Родиной современности можно считать Лондон, но миром, который мы знаем сейчас, мы обязаны Лос-Анджелесу. Это витрина достижений XX века. Мегаполис с автомобилями, столица кино и телевидения. Город, где работают Boeing, Lockheed Martin Corporation и Лаборатория реактивного движения НАСА – то есть место с экономикой, построенной на авиации, войне и космических путешествиях. Город иммиграции и сегрегации, надежды, бунтов и мечтаний. Истинно американский город – это Лос-Анджелес, а не Нью-Йорк. Потому что он был первым по-настоящему американским городом; первым, кто не стал оглядываться на Европу в вопросах городского планирования, а полностью отдался кардинально новой топологии с автострадами и пригородами, пространственной логике новых массовых технологий. Планировщики разделили город так, что он стал «архипелагом разрозненных островов» – как его назвал калифорнийский писатель середины прошлого века Кэри Макуильямс. Это была новая, постмодернистская форма места, где нет конкретного центра, а кругом пышно вырастают невысокие здания[82]. Лос-Анджелес – город, сам создавший себе мифологический образ и превративший фотохимический смог от своей автомобильной культуры в дымку нуарной атмосферы. Поднимитесь на холмы на закате – и Лос-Анджелес предстанет перед вами в розовых тонах.
«Южная Калифорния, обращенная к океану, склонна забывать о пустыне, но пустыня всегда рядом и не дает покоя воображению региона», – писал Макуильямс [83]. Она преследует воображение, словно какая-нибудь нежить, ведь Лос-Анджелес – вампир, выросший за счет высасывания жизненной силы из земли на тысячи миль вокруг. А если извлечь из земли всю воду, останется лишь одно: пыль. Получается засушливый ландшафт: огромные высохшие озера, сотни квадратных километров голой грязи и полумертвой растительности. Именно он на протяжении большей части XX века был крупнейшим источником пыли в США.
В этой главе речь пойдет о том, как произошла эта экологическая катастрофа. Какая логика делает рациональным создание такой зоны жертвоприношения?
Город Лос-Анджелес – это лишь малая часть экономической и социальной силы, которую представляет собой округ Лос-Анджелес в целом. С точки зрения практической деятельности город простирается почти на 34 тыс. квадратных миль[84] (это площадь Австрии или Португалии). Его воздействие на окружающую среду еще значительнее. Настоящий Лос-Анджелес уходит далеко в пустыню. Он поглощает запасы воды муниципалитетов поменьше и переходит от одного водного кризиса к другому. Лос-Анджелес как гидрологический объект – это уже территория от Скалистых гор до Мексики, поскольку жизнь 18 млн человек поддерживается водой не только из относительно небольшого бассейна реки Лос-Анджелес, но также от снегопадов Сьерра-Невады и из реки Колорадо. Эта река настолько истощена притязаниями на воду со всех сторон, что высыхает еще до того, как достигает моря.
Но еще до акведука на реке Колорадо, который появился в 1930-х, годов на востоке Калифорнии построили акведук на реке Лос-Анджелес длиной в 233 мили[85] для водоснабжения бесконечно жаждущего города. Каждый этап строительства был законным, однако закрепился в культурной памяти как кража. Автор книги о мифологии города Уильям Александр Маккланг называет создание акведука «первородным грехом Лос-Анджелеса», «разрывом как с Природой, так и с Законом, который безвозвратно ставит на Лос-Анджелесе вавилонское клеймо»[86].
В Восточной Сьерре – обширный пустынный пейзаж, бледный из-за белой пыли, похожей на тальк. А вот история, почему так вышло, уже не такая светлая, а очень даже мрачная. В этой книге я постараюсь рассказать ее честно. Сначала мы посмотрим, как выглядела долина Оуэнс в начале XX века, а в главе 9 изучим, как она выглядит сегодня – возможно, это поможет взглянуть на знакомый Лос-Анджелес под другим углом. А еще – понять, какой же это на самом деле огромный город и сколько он потреблял, чтобы таким стать. Ведь современность – это не только яркие огни, оживленные дороги и бурлящие фондовые биржи. Она в равной степени касается и глубинки, которая обеспечивает топливо для такого богатства и такой торговли. Нас учат смотреть на эти пустынные ландшафты как на далекие и пустые пространства возможностей; как на актив, который надо «использовать» более «продуктивно». Но земля – это не просто «ресурс». Это разные места. Это люди. Земля – живая.
Горный массив Сьерра-Невада – хребет Калифорнии. Самые высокие горы (выше 14 тыс. футов[87]) покрыты снегом круглый год, поскольку их вершины цепляют облака, идущие с Тихого океана, и забирают влагу. К востоку от хребта – Большой бассейн: засушливый пустынный ландшафт, охватывающий эту окраину Калифорнии, почти всю Неваду и значительную часть Юты. Он простирается вплоть до Орегона с Айдахо. Калифорнийские округа внутри этого биорегиона напоминают Дикий Запад: высокая пустыня, мало дождя, широкий пустой бежево-коричневый пейзаж, где только песок да кости [88]. По этим местам я бродила с другом – Джоэлом Чайлдерсом. Мы искали заброшенные шахты и города-призраки. Джоэл живет около Рино и работает на военной базе. Его коллеги говорят, что видели похожую картину в Афганистане. Ландшафт тут больше минеральный, чем растительный. Кругом аллювиальные равнины, степь с полынью и солеросом. Ужиться тут могут только галофиты, то есть растения с высокой солестойкостью. Регион Большого бассейна – это ведь буквально бассейн. Он удерживает воду, которая в него попадает, и ни одна река из него не впадает в море. Все осадки, вся соль, все тяжелые металлы (никель, селен, мышьяк), которые реки выщелачивали из горных пород и несли вниз по течению многие тысячи лет, покоятся в отложениях бессточных озер. Возможно, они оставались бы в них всегда, но однажды люди из Лос-Анджелеса решили, что им нужна вода долины Оуэнс.
