Пыль, как я утверждаю на протяжении всей книги, – это средство придать видимость беспорядку и разрушениям, вызванным современностью. Или же можно сказать, что она обращает наше внимание на издержки и последствия многих грандиозных планов человеческого прогресса – от роста мегаполисов, таких как Лондон и Лос-Анджелес, до подъема промышленного сельского хозяйства и освоения ядерной энергетики.

Но для кого этот прогресс? Пыль напоминает о необходимости задать этот вопрос. Ведь существует множество угнетенных групп, которым приходится делать грязную работу: городская беднота, сельское население, женщины, этнические меньшинства и коренные народы.

И надолго ли этот прогресс? Фермерство процветало на землях Пыльного котла чуть больше 10 лет – а потом грянула катастрофа.

«Движущая культурная сила той формы жизни, которую мы называем “современной”, – идея, надежда и желание того, что мы можем взять мир под контроль», – пишет немецкий социолог Хартмут Роза[676]. Однако дымка из твердых частиц дает понять, что сделать этого не получится; что мы должны взаимодействовать с миром и о нем заботиться, а не пытаться доминировать, если хотим, чтобы на планете вообще осталось место человеку.

Социотеоретики могут сказать, что высокий модернизм в его наиболее мощном смысле закончился около полувека назад. А вот я не уверена, что этот образ мышления полностью выветрился из умов жителей Запада. Сейчас мы живем в другое время – «информационный век», как его называют некоторые. В нем механистические представления о господстве над природой посредством грубой силы были заменены понятиями (эко)систем, кибернетики и (климатического) моделирования; вычислительными метафорами, соответствующими передовым технологиям нашего времени. Мечты о господстве становятся сложнее и вместе с тем чувствительнее к петлям обратной связи и неопределенности. Тем не менее мы абсолютно точно не вышли за рамки того, что социолог Макс Вебер назвал великим западным «процессом рационализации»: сегодня, как и сто лет назад, сохраняется убеждение, что «всеми вещами в принципе можно овладеть путем расчета»[677]. Стремление к технологическим решениям никуда не делось.

Однако пыль все осложняет. Она способна поколебать веру в управление миром исключительно с помощью «технических средств и расчетов». Как я рассказывала в главе 8, пыль создает проблемы даже на переднем крае моделирования климата, поскольку вносит огромную изменчивость в нелинейные динамические системы, очень чувствительные к различиям в начальных условиях. Требуется менять подходы: выбирать не большие скачки, а постепенное и итеративное обучение. Соблюдать принцип предосторожности. Ценить местные, традиционные и коренные экологические знания наряду с наукой. Заниматься не только количественной интерпретацией, но и качественной. Уделять внимание осязаемым, материальным реалиям, чтобы обосновать наши теоретические модели в мире.

Вообще, пыль на самом деле может указывать на тот факт, что мы вообще никогда не были современными, что контроль был иллюзорным и никакого отделения человека от природы не происходило. Как писал Дэвид Харви, современность должна была стать процессом «построения дивного нового мира из пепла старого». Но на самом деле это означает, что пепел остается с нами в настоящем и даже в далеком будущем[678]. Вот тебе и отделение от природы: экологические последствия века современности отпечатались в легких, мозгах и крови людей.

В 2008 году в Кингстоне, штат Теннесси, из отстойника вылилось 4,2 млн кубометров токсичной пульпы «летучей золы» – отходов с угольных электростанций. Она затопила дома и попала в реку Эмори. Разлив был в сто раз крупнее, чем на танкере Exxon Valdez[679]. Во столько же раз уровень мышьяка превысил безопасный лимит. Горы отходов были размером с дома[680]. «У того, что я называю поздним индустриализмом, прорвана дамба и рухнули несущие стены», – пишет Ким Фортун, экологический антрополог из Калифорнийского университета в Ирвайне[681]. «Современная онтология <…> заключается в поддержании границ, – продолжает она. – Пульпа должна оставаться в отстойнике – вне рек, воздуха и человеческих тел». Но она не остается. Та же логика, которой мы обязаны появлением угольных электростанций, привела к катастрофам на угольных электростанциях. В какой-то момент промышленная безопасность становится невыгодной, а компромиссы приемлемыми. И тогда некоторые люди и места превращаются в расходный материал. Таким образом, «даже если мы и правда никогда не были современными, все равно у нас на руках следы модернистского беспорядка», пишет Фортун.

