мебель, кухонные принадлежности, немного одежды. Многие не ехали, а шли сотни миль, сложив всю жизнь в ручную тележку – посмотрите знаменитые фотографии Доротеи Ланж.
А некоторые остались. Многие фермеры в центре Пыльного котла полноправно владели землей, в отличие от коллег, живших чуть восточнее. Им хватило правительственной помощи, чтобы пережить неурожайные годы, сохраняя веру в светлое будущее. Здесь большинство мигрантов переехало недалеко – в соседние города или округа.
А вот такие места, как Элкхарт в штате Канзас, почти превратились в города-призраки. Население Равнин не вернулось на былой уровень до сих пор.
В конце концов, только одно могло остановить пыль: вода.
«Мама копалась в саду, и вдруг пошел дождь, – вспоминала Хуанита Уэллс спустя 60 лет. – Это был лучший запах на свете».
«Вы до сих пор его помните?» – удивился интервьюер.
«Да, конечно, и я правда все помню», – ответила Хуанита, которой тогда было лет 11–12[258].
Дожди возобновились осенью 1939 года. Впрочем, количество осадков оставалось ниже среднего еще пару лет. Пока США готовились к войне, на Равнинах снова забрезжили перспективы богатства. Фермы разрослись (мелкие хозяйства выкупались по выгодным ценам), а у фермеров появились деньги на новые технологии. Например, на электрические и дизельные насосы, которые могли откачивать воду с глубины в сотни футов[259], а также ирригаторы с центральным шарниром для орошения новых, круглых полей диаметром до мили (полутора километров). Люди, жившие в засушливом и самом непредсказуемом климате, заполучили Святой Грааль: искусственный дождь. Высокие равнины превратились в одеяло насыщенного зеленого цвета из множества круглых лоскутов. В 1950-е годы случилась еще одна засуха, но пыль так и не вернулась.
Вот только за это пришлось заплатить. Насосы откачивали воду из водоносного горизонта Огаллала – одного из крупнейших в мире запасов подземных вод, который простирается по всей длине Великих равнин, от Южной Дакоты и Вайоминга на севере до самой западной части Техаса. Реки текли со Скалистых гор в глину, песок и гравий внизу – так под прерией миллионы лет накапливалась древняя палеовода. На площади 170 тыс. квадратных миль[260] – столько же колодцев. Водоносный горизонт Огаллала казался бесплатным и обильным источником. Фермеры (которые использовали 94 % воды) увеличили производство и превратили Равнины в зерновую корзину Америки. Потребление воды субсидировалось за счет налоговых льгот.
А вообще-то Огаллала – это, по сути, закрытый бассейн. В год возобновляется от силы дюйм пресной воды, в то время как в некоторых местах за тот же период откачивали 4–6 футов,[261]. В результате уровень воды катастрофически упал везде, кроме самых глубоких участков. В некоторых частях Канзаса, Оклахомы и Техаса он рухнул более чем на сотню футов[262]. На многих фермах колодцы уже пересыхают.
Политэкологи Мэттью Р. Сандерсон и Р. Скотт Фрей описывают это как «метаболический разрыв в гидрологическом цикле»[263]. Мощная фраза – и аналитически полезная. Концепцию придумал Карл Маркс. В «Капитале» он писал о некогда простом «метаболическом взаимодействии человека и земли»: население ранних городов в основном питалось за счет биорегиона вокруг, а потом результаты его метаболизма (то есть кал) возвращались в ту же землю в качестве удобрения. С появлением капитализма и мировых рынков этот сбалансированный экологический обмен нарушился. Города заполнились собственными отходами и загрязнились (мы видели это в первой главе), а сельскохозяйственные угодья лишились питательных веществ. Там уже ничто не возвращалось в землю на переработку. Это и есть метаболический разрыв – неминуемое следствие непогашенного долга. В Британской империи отреагировали на растущую тревогу из-за снижения плодородности почвы: стали импортировать гуано из Перу и натриевую селитру из Чили, а также даже растворять копролиты (окаменевшие экскременты) в серной кислоте для получения необходимого азота.