Раньше река Оуэнс была полноводной и в начале лета поднималась от таяния горных снегов. Ширина – 50 футов[89], глубина – 15 футов[90]. Длинная узкая долина – ярко-зеленая полоса между Сьерра-Невадой на западе и Белыми горами на востоке – была домом для общин северных пайютов и шошонов. Первых было около тысячи, вторых поменьше. Эти люди охотились, рыбачили, собирали семена, орехи и травы, которые обильно росли в речном иле. Долину они называли Payahuunadü, то есть «земля текущей воды», а себя – Nüümü, «люди». В те времена пайюты периодически перегораживали ручьи и направляли воду по ирригационным каналам, что способствовало росту полезных растений: клубни гиацинтов шли в пищу, а ивы пригождались для плетения корзин. «В этой долине было много воды и много еды», – говорит Кэти Джефферсон Бэнкрофт, специалист местного племени по охране исторических памятников. Бабушка рассказывала ей о детстве, когда озеро Оуэнс еще было полноводным. «Да, требовалось время, чтобы вырастить, собрать и приготовить еду, но люди жили здесь хорошо», – добавляет она [91].
Важно представлять, какой именно когда-то была долина, чтобы осознать масштабы нанесенных ей разрушений. Сегодня в долине сохранилось лишь несколько фрагментов некогда пышного и изобильного мира: узкие зеленые полосы шириной около 100 метров у родников и ручьев от тающего снега, – там все по-прежнему цветет, поет и жужжит. А вот дно долины, где раньше текла река Оуэнс, теперь представляет собой засушливые земли со скудной монокультурной растительностью: там солерос, хризотамнус и русский чертополох – то есть перекати-поле.
Первыми белыми американцами в долине были «маунтинмены» – исследователи и охотники, торговавшие мехами. В 1845 году долину назвали в честь некоего Ричарда Лемона Оуингса, чья фамилия превратилась в Оуэнс (мы, если что, не родственники). Через три года в Калифорнии нашли золото, а в 1859 году в Неваде обнаружилось серебро. Долина Оуэнс сначала стала транспортной артерией, поскольку через нее скотоводы перегоняли большие стада крупного рогатого скота для снабжения шахтерских лагерей, а потом поселением. Непрошеные гости огородили территорию и лишили пайютов доступа к их охотничьим и рыболовным угодьям. Оголодавшие пайюты стали угонять скот – поселенцы ответили войной, массовыми расправами и этническими чистками. В 1863 году тысячу побежденных пайютов изгнали с родной земли в Форт-Техон, что на другой стороне хребта. За 20 лет численность коренного населения Калифорнии сократилась на 80 %. Долина Оуэнс была частью мозаики геноцида, охватившего весь штат[92].
Поселенцы стали извлекать прибыль из украденных земель. Они расширили захваченные ирригационные системы пайютов – и вскоре долина заполнилась фруктовыми садами и небольшими фермами. Мексиканские и китайские шахтеры прибыли работать на серебряных рудниках Серро-Гордо. Они производили богатство, которое способствовало буму Лос-Анджелеса. («Сперва [забрали] наше серебро, а затем и нашу воду», – сказал мне местный житель. Без этой маленькой долины на краю пустыни Лос-Анджелес был бы пустым местом.) По озеру Оуэнс глубиной 50 футов[93] каждый день ходили пароходы. В 1902 году президент Рузвельт подписал Закон о мелиорации низин в 13 засушливых западных штатах. К его надлежащему исполнению приступили в долине Оуэнс. Будущее для поселенцев казалось светлым: в 1903 году местный город Бишоп стал инкорпорированной территорией, открылись банки, пошли слухи о грядущем усовершенствовании железных дорог, которое сулило быструю поставку продуктов из долины на рынок.
Некоторые считали, что именно эта узкая долина станет новым центром притяжения в Калифорнии. А вот у Лос-Анджелеса будущего нет, думал журналист и глава Национального ирригационного конгресса Уильям Смит. Он называл город «очаровательным», но считал неспособным к дальнейшему росту. Место, где раньше жили 5000 индейцев тонгва, было колонизировано испанцами, выросло в преступный скотоводческий город в середине XIX века, а в 1870-е годы бурно расцвело со строительством железных дорог. Развился порт, заработали банки, появились земельные спекулянты. Всего за четыре года население увеличилось вдвое. Калифорния была фруктовой корзиной Америки, но потом цены на землю взлетели, а запасы воды в регионе почти полностью уходили на сельскохозяйственные цели. Люди стали понимать, что извлечь больше из существующих водных ресурсов не получится: Лос-Анджелес и так использовал их по максимуму. Ситуация усугублялась засухой.
Тогда Смит обратил взгляд на север – на долину Оуэнс, где воды было полно благодаря озеру площадью 110 квадратных миль[94]. «Не может быть никаких сомнений, что в течение следующего столетия это место станет домом для сотен тысяч людей и центром разнообразной промышленной жизни», – писал он [95].
Но кое у кого были другие планы.
Уильям Малхолланд родился в Северной Ирландии, в Белфасте, в семье почтового охранника. Вырос на юге, в Дублине. Учеником Уильям был способным, но непослушным. В 15 лет он бросил школу и ушел из дома, пересек Атлантический океан на британском торговом судне, а затем скитался по промысловым окраинам Америки: побывал на лесозаготовках в Мичигане, горнодобывающих предприятиях Аризоны и нефтяных скважинах Южной Калифорнии, по пути собирая непристойные истории и обретая буйный характер. И в то же время Малхолланд по ночам усердно изучал геологию. Работая в буровой бригаде, он увидел слои окаменелостей, впечатлился ими и вознамерился стать инженером [96]. В 1878 году, когда ему было 22–23, он отвечал за надзор за траншеей в новообразованной фирме Los Angeles City Water Company. Его начальника звали Фредерик Итон. Всего через восемь лет Малхолланд управлял магазином, а Итон продвигался по карьерной лестнице в городском правительстве. В 1898 году он стал мэром, выступая за расширение городского водоснабжения.
Малхолланд начал искать возможности для реализации замысла. Близлежащие реки (Керн и Мохаве на севере, Санта-Ана и Сан-Луис-Рей на юге), по его словам, были слишком мелкими – либо на них уже кто-то претендовал. Зато в 165 милях[97] к северу, на высоте 4 тыс. футов[98] и на территории, которая была практически пограничной, находился мощный поток реки Оуэнс. Если бы предприимчивый начальник построил акведук, вода лилась бы вниз по склону до самого города сама – просто за счет гравитации [99].