И это гигантский беспорядок. Америка производит около 77 млн тонн угольной золы в год [682]. В мире много проблем, связанных с пылью. Очень много.

* * *

Я пришла к выводу, что эти «пылевые проблемы» представляют собой особый тип современной трагедии, экологические ужасы определенного оттенка. У мест, которые я посетила в ходе написания этой книги, много сходств, много общих закономерностей, выходящих за рамки простого материального факта пыли. Так что же может повлечь за собой проблема с пылью?

Проблему одного сорта (препятствие экономическому росту) решают созданием другой проблемы – той, которую проще отрицать, игнорировать или на кого-нибудь переложить. Это медленный процесс: как минимум десятки лет уходят на создание, еще столько же – на решение (если оно вообще наступает). Проблема – динамичная и непредсказуемая: масштабы могут быть очень маленькими и очень большими одновременно, плюс имеются положительные и переплетенные петли обратной связи. Существует вероятность переломных моментов и последствий фазового перехода, когда проблема в мгновение ока превращается из плохой в катастрофическую. Пылевая проблема определенно не вписывается в стандартные политические границы или избирательные циклы, а потому принимать меры и решения особенно сложно. А главное, пылевая проблема – это экологическая несправедливость, при которой последствия проблемы разгребают не люди, которые ее создали. Тех освобождают от ответственности разные факторы: расстояние, время, богатство, класс и власть.

Вред причиняется как людям, так и местам – поэтому решение пылевых проблем, на мой взгляд, подразумевает как вовлечение людей, так и разработку решений, ориентированных на особенности места. Не получится исцелить поврежденные ландшафты, не устранив социальную, политическую и экономическую напряженность, которая привела к их опустошению. Экологи все чаще приходят к пониманию, что невозможно реализовать настоящую экологическую охрану, не думая заодно об управлении. Это означает возвращение контроля и суверенитета местным сообществам и коренным народам; возмещение ущерба за кражи, совершенные в прошлом, и возвращение земли людям, живущим в этом месте, а не тем, кто лишь стремится извлечь из него выгоду. Именно колониальные модели экспроприации привели нас к такому беспорядку. Но от них можно отказаться, а вот повернуть время вспять и вернуть все в первозданный вид – нельзя. Да, мечтать об этом романтично, но слишком наивно. Реальность такова, что экосистемы – это сложные, динамичные системы, которые движутся во времени только вперед. А стартовая отметка – это их нынешнее состояние.

Но люди и власти твердят о «ремонте», «реставрации», «реконструкции». В случае с ядерными отходами говорят о «ремедиации». Лично я ко всем этим словам на «ре-» отношусь к осторожностью. Слишком часто, обещая все это, пускают пыль в глаза – и не решают проблему, а просто втихушку переносят в другое место. Так поступили, например, с разлившейся пульпой в Кингстоне. Ее переместили «в другое, более маргинальное место – с глаз долой, из сердца вон», пишет Ким Фортун. Четыре миллиона тонн отправили на свалку недалеко от Юнионтауна, штат Алабама, где 90 % населения составляют афроамериканцы, а почти половина жителей живут за чертой бедности. Ничем не прикрытые горы золы выросли всего в 30 метрах от домов. «[Когда дует ветер,] нам приходится дышать токсичной пылью угольной золы, – жалуется жительница Юнионтауна Эстер Кэлхун. – И вонь стоит отвратительная»[683]. Ну и о каком восстановлении экологии тут вообще можно говорить?

Так и в долине Оуэнс: Департамент обещает «смягчение последствий», но местные воспринимают это как оправдание. Сами они говорят о справедливости и исцелении. Они понимают, что прошлого не вернуть, но в то же время убеждены, что долина может стать «новым, прекрасным местом».

Поэтому и на испещренных добычей урана холмах Нью-Мексико, и в пустыне Аралкум в Узбекистане и Казахстане, и в долине Оуэнс в Калифорнии что-то происходит. Никто из жителей этих мест не считает свою землю «разрушенной». Это не конец. Да, может, изменения пока небольшие, но уже есть зеленые побеги, из которых может вырасти новый образ жизни.