И опять мы возвращаемся к тому, что для удовлетворения потребностей в настоящем люди берут взаймы у глубокого прошлого. А это губительная схема. «Всякий прогресс капиталистического земледелия есть не только прогресс в искусстве грабить рабочего, но и в искусстве грабить почву, всякий прогресс в повышении ее плодородия на данный срок есть в то же время прогресс в разрушении постоянных источников этого плодородия», – пишет Маркс[264]. Таким образом, капиталистическое производство развивается «лишь таким путем, что оно подрывает в то же самое время источники всякого богатства: землю и рабочего»[265]. Можно расширить список: землю, рабочего и воду.
Фермеры в регионе давно знают, что берут взаймы из уже существующих долгов у давнего прошлого – и что так долго продолжаться не может. В 2015 году Линдси Уайз из Kansas City Star писала, что на местных фермах перепробовали уже все возможные решения – от более эффективных методов орошения до спутникового отслеживания погоды и генетически модифицированных засухоустойчивых культур. Фермеры даже рассматривали возможность заключения соглашений с соседями о сокращении водозабора. Но потом из-за засухи в начале 2010-х годов на одной ферме выпадало менее семи дюймов[266] дождя в год четыре года подряд – тут уж хочешь не хочешь, а будешь и дальше качать воду [267].
Каковы последствия? Учитывая, что большую часть зерна, которое выращивают с помощью этой воды, используют для откорма крупного рогатого скота, выделяющего метан, то добыча воды (как и другие добывающие отрасли) способна усугубить глобальное потепление. Но до этого может и не дойти, потому что, к примеру, на юге Равнин уже заканчивается вода. Еще в 2004 году Дональд Уорстер мрачно прогнозировал: «Как и в случае с любой добывающей экономикой, все неизбежно кончится городами-призраками, заброшенными фермами и обанкротившимися предприятиями. Выходит, затем, когда останется мало или вообще не останется воды на сельское хозяйство, когда завершится цикл, снова поднимется пыль? Так всегда было в прошлом»[268].
Потребовалось некоторое время, чтобы осознать ландшафт Великих равнин. Я не увидела ожидаемого количества усадеб, заброшенных в 1930-е годы, и это меня озадачило. А потом мы присмотрелись. Ряды деревьев показывают, где когда-то стояли дома: деревья однажды посадили для укрытия от сильных ветров. Но было совершенно очевидно, что когда на эту большую открытую землю обрушивалась пыльная буря, прятаться было негде.
Как только глаза настроились на местный пейзаж, я стала замечать разбросанные вокруг призраки истории. Обочина дороги усеяна памятными знаками.
Мы остановились у одного из них, чтобы узнать побольше. Оказалось, что этот знак указывает на всего лишь метровый участок ржавого металлического ограждения. Колючая проволока – одна из трех технологий, которые особенно способствовали белой колонизации американского Запада. (Другие две – это ветряная мельница, которая приводила в действие водные насосы, и револьвер. Насосы поддерживали жизнь на этой бесплодной земле, револьвер – отнимал.) Заборы из колючей проволоки положили конец открытому выгулу скота и ковбойскому образу жизни. Свирепой зимой 1886 года из-за них погибли 200 тыс. голов крупного рогатого скота. Запертые стада не могли уйти на юг.
Другие знаки указывали на дорогу, ведущую к старой тропе Санта-Фе и срезу Симаррон – короткому маршруту длиной в сотню миль[269]. По нему в начале XIX века, когда еще не было железных дорог, на запад шли торговцы и ехали обозы. Маршрут для нетерпеливых авантюристов, готовых рискнуть, чтобы сэкономить десять дней. Мы оказались на нем, когда ехали по автомагистрали I-40. Она перекрывает старое шоссе 66, по которому семья Джоудов в «Гроздьях гнева» Джона Стейнбека бежала от пыли и разорения на востоке Оклахомы. Здесь же проходила «Дорога слез» – смертный приговор для 10 тыс. индейцев, изгнанных с родных земель в результате американской экспансии. На западе Америки просто нет маршрутов без ужасного прошлого. Везде есть отголоски вынужденной миграции.