Фред Итон умел находить преимущества. Да, он превратил частную компанию Los Angeles City Water Company в муниципальный орган власти – Департамент водоснабжения и энергетики, – но его целью всегда оставалась личная прибыль. Он предположил, что акведук будет переносить 500 кубических футов в секунду (14 м 3/c). Половина объема будет предназначена для внутригородского использования, а еще половину он будет контролировать сам и распределять за пределами города в частном порядке по рыночным ценам. После обсуждений доля Лос-Анджелеса увеличилась до ¾. За нее Итон хотел получать 1,5 млн долларов в год – целых 43 млн по нынешним меркам[100]. И это при том, что он не потратит ни цента из собственного кармана на строительство акведука. Тем временем его друзья сформировали синдикат Suburban Homes Company для покупки земли в долине Сан-Фернандо, что севернее Лос-Анджелеса, по цене всего в 35 долларов за акр (то есть примерно 4 тыс. м 2). Итон раскрыл им, что туда пойдет вода. Среди членов объединения были влиятельные люди – например, издатель Los Angeles Times Харрисон Грей Отис. Благодаря этому группа легко усиливала (а некоторые говорят, что фабриковала) опасения относительно засухи, якобы грозящей городу, и продвигала монументальную программу строительства акведука как единственную надежду города на спасение. Итон понимал: если все пойдет по плану, деньги польются к нему с обоих концов трубопровода.
У Малхолланда, в свою очередь, были более благородные мотивы. Он руководствовался прогрессом: куда вода, туда и люди. Население Лос-Анджелеса тогда составляло 100 тыс. человек. Эта вода могла увеличить численность до двух миллионов и превратить город в мегаполис. И тогда Лос-Анджелес, возможно, стал бы величайшим городом Америки – самым продуманным, самым современным.
«Я думаю, что Уильям Малхолланд был пуристом в том смысле, что считал акведук величайшим благом для наибольшего числа людей», – говорит его биограф Маргарет Лесли Дэвис[101]. И отмечает, что «его особенно интересовала польза для города, для среднестатистического человека, для экономики». Малхолланд, в отличие от Итона, не получит никакой личной выгоды от изменения русла калифорнийских рек. Вплоть до смерти он жил сравнительно скромно. Им двигало видение.
В 1904 году Малхолланд и Итон поехали в долину Оуэнс на конной повозке, оставляя за собой, как поговаривают, веселый след из бутылок от спиртного[102]. Им нужно было приобрести права на воду в реке Оуэнс – какой смысл строить акведук без воды? Права делились на «младшие» и «старшие». Со «старшими» правами Лос-Анджелес мог бы использовать воду в полном объеме, а с «младшими» – только ту, что осталась после других. И на Западе, охваченном засухой, этого было явно недостаточно для запуска акведука. Бывали годы, когда обладателям «младших» прав вообще не доставалось воды. В случае с долиной Оуэнс «старшими» правами владели местные фермеры и хозяева ранчо – и они не горели желанием продавать их городу. Они были готовы продать землю службе мелиорации под водохранилище, но и то лишь потому, что программа сулила рост. Вода позволила бы им расширить фермы, а затем, возможно, обустроить землю под жилье к прибытию «сотен тысяч» новых жителей. Ну и зачем отдавать такую перспективу Лос-Анджелесу?
Фред Итон был умен (хоть и не совсем честен). Как Роберт Мозес в Нью-Йорке парой десятилетий позже, Итон и Малхолланд использовали свои глубокие знания, казалось бы, обыденных муниципальных юридических процессов для достижения необычайно смелых целей.
Первым делом Итон нанял Джозефа Б. Липпинкотта из службы мелиорации долины Оуэнс, который проводил важнейшие геодезические работы по составлению карт течений в долине и владел правами как на землю, так и на воду. Его карты попали к Итону, а тот использовал их в качестве наглядного руководства, какую недвижимость ему надо купить, чтобы завладеть землей и правами, необходимыми для строительства акведука. Люди в долине думали, что Итон тоже работает в службе мелиорации: в конце концов, он владел инсайдерской информацией и официальными документами, а также регулярно осматривал окрестности вместе с Липпинкоттом. Итон не спешил их переубеждать и договорился о покупке земли за 500 тыс. долларов [103].
Это была чистой воды спекуляция. В марте 1905 года Итон заключил запутанную сделку с городом. Лос-Анджелес получал права на часть земли, которую купил Итон, а сам Фред сохранял контроль над половиной земли, 5 тыс. голов скота и сельскохозяйственным оборудованием стоимостью в полмиллиона. И все это обошлось ему всего в 15 тыс долларов. Позже город заплатит ему 100 тыс. долларов в виде комиссионных за помощь в обретении других земель. В этом процессе Итон нередко прибегал к принуждению и запугиванию [104]. Так, одним владельцам ранчо он советовал продать землю, ведь она скоро станет бесполезной, поскольку служба мелиорации якобы собирается выйти из ирригационного проекта; другим угрожал, что засуха тут скоро все убьет. Методы оказались эффективными. Люди из долины Оуэнс продали городу права на воду, не до конца осознавая, что натворили.
На самом деле у Лос-Анджелеса не было денег на землю под строительство акведука. Город планировал занять средства под будущий выпуск облигаций. Этот план запросто мог провалиться, если бы его не одобрили избиратели. А водохозяйственной комиссии нельзя было тратить деньги за пределами города, уж тем более почти в 235 милях[105] от него. Но обо всем можно договориться. Член комиссии Эллиотт признавался: «Работая в Совете по водным ресурсам, я не совсем строго соблюдал закон. Если видел, что какое-то действие может принести городу хороший доход, я его совершал». А Малхолланд тем временем советовал друзьям не инвестировать в долину Оуэнс: «Не нужен вам округ Иньо. Мы осушим эту землю».