Мне вспоминается Арал, где государственную программу «восстановления растительности» поддержали чисто природные процессы первичной и вторичной сукцессии: самые жесткие, самые упрямые и солелюбивые травы и растения обеспечивают биологическую основу для реформирования новой экосистемы. Именно на это нам следует рассчитывать. Хватит болтать о «реставрации» и пытаться повернуть время вспять в надежде откатиться к некоему невинному прошлому. Шрамы на земле слишком большие – они никогда не исчезнут. Но и с ними можно строить светлое будущее.

Мне кажется уместным слово «спасение». Мы же спасаем ценное при катастрофе, так? Это спасательная операция в трудных условиях, которая может и не быть успешной полностью, но вы все равно делаете что можете. Речь здесь не о разрешении сложной ситуации, а о борьбе с целью предотвратить неудачу и стремлении к улучшению – пусть даже мизерному. В 2018 году писатель Чайна Мьевиль говорил, что это слово подходит для трудных времен, когда «люди боятся, что [пытаться] сохранять уже слишком поздно»[684]. «Но мы можем перепрофилировать. Находить в грязи неожиданные ресурсы и использовать их по-новому. Это продуктивная стратегия при разорении», – считает он. Это урок о том, что «стоит бороться даже за пепел, потому что можно опоздать и гораздо сильнее». Бороться стоит даже (а может, и особенно) когда вокруг пыль.

Спасение прагматично. Это слово напоминает нам, что решения не обязаны становиться идеальными, чтобы быть лучше проблем, к которым относятся. Это не романтический энвайронментализм, а гибридный антропоценный, поскольку пыль на хвостохранилище ядерной шахты и на высохшем дне озера сдерживают щебнем и гравием. Это не всегда изящные и не всегда «естественные» решения – но, возможно, нам на Западе требуется новое понимание природы. Осознание, что мы уже всегда внутри нее. Именно поэтому я пишу про пыль.

Пыль – часть метаболизма Земли и часть ее патологии. Как и все мы – кто-то в большей степени, кто-то в меньшей, но никто не остается в стороне. Все мы неразрывно связаны с миром на разных уровнях, начиная с молекулярного. Из-за пыли идея о том, что мы когда-нибудь сможем отделиться от мира (а уж тем более его контролировать) кажется смешной и абсолютно бесперспективной. Все мы тесно переплетены. Признать это и искать способы жить с неизбежной взаимозависимостью – единственный способ преодолеть множащиеся экологические кризисы, которые мы создали.

А кризисы действительно множатся.

* * *

В январе 2023 года ученые из Университета Бригама Янга предупредили: возможно, Большому Соленому озеру осталось всего пять лет[685]. Это кризис сродни высыханию озера Оуэнс, только где-то в 20 раз крупнее: в рекордные годы – 1873-й и 1987-й – площадь Большого Соленого озера (или Ti’tsa-pa – это значит «Плохая вода» на местном языке шошоне) составляла более 2,4 тыс. квадратных миль[686]. Но с тех пор озеро потеряло 73 % воды и 60 % площади поверхности. Без скоординированного плана спасения и миллиарда литров воды в год оно исчезнет. Вернее, оно превратится в облако ужасной токсичной пыли.

Большое Соленое озеро, как и озеро Оуэнс, бессточное. Это значит, что в нем собираются все токсины и загрязняющие вещества с водораздела вокруг и хранятся на дне в виде ила. От горнодобывающей промышленности в регионе достались в наследство тяжелые металлы (мышьяк, сурьма, медь, ртуть и свинец), а из сельскохозяйственных стоков поступают органические загрязнители и цианотоксины. Они лежали на дне под водой, а потом вода исчезла – и земля на дне стала высыхать. Пока что обнаженная почва в основном все еще защищена твердой соляной коркой. Но когда ветер ее разрушит, токсичная пыль поднимется в воздух.

Много пыли.