По дороге обратно в Нью-Мексико – ехать было еще долго – мы включили радио. Автомобиль заполнили барабанные ритмы с частоты 90.5 FM – это радиостанция племени апачи-хикарилья. Потом мы поймали волну 102.5 FM – радиостанцию Coyote. Там подряд заиграли песни Dust in the Wind («Пыль на ветру») группы Kansas и Another One Bites the Dust («Еще один повержен в пыль») группы Queen. Уэйн – который, помимо всего прочего, еще и поэт – заговорил о «распыленном повествовании: черном снеге, опускающемся на белые страницы». Тут я рассмеялась. Наши приключения всегда заканчивались такими поразительными совпадениями.
Если современность населена призраками, то Равнины – особенно: там призраки и уже утраченного фермерского процветания, и мира коренных народов, уничтоженного ради этой прибыли. Да и сама пыль – тоже призрак, угрожающий вернуться.
Ученые опасаются, что продолжения Пыльного котла не избежать.
В 2020 году исследователи из Университета Юты сообщили, что уровень пыли в атмосфере Великих равнин ежегодно растет на целых 5 %[270]. Да, методы ведения сельского хозяйства значительно усовершенствовались с 1930-х годов (например, теперь фермеры меньше пашут – если пашут вообще), но в то же время обрабатывается все больше земли. Этому способствовал спрос на биотопливо, стремительно растущий с конца нулевых. Проблема в том, что эта земля в основном очень восприимчива к засухе и почвенной эрозии – иначе ее бы уже давно возделывали. А потому ученые предупреждают: «Если Великие равнины станут еще суше, а это возможно при имеющихся сценариях изменения климата, то все сложится для повторения Пыльного котла, разорившего Средний Запад в 1930-е годы». Возможные последствия для здоровья – менингококковый менингит, «долинная лихорадка» и четырехкратное увеличение числа госпитализаций из-за сердечно-сосудистых и респираторных заболеваний к концу столетия [271]. Это еще одна экологическая – и гуманитарная – катастрофа.
Американскую глубинку охватило нечто куда суровее обычной засухи. Теперь в регионе – мегазасуха: это термин для обозначения крайне низкого количества осадков на протяжении десятилетий. Период без дождей, из-за которого случился Пыльный котел, был короче. Это вообще самая мощная засуха с конца XVI века и вторая по силе с 800 года. Эпицентр – западнее, в Нью-Мексико, Аризоне, Неваде и Юте, однако засуха все равно опустошает равнины в Колорадо и Небраске, а также цепляет окраины Оклахомы и Канзаса. «Похоже, это только начало более очевидной тенденции к мегазасухе, поскольку продолжается глобальное потепление, – пишут исследователи. – И с такой масштабной засухой современное общество еще не сталкивалось»[272].
Согласно прогнозам специалистов по сельскохозяйственному моделированию, еще одна многолетняя засуха, сопоставимая по масштабам с Пыльным котлом, способна истощить американские запасы пшеницы на 94 % и вызвать каскадные потрясения в мировой продовольственной системе[273]. Повышение температуры – отдельная угроза. Ожидается, что к 2050 году средний летний максимум на Равнинах только раз в шесть лет не будет превышать аномальный уровень лета 1936 года. В остальных случаях даже при нормальном количестве осадков сильно пострадает урожай кукурузы. Ущерб будет таким же, как от Пыльного котла [274].
Так что, возможно, дни высокотехнологичной модели сельского хозяйства на Равнинах сочтены. Наверное, в этом и заключался урок Пыльного котла, но потом агробизнес в течение 70 лет брал в долг у глубокого прошлого, чтобы отсрочить неминуемое. Какое-то время эта схема, кажется, работала. Но в итоге все равно придется платить по счетам за вековое экологическое доминирование.
Тысячи лет на огромных лугах Равнин жило очень мало людей. Свидетельства существования здесь ранних палеоиндейских культур скудны – обычно это кремневые наконечники, не более. Небольшие кочевые группы охотников-собирателей почти не оставили следов.
В начале XVII века Британия основала 13 колоний вдоль Восточного побережья США. С каждым поколением их население удваивалось: к английским поселенцам добавились немцы, шотландцы и ирландские протестанты, искавшие религиозной свободы, а также осужденные и порабощенные африканцы, которых доставили сюда насильно. Колонизаторы стали продвигаться в глубь страны, принося с собой смертельные волны эпидемических заболеваний. Из-за этого на половине континента сработал эффект домино: племенные общины, оказавшиеся на их пути, бежали и вытесняли другие племена. Шайеннов из района Великих озер вытеснили западнее к двум Дакотам, а затем южнее – в Оклахому. Там шайенны объединились с арапахо и выдавили еще южнее народ кайова. Команчи, в свою очередь, около 1700 года переселились из Вайоминга на самые южные равнины. Там они украли у апачей лошадей (которых те когда-то отняли у испанцев) и захватили их охотничьи угодья, где обитали бизоны.