Пока Итон заключал земельные сделки, Малхолланд с Липпинкоттом работали над отчетом для городской Комиссии по водным ресурсам. Они оценивали потенциальные дополнительные источники воды. Всего через девять дней Липпинкотт представил результаты анализа и получил за них 2,5 тыс. долларов (примерно 85 тыс. в 2023 году). В отчете авторы рассмотрели все варианты помимо долины Оуэнс и подытожили, что ни один из них не жизнеспособен – ну разумеется! Комиссия, как и задумывалось, пришла к выводу, что надо строить акведук. Проект утвердили в тот же день.
Через несколько недель, 27 июля 1905 года, состоялось заседание, где решалась судьба проекта мелиорации долины Оуэнс, который был частью президентского плана по орошению Запада и его заселению семейными фермами. Липпинкотт (который оставался инженером – руководителем проекта, несмотря на сотрудничество с городом) заявил, что воду гораздо лучше было бы использовать в Лос-Анджелесе, несмотря на «хороший проект» в долине Оуэнс. Кроме того, в мелиоративном фонде не хватало денег на проведение работ. Ну а после того, как Лос-Анджелес купил права на землю и воду, оно стало и вовсе невозможным. Липпинкотт поклялся, что это его объективное мнение и что он ни в коем случае не эксплуатирует долину, а с городом сотрудничает только потому, что «видит в этом общественное благо».
Через год президент США Теодор Рузвельт повторит доводы Липпинкотта: с точки зрения общественной пользы лучше, чтобы вода пошла в город [106]. Ведь это рациональнее, прогрессивнее, современнее. Вот она, жестокость утилитаризма: мы не просто превратим долину в пыль, но еще и будем настаивать, что это ради высшего блага.
Строительство акведука началось в 1907 году. Шесть лет в калифорнийских пустынях жили и трудились около 6 тыс. человек. Это был гигантский проект с маленьким бюджетом, но все же Малхолланд, который и сам долгие годы работал руками, знал, как мотивировать людей («Акведук построили на виски», – позже скажет он). Так, они в рекордные сроки пробурили тоннель длиной 53 мили[107] через разлом Сан-Андреас – одну из самых геологически нестабильных территорий в США[108].
Пятого ноября 1913 года белый поток хлынул в долину Сан-Фернандо по последнему шлюзу на глазах у 40-тысячной толпы. С трибуны, увенчанной флагами, Малхолланд вещал о судьбе и убежденности, что господство белых американских поселенцев над всем североамериканским континентом – это воля Божья: «Эта грубая плита – алтарь. Здесь мы освящаем этот источник воды и навсегда завещаем этот акведук вам, вашим детям и детям ваших детей»[109].
Затем речь Малхолланда обрывается – возможно, из-за шума восторженной публики. «Вот он. Берите», – уже не высокопарно говорит он.
Члены синдиката продали свои владения в долине Сан-Фернандо по цене 500–1000 долларов за акр и получили двадцатикратную прибыль. Там акведук и остановился – в одном бассейне от Лос-Анджелеса. Вода так и не дошла до города, который за нее заплатил[110].
Некоторое количество воды из реки Оуэнс в итоге все-таки достигло Лос-Анджелеса обходными путями. Благодаря этому город позеленел: на пыльном и высушенном солнцем бульваре Санта-Моника выросли пальмы, а новые загородные бунгало расположились посреди ярких лужаек [111].
«Белизны» вода тоже добавила, рассказывает Карен Пайпер в книге Left in the Dust («Оставленные в пыли»), выпущенной в 2006 году. Первоначальным источником воды в городе была река Лос-Анджелес. К началу 1990-х годов она стала отвратительным местом: копила канализационные стоки, покрылась зарослями и ассоциировалась с бродяжничеством и беззаконием. Да еще и берега у нее все время смещались – это как-то ненадежно. В районах около реки стояла вонь. Жили там те, у кого попросту не было других вариантов. В основном – коренные американцы, мексиканцы и китайцы. Были также итальянцы, евреи и славяне – и они в те времена тоже не считались белыми, несмотря на европейское происхождение[112].
Богатые белые американцы начали переезжать из центра города на запад, на Банкер-хилл, еще в 1880-е годы. Вода из реки Оуэнс должна была поспособствовать этому движению, ведь была топливом, необходимым для расширения города. «Река Оуэнс обещала принести белизну, чистоту и красоту в пригороды Лос-Анджелеса», – пишет Пайпер. А это позволило бы появиться «новым застройкам, где собирались воссоздать атмосферу англо-европейского “джентльменского” поместья – с лужайками, садами, фонтанами и бассейнами». Чернокожих американцев туда бы не пустили: действовали пакты, запрещавшие им пользоваться и владеть недвижимостью, плюс к 1920-м годам эти пригороды стали оплотом Ку-клукс-клана [113].
Как говорится, вода – сила.
Но в первые годы эксплуатации акведука всей силы воды в долине Оуэнс еще не было видно. С дождями проблем не было, поэтому неофициально договорились, что Лос-Анджелес будет брать воду из нижнего, менее населенного конца долины. Это позволяло жителям округа Иньо и дальше пользоваться местной водой почти как обычно. Но в 1920 году грянула и стала усиливаться засуха. В 1924 году в долине выпало всего 6,7 дюйма[114] осадков. А город тем временем продолжал разрастаться и требовал уже полной подачи – 400 кубических футов в секунду (11 м 3/с). Достичь этого можно было только через добычу грунтовых вод. Озеро Оуэнс стало заметно уменьшаться. Там, где когда-то была вода, осталась безжизненная, покрытая солью земля.
Департамент водоснабжения принялся дальше продвигаться по долине и скупать больше земли для получения прав. Но выявить и доказать неправомерность его действий было сложно. «Практически в каждом случае платили больше рыночной цены в долине, – пишет калифорнийский историк Реми Надо в книге 1950 года The Water Seekers («Искатели воды»). – К тому же город не заполучил ни одного клочка земли конфискацией или какими-то незаконными путями». И добавляет: «Если отдельные владельцы ранчо отказывались продавать [землю], Департамент неукоснительно компенсировал им долю воды в полном объеме деньгами»[115]. В общей сложности выплаты превысили миллион долларов. Некоторые владельцы были обеспечены до конца дней. Тогда почему многие жители долины до сих пор ненавидят город?