Напомню, что озеро Оуэнс десятилетиями было крупнейшим источником пыли в США. Теперь увеличьте площадь дна 20-кратно и поместите эту махину рядом с крупным городом. Вокруг озера в Солт-Лейк-Сити и более обширном регионе Уосатч-Фронт живет около 2,6 млн человек. Качество воздуха уже плохое. В статье для Salt Lake Tribune в январе 2023 года педиатр Ханна Зальцман отмечала: «Из-за смога, дыма от лесных пожаров, высокого уровня озона и усиливающейся запыленности дети здесь часто дышат небезопасным воздухом»[687]. Солт-Лейк-Сити – 19-й среди американских мегаполисов по среднесуточному уровню загрязнения воздуха частицами PM2.5[688]. По оценкам, жизни 75 % жителей Юты укорачиваются на год или даже больше из-за загрязнения воздуха в штате. Около 23 % теряют пять лет и более[689].

Цену полного исчезновения озера для человеческой жизни даже трудно себе представить. «И мы не можем себе позволить ее выяснять», – писала Зальцман. В выходной она пошла на демонстрацию: люди собрались у местного капитолия, чтобы требовать от законодателей решительных действий. Они держали плакаты «Спасите наше озеро», «Нет токсичному Пыльному котлу», «Здоровье озера – здоровье наших детей». И не только детей, а всех и вся.

Более миллиона человек в регионе особенно уязвимы к воздействию загрязнения воздуха [690]. Десять миллионов птиц 350 видов в какой-то момент своего миграционного путешествия вверх и вниз по Тихоокеанскому пролетному пути останавливаются на Большом Соленом озере. Они зависят от этого водоема, поскольку набираются там сил, питаясь озерными креветками. А креветкам, тем временем, все сложнее выживать, так как соленость в Северном рукаве выросла уже до 28 %[691].

Писатель-натуралист Терри Темпест Уильямс рассказывала: она видела, как молодые белые пеликаны гибли на солончаках, потому что боялись койотов, которые теперь могли добраться до них благодаря мелководью. «Они не могли пролететь несколько километров до пресной воды, потому что крылья были слишком слабыми, – писала она в New York Times в марте 2023 года [692]. – Из-за усталости они оставались на месте и гибли от голода и жажды. Я видела на солончаках 60 птичьих трупов, инкрустированных солью. Полые кости торчали из кристаллизованных комков перьев, а крылья были расправлены, как веера на жаре».

Большое Соленое озеро высыхает не только из-за региональной мегазасухи, но и из-за потребления воды. Исследователи из Университета штата Юта подсчитали, что чистый приток воды в озеро сократился на 39 % с 1850 года. Частично – из-за городских нужд (потребление на душу населения в Юте – второе по величине в США), но в основном из-за сельского хозяйства [693]. Газета Salt Lake Tribune сообщает, что «выращивание люцерны и других видов сена поглощает 68 % из 5,1 млн акрофутов (6,2 млрд литров) воды, ежегодно отводимой в штате Юта», но взамен производит лишь 0,2 % ВВП штата[694]. Почти треть воды экспортируют в Китай. Если в главе 1 я рассказывала о «призрачных акрах», то тут своего рода «призрачная вода»: ее получателей никоим образом не касаются последствия ее добычи. Только теперь, когда уже чуть ли не слишком поздно, Юта начала осознавать ее ценность.

«У нас тут потенциальная экологическая ядерная бомба – и она взорвется, если не предпринять решительных действий», – в интервью New York Times в июне 2022 года предупреждал Джоэл Ферри, законодатель штата и владелец ранчо[695]. Группы активистов, такие как «Врачи за здоровую окружающую среду», призывают город платить фермерам, выращивающим люцерну, чтобы те перестали это делать – так в Большое Соленое озеро вернется больше воды. Редколлегия газеты Tribune и вовсе призывает по максимуму прекратить ведение сельского хозяйства в штате, поскольку население растет, а засуха становится «новой нормой». «Простой факт: будущее Юты – не за сельским хозяйством», – пишут они[696].

Лидеры государств не хотят действовать, но их можно заставить. «Примеры со всего мира показывают, что потеря соленых озер вызывает долгосрочный цикл экологических, медицинских и экономических страданий», – говорят ученые из Университета Бригама Янга. Они ссылаются на исследования Аральского моря как на доказательство вреда, а затем на исследование по борьбе с пылью на озере Оуэнс как на образец того, что можно сделать для смягчения последствий[697]. Все связано. Сколько еще ужасов нужно услышать и прочитать законотворцам, чтобы понять, что катастрофу необходимо предотвратить? Вопрос открытый.