В результате этих сдвигов возникла поразительная культура воинов – по-прежнему кочующих, но теперь быстрее и дальше. Всадники могли догнать стада бизонов и на них охотились. Сначала – с луком и стрелами, потом – с огнестрельным оружием. Именно лошади сделали Равнины полностью обитаемыми, поскольку позволили индейцам преодолевать обширные расстояния для обеспечения надежных поставок продовольствия и ресурсов на эту нестабильную и склонную к засухе землю. Обилие бизонов (их было 25–30 млн) обеспечивало определенную кочевую роскошь: люди шили одежду и богато украшали бисером, бахромой и иглами дикобраза. Дружественные группы собирались вместе и устраивали замысловатые церемонии вроде Пляски Солнца[275]. А враждующие племена воевали и устраивали бесконечные набеги – и в этом контексте ценность лошадей тоже трудно переоценить. Культура индейцев с Равнин впоследствии стала определять образ индейца для белой американской аудитории и не только [276].
В этом обществе царило не излишество, а общепризнанное экологическое равновесие и глубокая взаимность с природой. Романист Н. Скотт Момадей из племени кайова писал, что «человек вкладывал себя в ландшафт и одновременно включал его в собственный наиболее фундаментальный опыт»[277]. Для индейцев природа Равнин не была безжизненной собственностью или ресурсом для эксплуатации. Они видели в ней нечто живое, с чем материально и духовно «состояли в отношениях» со взаимозависимостью и взаимной заботой. Население стабилизировалось на уровне примерно 10 тыс. человек. В среднем это один житель на 31 квадратную милю[278]– значение намного ниже, чем во все еще малонаселенном округе Симаррон (два человека на квадратную милю, то есть на 2,5 км2). При этом жизнь не была сосредоточена в одном месте: люди переселялись в зависимости от перемещений бизонов, времен года и климата. Делали они это, пишет Дональд Уорстер, из «их предположения о полной зависимости [от природы]» и «нежелания рассматривать даже возможность каких-либо других отношений» с лугами Равнин [279].
Там, где практика землепользования прочно утвердилась и стала основой экономики страны, принятие новой программы землепользования, соответствующей ограничениям, налагаемым природной средой, вполне может повлечь за собой социальную и политическую революцию.
Может ли когда-нибудь срастись метаболический разрыв? Карл Маркс считал, что может.
Однако капиталистические рыночные силы, по его мнению, никогда не станут решением проблемы, поскольку главенствует стремление получать преимущество и извлекать прибыль, а это неизбежно ведет к экологической недолговечности, истощению и кризису. (История с 1862 года до наших дней показывает, что тут Маркс был прав.) В то же время Маркс был человеком современным и вовсе не выступал за возвращение к некоему «естественному состоянию» или натуральному хозяйству охотников и собирателей. Вместо этого он представлял будущее, где мы могли бы «рационально управлять человеческим метаболизмом с помощью природы» посредством «коллективного контроля»[280].
Похожая инициатива сегодня – это движение Land Back («Вернуть землю»). Его сторонники выступают за возвращение коренным народам их исконных земель. Они признают, что коренные народы были изгнаны с родины незаконно, и стремятся устранить эту несправедливость. Кроме того, они выражают недовольство нынешними методами управления этими землями и хотят перемен.
Учитывая, как у Америки изначально появилась земля, некоторые опасаются, что движение Land Back может обернуться программой мести, которая повлечет принудительное выселение фермеров, продолжающих многолетние семейные традиции, и прочие последствия. Но это не так. Фактически, в основном возвращение земли осуществляется самым патриотичным способом: за деньги. Например, в 2021 году племя пассамакуоди из штата Мэн собрало 355 тыс. долларов с помощью благотворительных природоохранных организаций и выкупило Пайн-Айленд – местность, которую племени официально передали в 1794 году, а потом в 1820-м отняли. Сегодня группы экоактивистов и племена часто сотрудничают (подробнее рассмотрим это в главе 9), поскольку защитники природы признают: традиционные методы управления земельными ресурсами коренных народов эффективны для защиты и восстановления биоразнообразия.