Некоторые землевладельцы не хотели продавать: чувство привязанности к фермам было сильнее желания заработать, хотя землей семьи обладали всего два поколения. Тогда Департамент применил стратегию «шахматной доски». Он стал скупать участки у желающих таким образом, чтобы вынудить несогласных сдаться, ведь иначе тем пришлось бы в одиночку содержать всю ирригационную систему канала Биг-Пайн. Вроде как изящный замысел, но семьи чувствовали, что их обманывают и вынуждают продать землю людям, которые ее наверняка уничтожат. Журналист Фредерик Фолкнер сообщал, что город незамедлительно «[перенаправил] воду в акведук, вырыл колодцы и установил насосы для откачки подземных вод». По его словам, Лос-Анджелес «купил [землю], чтобы разрушить» – и многие в долине возненавидели город за это, ведь труды всей жизни на глазах обращались в прах [116].
А самое обидное, что город водой даже не пользовался. В один особенно влажный год весь поток пустили на орошение сельскохозяйственных угодий в долине Сан-Фернандо. Лос-Анджелес не взял ни капельки. Стало расти негодование. Пожертвовать землей ради развития нового великого американского города – одно дело. Совсем другое – отдать ее на растерзание синдикату, который жаждет нажиться на еще одной долине.
Летом в Лон-Пайн нередко стоит 40-градусная жара. В мае 1924 года нарастающая напряженность между Лос-Анджелесом и долиной переросла в открытый конфликт. Город подал иск, обвинив компании, занимавшиеся каналами долины, и фермеров в незаконном отводе воды из акведука. Лос-Анджелес потребовал, чтобы они совсем перестали пользоваться водой. Но выполнение такого требования разрушило бы людям жизнь. Вместо этого они сами решили разрушить акведук.
Двадцать первого мая 1924 года во втором часу ночи над долиной прогремел мощный взрыв. Он случился в пяти милях[117] к северу от Лон-Пайн. Пятьсот фунтов[118] динамита пробили дыру в стене акведука в том месте, где река Оуэнс уходила в бетонный канал по направлению к городу. Ворота водосброса откинуло на 50 футов[119] вверх по холму, а куски бетона разлетелись на четверть мили[120], оборвав силовые кабели и телефонные линии. Много земли и мусора упало обратно в русло, благодаря чему вода не хлынула прочь [121].
Пока рабочие Департамента ремонтировали акведук, а газетчики Лос-Анджелеса бурно обсуждали причины взрыва, городские следователи приступили к выяснению обстоятельств происшествия. Разбираясь, откуда взялся динамит, они пришли на склад, принадлежавший двум братьям. Уилфред и Марк Уоттерсоны, приветливые и богатые джентльмены, владели банком округа Иньо и управляли Ирригационным округом долины Оуэнс – организацией, пытавшейся сохранить воду в долине для локального использования. Следователи предложили вознаграждение в 10 тыс. долларов за информацию, но никто не откликнулся. Следы обуви и шин на месте взрыва указывали, что причастны более сорока человек, однако расследование не продвинулось. Как отметил детектив Джек Даймонд, «любой житель долины знает, кто устроил взрыв, но никто не признается»[122].
Лето было неспокойным. Тянулись юридические разбирательства. Днем люди устраивали митинги, а после работы – собрания на ранчо Уилфреда Уоттерсона. Группа сопротивления отчаянно искала способы сохранить воду в долине. Тем временем внешние силы увидели в противостоянии возможность достижения собственных целей. По всей Америке снова стал набирать силу Ку-клукс-клан. Его члены увидели, что конфликт в долине Оуэнс можно эскалировать: превратить местную оппозицию властям Лос-Анджелеса в масштабную борьбу против городов, либерализма, крупного бизнеса – и евреев. Вербовщик ККК приступил к работе в долине, чтобы открыть там отделение[123].
Тем не менее округ не выступал против Лос-Анджелеса единым фронтом. Некоторые фермеры и бизнесмены с радостью продавали воду городу, увидев, сколько на этом можно зарабатывать. Это обострило напряженность и раскололо семьи. Одним из главных пособников города был банкир Джордж Уоттерсон – дядя братьев, возглавлявших сопротивление. Члены ККК стали стучаться к нему по ночам и советовали убираться из долины, если жизнь дорога.
Еще одним видным коллаборантом был адвокат Лестер Холл. Двадцать седьмого августа 1924 года в ресторан в Бишопе, где он сидел за стойкой, ворвались несколько мужчин. Они скрутили Холла, затолкали в машину и рванули на юг. Один из похитителей плотно обхватил Холла за шею и держал всю дорогу – тот чуть не потерял сознание от нехватки воздуха. Машина остановилась у тополя, Холла окружили 25 человек и достали веревку. Всем понятно, что будет дальше. «Мне стыдиться нечего, – сказал Холл. – Передавайте привет Уоттерсонам. Я же понимаю, что они за этим стоят». Напоследок (как утверждается в одном из наиболее ярких пересказов) Холл, когда он уже висел в петле, показал странный жест: масонский сигнал бедствия. Узы этого братства были превыше уз клана, поэтому из толпы вышел другой масон и спас Холла. Лестера освободили, откачали и выгнали из округа Иньо, велев никогда не возвращаться. Имена нападавших он так и не раскрыл[124].
В следующие три года протест выражался как словами, так и действиями. Подходы чередовались – и разделились между братьями Уоттерсонами. Марк выступал за легальное решение вопроса. Его кампания была направлена на реституцию, то есть на получение компенсации. Если уж Лос-Анджелес хочет заполучить воду, то должен либо купить все фермы в долине по справедливой и независимо согласованной цене, либо гарантировать долине достаточные объемы воды для восстановления ее сельскохозяйственного процветания [125]. Уилфред Уоттерсон тем временем скоординировал прямую атаку, чтобы Лос-Анджелес точно обратил внимание. Шестнадцатого ноября 1924 года 70 человек из Бишопа подъехали к водосбросу, открыли ворота и вывели из строя механизм, который их закрывал. Вода хлынула в пустыню со скоростью 8 м 3/с (таким потоком можно заполнить плавательный бассейн всего за 10 секунд). Городской акведук опустел[126].