* * *

Пыльными в будущем станут многие места. В теплеющем мире значительно увеличится количество засушливых земель и усилится опустынивание. Засушливые земли – это места, где с земли и растений в атмосферу испаряется как минимум в полтора раза больше воды, чем выпадает в виде дождя. Около 41 % суши на планете относится к засушливым землям: это луга и саванны (9 %), полузасушливые земли со скудной растительностью (15 %), а также засушливые и гиперзасушливые земли, которые можно назвать пустыней (17 %)[698]. По мере нагревания планеты места на границах существующих климатических зон станут более засушливыми, что приведет к серьезным последствиям для людей и животных в этих регионах. Статичное земледелие невозможно на полузасушливых землях: скоту приходится перемещаться на большие расстояния в поисках воды. А на полностью засушливой земле за водой и идти-то некуда. В 2018 году ученые подсчитали: если к 2050 году мир потеплеет на 2 °C, что кажется весьма вероятным, то от 24 до 32 % всей поверхности суши подвергнется засухе.

«Опустынивание» – отдельный процесс. В научной среде этот термин указывает не столько на увеличение засушливости, сколько на деградацию земли: потерю почвы, плодородия, растительности и биоразнообразия. Поля и луга превращаются в голую грязь. Опустынивание вызывается вырубкой лесов и безответственным ведением сельского хозяйства: чрезмерная культивация и перевыпас скота разрушают корни растений и биотические корки, скрепляющие почву в засушливых регионах. А из-за неправильного орошения земля может наполниться солью и стать бесплодной. Во многих местах почву просто смывает: эрозия от вспашки в сотню раз превышает темпы естественного почвообразования [699]. Деградация земель несет последствия для климата. Чем меньше растений, тем больше в атмосфере углекислого газа. А при деградации углерод заодно высвобождается из почв засушливых земель – это его основное хранилище на планете. Это порочный круг: температура растет, а засушливые земли становятся еще суше.

Деградация коснулась уже 20–35 % засушливых земель. Четверть миллиона людей пострадали, миллиард рискует лишиться источников дохода[700]. Согласно прогнозам, к 2050 году урожайность сельскохозяйственных культур в некоторых регионах снизится вдвое – люди станут бедными, уязвимыми и голодными. В докладе Межправительственной научно-политической платформы по биоразнообразию и экосистемным услугам ООН за 2018 год были изложены суровые последствия: «В годы с чрезвычайно низким количеством осадков наблюдается увеличение числа насильственных конфликтов. Рост составляет до 45 %»[701]. Авторы доклада добавляют, что к 2050 году «деградация земель вкупе с проблемами изменения климата, которые тесно с ней связаны, может вынудить мигрировать от 50 до 700 млн человек».

Пустыня Гоби в Монголии и на севере Китая – второй по величине источник пыли на планете. И она растет. Ежегодно по 6 тыс. квадратных километров лугов превращаются в песок и гравий[702]. Животные голодают. Автомобильные и железные дороги регулярно закрываются из-за песчаных бурь. Деревни пустеют. А пыль летит на юг и загрязняет Пекин.

Около 1,7 млн квадратных километров территории Китая занимают песчаные или гравийные пустыни. По данным страны, к 2006 году уже деградировали 27 % ее земель (2,6 млн км ²) – в 1994 было только 18 %[703]. В числе причин – изменение климата (повышение температуры, засуха и уменьшение количества снежных покровов на ледниках) и действия человека. Речь о чрезмерной заготовке дров и чрезмерной эксплуатации водных ресурсов для сельского хозяйства в связи с тем, что численность населения северных провинций Китая за последние два десятилетия увеличилась в четыре раза. Еще одна возможная причина – перевыпас скота, но это спорная версия[704].