По всем Равнинам сегодня много малозанятых земель. Во многих сельских округах население сократилось на 60 % и более со времен Пыльного котла. Фермеры стареют, а потомки не горят желанием приходить им на смену. А в местах, где высох водоносный горизонт, людям приходится выбирать: либо заниматься малоурожайным земледелием на засушливых землях, либо все бросить. Некоторые округа уже фактически стали «приграничной территорией», где на квадратную милю приходится в среднем два человека. В таких обстоятельствах не так уж сложно представить, какой была эта земля до превращения в частную собственность после колонизации и гомстединга[281] – достаточно всего лишь еще одного шажка назад.
Идет обсуждение потенциального превращения засушливых территорий Великих равнин обратно в прерии. Эта концепция называется Buffalo Commons («Общественное достояние Буффало») и подразумевает возвращение бизонов на земли, где они раньше обитали.
В 1987 году специалисты по планированию землепользования Фрэнк и Дебора Попперы опубликовали статью под метким заголовком «Великие равнины: от пыли к пыли», в которой рассматривается история заселения региона от бума до спада. В ней авторы призывают запустить процесс крупномасштабного восстановления земель, который займет несколько поколений. Задача – превратить бесплодные монокультурные поля и откормочные площадки обратно в пастбища, создать пространство с экологическими коридорами, которые позволят диким животным прерий свободно бродить по естественным ареалам. Главенствующее животное в этой экосистеме – американский бизон. Его жизнедеятельность (питание, вытаптывание почвы, испражнения) поддерживала бы равновесие всей структуры.
Это ви́дение вновь целостного ландшафта, который способен жить и даже процветать без промышленных азотных удобрений или добычи воды из древних глубин. Это ви́дение ландшафта, снова скрепленного паутиной травяных корней и мицелия, а также защищенного, насколько это возможно, от сильных ветров и пыли. Если воплотить задумку, получится «одновременно восстановить здоровье и устойчивость» сообществ, «чтобы земля и люди на ней еще очень долго процветали», надеется Совет по восстановлению Великих равнин [282].
Впрочем, стабильного прогресса нет – только фрагментарный. Сельские округа Равнин – территория республиканцев. Резервации коренных народов в Южной Дакоте – это вообще аномальные синие пятна посреди темно-красного моря (демократов принято обозначать синим, республиканцев – красным). Так что ничего удивительного, что многие с подозрением отнеслись к идее Buffalo Commons. Эти люди, отмечают Попперы, не доверяли вмешательству федерального правительства и «крайне негативно восприняли слово commons», означающее общественное достояние, «поскольку ассоциировали его с коллективизмом и отсутствием выбора»[283]. Но прежде всего люди ненавидели слышать, что их родной регион приходит в упадок, и раздражались от предположений, что в депопуляции могут быть плюсы. В какой-то момент, уже в 1990-е годы, Попперам стали угрожать расправой [284].
Но общественное сознание постепенно меняется.
Министр внутренних дел США Деб Холанн (представительница коренного народа лагуна-пуэбло) представляет концепцию «восстановления луговых экосистем, укрепления сельской экономики, зависящей от здоровья пастбищ, и возвращения бизонов на исконные земли». Сегодня МВД отвечает за 11 тыс. бизонов на государственных землях. За последние 20 лет оно передало еще 20 тыс. бизонов племенам и племенным организациям. В 2021 году Министерство сельского хозяйства США объявило о включении рекордных четырех миллионов акров (свыше 16 тыс. км 2) в Программу сохранения пастбищ. В рамках этой программы фермеры за вознаграждение от государства отказываются от ведения сельского хозяйства на «экологически чувствительных» землях и вместо этого восстанавливают там прерии [285].
Понемногу укореняется идея о том, что Высокие равнины не предназначены для строительства капитализма. Верхний слой почвы глубиной всего пять дюймов[286] не способен поддерживать бесконечный рост год за годом.
Вообще-то его ничто и нигде не может поддерживать, но это уже тема другой книги.