Когда шериф прибыл раздать мужчинам запретительные судебные приказы, они выбросили бумаги в воду и не сдвинулись с места. К полудню следующего дня 20 женщин приехали из Бишопа покормить мужей. Вскоре собралась целая толпа: одни хотели поддержать, другие – просто поглазеть. Участники разожгли костры, установили палатки и кровати. Это была наполовину акция протеста, наполовину – окружная летняя ярмарка: мясники и бакалейщики везли из Бишопа еду для коллективного барбекю; кинорежиссер Линн Рейнолдс, снимавший вестерн неподалеку, прислал оркестр; подтянулись люди из близлежащих городов [127].
«Вода с ревом продолжала выливаться уже четыре дня подряд, – пишет Реми Надо. – На краю акведука женщина молча наблюдала за потоком. Вдруг кто-то указал на крошечные травинки, которые стали прорастать по краям. “Да, эта вода – жизненная силы нашей долины, – вдумчиво заметила она. – Если дать ей снова циркулировать, долина оживет”»[128].
Акция протеста была крайне успешной с имиджевой точки зрения: историю отважных фермеров из маленького городка, защищающих свою землю от большого города-хищника, с заметным сочувствием освещали газеты по всей стране. В мае 1925 года суд принял закон о репарациях. Вскоре жители долины потребовали от города компенсацию ущерба в размере 3 млн долларов. Но процесс рассмотрения претензий затянулся сначала на месяцы, а потом и на годы. А Департамент не собирался платить ни цента без решения суда, поэтому в середине 1926 года люди вернулись к более прямым действиям. Акведук еще не раз подрывали. Люди разрушили сифон, 60 футов[129] трубы и ГЭС, а потом еще и зарыли бомбу в склон холма, чтобы акведук накрыло оползнем. За один только июнь 1927 года случилось четыре атаки. После этого город послал на защиту акведука сотню вооруженных охранников. Потом еще сто. В долине фактически ввели военное положение.
Я рассказываю вам обо всем этом настолько подробно потому, что сегодня, спустя 100 лет, активисты-экологи снова задумались: возможно, подрыв трубопровода – и правда единственный способ добиться реакции от властей. А что поменялось?
Андреас Мальм – историк, с которым мы познакомились в прошлой главе, – в 2019 году написал книгу How To Blow Up A Pipeline («Как взорвать трубопровод»). В ней он призывает западное экодвижение выйти за рамки догматического, но неэффективного пацифизма и заняться «умным саботажем». Под ним подразумевается стратегическое нанесение ущерба инфраструктурам, которые стремительно, основательно и непоправимо вредят нашей планете. Полвека проходили марши и сидячие забастовки – а воз и ныне там, на краю пропасти. «Когда же мы начнем бороться по-настоящему?» – спрашивает Мальм.
В книге он опирается на глубокую историю конфронтационных тактик. Нить тянется от Гаитянской революции 1790-х годов до британских суфражисток, которые сражались с полицией и закладывали бомбы по маршрутам королевских визитов в начале XX века. Такая воинственность была важной частью борьбы за деколонизацию. Нельсон Мандела подчеркивал, что ненасильственное сопротивление, к которому он призывал, должно быть эффективным. Мальм рассказывает: диверсии на трубопроводах были ключевой тактикой Африканского национального конгресса. Там «считали нефть ахиллесовой пятой апартеида» и в 1980 году напали на государственную нефтяную компанию Sasol. Член АНК Френе Джинвала заявила, что эта атака «разрушила миф о неуязвимости белых», на котором держался режим апартеида[130]. Движения сопротивления в Палестине и Нигерии использовали похожие методы.
И все же по какой-то причине Мальм не включает подрыв акведука в Лос-Анджелесе в список примеров для подражания. Возможно, потому что речь идет о воде, а не о нефти или газе, хотя экстрактивистская логика – та же: отношение к окружающей среде как к чисто экономическому «ресурсу», который можно превратить в прибыль, невзирая на потенциальные долгосрочные последствия. А возможно, дело в том, что это история откровенной жестокости, на которой сегодня учиться не стоит. Сведения о том, как Ку-клукс-клан манипулировал напряженностью в долине, чтобы проповедовать антисемитизм и расовую ненависть, предупреждают нас: порой «союзниками» защитников природы могут оказаться крайне правые, которых ни в коем случае не надо принимать.
Еще Мальм не до конца признает, что взорвать трубопровод на самом деле очень трудно. Одна из причин, по которым такой метод менее популярен, чем хэштеги и демонстрации, заключается в том, что протестующие в Америке сталкиваются с растущей криминализацией даже мирного сопротивления. В 2016 году представители индейской резервации Стэндинг-Рок, заручившись поддержкой коренных народов и экоактивистов со всей страны, протестовали против запуска нефтяного трубопровода Keystone XL, опасаясь загрязнения почвы и воды. Они ничего не разрушали, а только мешали: пристегивали себя к строительной технике и блокировали территорию дорожными заграждениями. Полиция ответила резиновыми пулями и водометами, а ведь на дворе стоял морозный ноябрь. Сотни людей получили травмы и переохлаждение[131]. Если бы кто-то тогда попытался устроить взрыв, протестующие вряд ли выбрались бы оттуда живыми.
Что-то меняется, что-то остается неизменным. Для историков и журналистов фраза «вода – это сила» – один из величайших уроков калифорнийских водных войн. Однако у протестующих в Стэндинг-Рок был тот же девиз, что и в долине Оуэнс веком ранее: «Вода – это жизнь» (Mní Wičóni на местном языке лакота). Это действительно так. И за живительную влагу стоит сражаться.
Вернемся к истории долины в тени Сьерра-Невады. В апреле 1927 года Марк Уоттерсон был настроен оптимистично и писал одному газетному журналисту: «По-моему, город сел в оборону. Надо атаковать сильнее и чаще, не давая им времени прийти в себя»[132].
У его дяди Джорджа были другие мысли на этот счет. Водный конфликт навредил его бизнесу и расколол семью Уоттерсонов на две части, поэтому Джордж принялся копаться – при поддержке и поощрении со стороны Департамента – в счетах банка, принадлежащего племянникам. И нашел финансовую черную дыру. Два с лишним года банк использовал депозитные деньги, то есть коллективные сбережения долины, для поддержки других своих предприятий: шахты, компании по производству минеральной воды и курорта. Их счета были абсолютно фальшивой компиляцией остатков, которых на самом деле не существовало, и обязательств по займам, которые уже были погашены. В общей сложности братья нажили 2,3 млн долларов (это около 38 млн в 2023 году). Им предъявили обвинение в 36 эпизодах растраты и кражи в крупном размере. Это тюрьма – без вариантов.