Китай отреагировал на проблемы созданием одного из крупнейших в мире экологических инженерных проектов – программы Three-North Shelterbelt. План – создание защитного пояса (Shelterbelt): высадка деревьев на линии длиной 4,5 тыс. километров через северо-запад, север и северо-восток (отсюда и «тройной север» – Three-North – в названии), чтобы остановить рост пустыни. К 2014 году посадили уже около 66 млрд деревьев. К 2050 году их должно быть 100 млрд. Они будут покрывать десятую часть территории страны. В Китае надеются, что эта «Великая зеленая стена» даст отпор «желтому дракону» пустыни Гоби.

В 2016 году экожурналист Винс Бейзер посетил уезд Долунь в китайской провинции Внутренняя Монголия[705]. Он написал, что виды «можно охарактеризовать как глубоко вдохновляющие или очень странные». Долунь расположен на южной окраине пустыни Гоби. «Местность на многие мили вокруг представляет собой серую, сухую, песчаную пустыню, поросшую желтой травой», за исключением нескольких ярко-зеленых холмов. А вот деревьев там не перечесть. Их тысячи. Бейзер пишет, что их высадили в форме геометрических фигур: «Был и квадрат, и полый внутри круг, и целый ряд перекрывающих друг друга треугольников. Равнина внизу была покрыта молодыми соснами одинаковой высоты. Они, прямые как линейки, стояли строем, будто рота солдат, готовых к бою». Заместитель директора местного «офиса озеленения» в Национальном управлении лесного хозяйства показал фотографии со спутника. По ним видно, как сильно изменился ландшафт всего за 15 лет. Раньше деревьев почти не было, а теперь, по правительственным данным, лесами покрыта почти треть территории уезда.

Сосны, высаженные в Долуне, прижились, но это исключение, а не правило. Программа Three-North Shelterbelt – современный мегапроект, заточенный на стандартизацию, а не на адаптацию к местным условиям. Множество тополей по рекомендации ученых высадили сеткой, чтобы стабилизировать песок, и использовали капельное орошение. Но потом ирригационные трубы забились илом, а монокультурные деревья не сумели глубоко восстановить почву и оказались уязвимыми для вредителей и болезней. В первые годы развития саженцы тополя могут пускать корни достаточно глубоко. Они забирают всю имеющуюся влагу и вытесняют другие виды. Но потом наступает тяжелый засушливый год – и деревья массово гибнут. В 2000 году в Нинся-Хуэйском автономном районе погиб сразу миллиард тополей, причем от одного патогена, поскольку все деревья были клонами ограниченного набора сортов – как следствие, уязвимости у них совпадали. Согласно некоторым исследованиям, из миллиардов деревьев, посаженных с 1978 года, выжило только 15 %[706]. Сохранившиеся плантации представляют собой «зеленые пустыни», лишь чуть более благоприятные для биоразнообразия, чем песок, который они заменяют. Исследователь ландшафтной архитектуры Розетта С. Элкин вообще описывает плантации тополей как «медленное насилие над социальной и биотической структурой земли»[707].

Но они ведь остановили пыль?

Не факт.

«Хотя многие китайские исследователи и правительственные чиновники заявляют, что облесение успешно борется с опустыниванием и контролирует пыльные бури, существует на удивление мало неопровержимых доказательств, подтверждающих их утверждения», – писали ученые в Journal of Arid Environments в 2010 году[708]. Лесной покров на севере Китая увеличился, но нет уверенности в том, что это целиком заслуга проекта по посадке деревьев: более влажные годы в 2010-х способствовали естественному озеленению, а более высокие температуры стимулировали рост растений.

Но все же количество и продолжительность песчаных бурь в то десятилетие заметно сократились, и ученые выразили робкую надежду, что государственные программы по посадке деревьев хоть немного способствовали этому смягчению последствий. И правда немного: согласно одному исследованию, пыль сократилась всего на 4,6 % за счет «увеличения растительности лугов» – а оно, в свою очередь, лишь «частично приписывается экологическому восстановлению»[709]. Влияние также оказывают природные климатические факторы, а именно снижение скорости ветра и повышенная влажность почвы, подавляющая образование пыли. Впрочем, какое-то время даже НАСА было готово допустить, что «новая зелень может уменьшить воздействие пыльных бурь в регионе»[710].