Почти весь бизнес в долине Оуэнс проходил через банк округа Иньо. Крах банка все парализовал. Семьи, продавшие ранчо городу, лишились доходов; друзья, хранившие ценные бумаги в депозите, обнаружили, что их сбережения исчезли; у магазинов осталась только наличка в кассах. Несмотря на все это, многие местные продолжали верить Уоттерсонам, ведь считали, что братья пошли на эти меры ради спасения долины. В итоге община, которая и так получила сильнейший финансовый удар, заложила оставшуюся собственность и собрала еще миллион долларов, чтобы попытаться удержать на плаву предприятия Уоттерсонов – и, как следствие, экономику долины.
Но такая солидарность братьев не спасла. Их приговорили к десяти годам лишения свободы в государственной тюрьме Сан-Квентин. Когда поезд, который вез их в Сан-Франциско, проезжал мимо Бишопа, там уже устанавливали новый знак: «Границы Лос-Анджелеса»[133]. Отныне местом управлял город. По сей день Лос-Анджелесу принадлежит 89 % частной земли в долине Оуэнс [134]. Бой был окончен. Маленький человек проиграл.
А выиграл ли вообще кто-нибудь?
Фредерик Итон попытался продать городу свои землевладения в Лонг-Вэлли в качестве потенциального резервуара, но запросил миллион долларов. Малхолланд посчитал это вымогательством. Мужчины, которые полвека были партнерами, отдалились друг от друга. Когда рухнул банк Уоттерсонов, с ним рухнули и финансы Итона. Его деньги в основном были заемными[135].
Малхолланд построил резервуар в другом месте: на мягкой красноватой скале каньона Сан-Францискито, к северо-западу от Лос-Анджелеса. В ночь с 12 на 13 марта 1928 года плотину прорвало. На долину обрушилась 40-метровая стена воды, 431 человек погиб. Незадолго до трагедии сам Малхолланд осмотрел плотину в связи с обнаруженной протечкой, признал безопасной и заявил, что повода для эвакуации нет. Позже на допросе он сказал: «Виноват только я, больше никто. Если имел место человеческий фактор, то человек известен – это я»[136].
Эта катастрофическая ошибка сломила Малхолланда. Мужчина, десятилетиями не бравший отпуска даже на неделю, ушел в отставку и замкнулся в своем горе. Он отказывался разговаривать, почти не ел и не мог спать. «Да что же со мной такое?!» – воскликнул он в разговоре с дочерью Роуз. Но сам же и ответил на вопрос: «Меня ничего не интересует. Пропало желание жить»[137].
Но все же можно сказать, что победил Лос-Анджелес, ведь он стал активно развиваться, а в капитализме это сродни победе, разве нет? Сегодня в Большом Лос-Анджелесе проживает 18,7 млн человек. Это двадцатый по величине мегаполис мира.
Без воды сады и пшеничные поля, на которых полвека держалась долина, были обречены. Начался стремительный упадок. В 1920 году в Мансанаре (с испанского – «яблоневый сад») возделывалось около 5 тыс. акров[138] яблоневых, персиковых и грушевых садов. Кроме того, там выращивали цветы, овощи, картофель и кукурузу. Фрукты из Мансанара выигрывали конкурсы на ярмарке штата в Сакраменто и обеспечивали небольшое процветающее поселение, где были 25 домов, двухкомнатная школа и универмаг. Уже через 10 лет все это пустовало [139]. Пайюты, которых двумя поколениями ранее изгнали с их земель, работали на фермеров и владельцев ранчо в долине. Оставшись без сельскохозяйственной работы, они столкнулись с нищетой. В Мансанаре никто не жил до марта 1942 года – тогда, после нападения на Пёрл-Харбор, город использовали в качестве концлагеря для интернирования 10 тыс. американцев японского происхождения. «Мы спали в пыли, мы дышали пылью, мы ели пыль, – вспоминал один из узников. – Забыть такое отвратительное существование невозможно, как бы мы ни старались сохранять терпение, понимать и храбро принимать ситуацию»[140].
Пышная долина, которую некогда называли «Швейцарией Запада», теперь превратилась пустыню. Озеро, простиравшееся на 110 квадратных миль[141], высохло и почти исчезло к 1926 году. Вдоль западного побережья осталось несколько водоемов с гиперсоленой водой. Их заполонили галофильные археи (это такие одноклеточные организмы), из-за чего вода окрасилась в красный. Значительная же часть дна сияла белизной – и это жуткое сияние на горизонте наблюдали водители, ехавшие по 395-му шоссе в сторону Рино.
Когда дул ветер (а в длинной и узкой долине Оуэнс он действительно мощный), дно озера «возможно, становилось самым крупным или самым интенсивным на планете источником пыли, возникшим из-за человека», – пишет Тодд Хинкли из Геологической службы США[142]. С уверенностью можно сказать, что это был крупнейший источник пыли в стране: годовые объемы пыли составляли от 900 тыс. до 8 млн тонн. Во время сильной пыльной бури со дна озера могло подниматься 50 тонн пыли в секунду – а это приводило к высочайшей концентрации PM10 в воздухе за всю историю американских наблюдений[143].
«Ежегодно выбрасывается 300 тыс. тонн пыли, и она не исчезает бесследно, – говорил на судебном слушании о загрязнении воздуха Гарри Уильямс, представитель племени пайютов из Бишопа. – Умножаем 300 тыс. на 80 лет. Все это где-то оседает. Пыль опускается на водно-болотные угодья, на животных. И она влияет на все вокруг»[144].
Шлейфы пыли поднимались высоко в воздух и летели на север над Белыми горами. Там они цеплялись за древние остистые сосны. Это удивительные деревья – старейшие в США. Возраст некоторых – 4,8 тыс. лет, то есть они были саженцами, когда египтяне строили первые пирамиды. Эти деревья настолько же древние, как само понятие «города». Если вы добрались до них по длинному бездорожью и увидели вживую, вам может показаться, что они существуют вне времени и пространства. Но пыль им все же вредит, окутывая мучнистой белой пеленой. Это едкие щелочные соли.
Жителям на дне долины пыль тоже навредила. Они называли ее «туманом Килера» в честь города на берегу бывшего озера. «В детстве я и правда считала ее туманом, – писала в 2006 году Карен Пайпер, выросшая тут же, в Риджкресте. – Потому что она, словно туман, надвигалась с гор и заслоняла солнце. Она висела в воздухе, как туман, даже когда не было ветра. Бывали дни, когда солнце исчезало и было трудно дышать, но никто так и не объяснил мне, что это такое. И тогда еще никто не знал, что это опасно»[145].
«Эта пыль, похожая на муку, накрывает мой родной город, когда дует ветер, – говорит Пайпер. – Иногда она белая от соли, иногда розовая от водорослей, иногда – грязно-серая».
Ветер поднимал в воздух и разносил именно соль. Дно озера Оуэнс превратилось в сухую и потрескавшуюся поверхность размером с Сан-Франциско, где только грязь, песок и ил. Такая поверхность называется плайя. Это самая плоская форма рельефа на Земле, поскольку образуется в результате испарения. Достаточно лишь нескольких сантиметров воды, чтобы превратить многие километры дна озера в мерцающее зеркало. Периодические наводнения вынесли на поверхность все соли, отложившиеся за тысячи лет, пока река Оуэнс текла вниз со Сьерра-Невады. Когда же вода испарилась, она оставила после себя соляную корку.
А соляные корки – явление странное. Одни из самых пыльных мест на Земле – это как раз такие донья высохших водоемов. Однако в других местах (в некоторых частях бывшего Аральского моря в Узбекистане, в Тунисе или африканской пустыне Намиб) соляные корки очень твердые и устойчивые к ветровой эрозии. Так почему же тогда высохшее озеро Оуэнс превратилось в такую угрозу для окружающей среды?
Первая проблема заключается в том, что соль кристаллизуется, как это называют геологи, «вытесняющим» способом, то есть она раздвигает другие минералы, а не заполняет пробелы между ними. Из-за этого, во‐первых, увеличивается количество мельчайших частиц в почве, а во‐вторых выталкиваются на поверхность и подвергаются ветровой эрозии частицы песка и ила. Насколько пыльной будет плайя, зависит от типов соли. Разные виды солей образуют разные кристаллы – и некоторые из них менее устойчивы к сильному ветру. К сожалению, на дне озера Оуэнс как раз такие соли. Это тенардит и мирабилит, образующие тонкие, заостренные, призматические кристаллы. А еще галит – соляную корку от него геологи называют «пушистой» или «волосатой», потому что в ней полно пространств. Наконец, озеро Оуэнс время от времени снова восполняется за счет сильных зимних дождей. Соли продолжают растворяться и потом, до следующего растворения, успевают превратиться лишь в крошечные отдельные частички [146]. Все эти факторы в совокупности приводят к тому, что на поверхности полно очень мелких и слабо связанных частиц соли и почвы, которые легко разносит ветер.
Такой тип эрозии называется сальтацией (от латинского saltus – «прыжок»). Более крупные частицы способны лишь немного «подпрыгнуть» и перед приземлением зависают, создавая характерную низменную дымку в долине. А вот более мелкие частицы уносятся ветром выше и дальше. Они гораздо опаснее для здоровья, ведь настолько малы, что проникают глубоко в кровь и кости, минуя защитные системы организма.
В течение XX века озеро Оуэнс за год выбрасывало в атмосферу около 300 тыс. тонн PM10 – крошечных пылинок размером менее сотой доли миллиметра [147]. По данным Агентства по охране окружающей среды, 30 тонн составлял мышьяк, а 9 – кадмий. Оба представляли огромную канцерогенную опасность для населения [148]. Мышьяк вызывает кожные поражения, а затем и рак кожи. Воздействие мышьяка в утробе и в раннем детстве препятствует когнитивному развитию и увеличивает смертность среди молодежи от рака легких и мочевого пузыря, сердечных приступов, заболеваний легких и почечной недостаточности. Кадмий, в свою очередь, токсичен для почек, ослабляет кости, вызывая остеопороз и переломы, а также вредит дыхательной системе. Люди в долине Оуэнс вдыхали эти тяжелые металлы каждый день.
«Я заинтересовалась озером Оуэнс из-за пыли, которая за 18 лет накопилась в моих легких, – пишет Карен Пайпер. – У моей сестры развилась форма волчанки. У трех девочек из моего района тоже было диагностировано это заболевание, две из них уже умерли. У моего друга детства, с которым мы ходили в церковь, острый респираторный дистресс-синдром. У четырех детей из той же церкви – тоже. А у маминого соседа недавно диагностировали поражение легких при ревматоидном артрите – он на ИВЛ. Я же всю жизнь страдала от приступов пневмонии и астмы, а также опасных для жизни аллергий. В городе многие болеют раком. Мама часто звонит и читает некрологи. “Многим [жертвам] нет и 50 лет”, – однажды заметила она»[149].
Пыль распространялась. Врач скорой помощи из Общественной больницы Риджкреста, что в 50 милях[150] от озера, отметил, что во время пыльных бурь наплыв пациентов возрастал в 10 раз: «Когда над перевалом появлялось белое облако, отделения скорой помощи и кабинеты врачей заполнялись людьми, которым резко поплохело. Это довольно простая причинно-следственная связь»[151]. Пыль летела до самого Лос-Анджелеса – по следам украденной воды долины Оуэнс [152]. И от последствий никуда не деться, как бы город ни пытался их отрицать.
Целый век жители долины злились, что живут в условиях экологического кризиса, а Лос-Анджелес делал вид, будто ничего не происходит. «Год за годом мы наблюдаем, как зелень сменяется сорняками, – еще в 2014 году говорила Салли Мэннинг, директор по охране окружающей среды племени пайютов в Биг-Пайн. – Время идет, а ничего не делается»[153].
А почему? Потому что Лос-Анджелесу нужна была вода. От нее зависели рост и прогресс города.