А затем, в середине марта (14–16) 2021 года, разразилась крупнейшая за десятилетие пыльная буря. Циклон поднял пыль с рыхлой земли в Монголии и сбросил ее на Пекин. Воздух стал густым и оранжевым. Жители задыхались (но заодно публиковали мемы по «Бегущему по лезвию 2049» в соцсетях)[711]. Загрязнение мелкими частицами в городе перевалило за 7,4 тыс. мкг/м ³, что в 30 раз превышает «крайне высокий» уровень[712]. Иронично, что 15 марта в выпуске газеты The People’s Daily для Внутренней Монголии освещались региональные усилия по борьбе с опустыниванием. Заголовок гласил: «Желтые пески уходят, зеленые деревья растут»[713].

В книге Plant Life: The Entangled Politics of Afforestation («Жизнь растений: Запутанная политика облесения»), опубликованной в 2022 году, Розетта Элкин обсуждает программу Three-North Shelterbelt наряду с двумя другими мегапроектами по посадке деревьев. Первый – Проект лесного хозяйства прерийных штатов (Prairie States Forestry Project). Его запустил президент США Рузвельт в ответ на Пыльный котел. Второй – «Великая зеленая стена» (Great Green Wall). Это план проложить 7775-километровый пояс из деревьев через всю Африку, от Сенегала на западе до Джибути на востоке, чтобы сдержать пески Сахары. Элкин относится к ним чрезвычайно критично. Она утверждает: программы по посадке деревьев не только оказываются пустой тратой времени и денег, поскольку не приносят обещанных результатов, но еще и ухудшают ситуацию. Они вытесняют людей с их земель, заменяют динамичные экологические сети монокультурой и разрушают ландшафты паровыми полями, воронками и заброшенными ирригационными трубами. Кроме того, Элкин считает: раз в программе Three-North Shelterbelt продолжали использовать явно неподходящие тополя, то реальные мотивы инициаторов заключаются не в борьбе с пылью, а в обеспечении готового источника древесины. Посадка деревьев – проявление солюционизма; технорешение, отвлекающее внимание и позволяющее игнорировать реальные причины деградации земель: чрезмерную добычу воды, промышленное сельское хозяйство и погоню за краткосрочной прибылью. Появляются не леса, а плантации. Как мы видели в главе 6, такие инициативы подкрепляются колониальной фантазией о том, что пустыня или даже засушливые земли – это пустые места, где ничто не имеет значения. Это ложь. Есть только один способ остановить пыль на этих деградировавших ландшафтах: защитить оставшиеся местные экосистемы.

В Сахеле, как и на севере Китая, мегапроект не сработал. «Если бы выжили все деревья, посаженные в Сахаре с начала 1980-х годов, она была бы похожа на Амазонию, – в 2016 году сказал журналисту Джиму Моррисону Крис Рейдж, специалист по устойчивому землепользованию. – Погибло более 80 % высаженных деревьев». К 2017 году было восстановлено всего 4 млн гектаров земли из запланированных 100 млн; в основном – в Эфиопии[714]. Вряд ли удастся закончить к 2030 году, как планировалось.

Зато меняется Великая зеленая стена. Продовольственная и сельскохозяйственная организация ООН сейчас описывает ее как «флагманскую инициативу Африки по борьбе с изменением климата и опустыниванием, а также решению проблем бедности и отсутствия продовольственной безопасности»[715]. Там подчеркивают, что «Великую зеленую стену нужно рассматривать не как стену из деревьев, сдерживающую пустыню», а как «мозаику методов устойчивого землепользования». То есть это лоскутное одеяло из решений, а не один большой всеобъемлющий генеральный план.

Пока саженцы массово погибали, другие деревья пускали зеленые побеги. Согласно французским колониальным законам (которые оставались в силе и после обретения независимости), деревья – собственность государства. Следовательно, владеть ими было довольно опасно: нарубишь на дрова – рискуешь сесть в тюрьму[716]. Но потом законы наконец переписали, и с 1980-х годов фермеры стали больше ухаживать за деревьями. Те служили источником полезного топлива и кормом для животных, а также удерживали хрупкий верхний слой почвы, предотвращая ветровую эрозию.

Годами в мире почти не замечали, что происходит. «Никто не зафиксировал это озеленение, потому что спутниковые снимки не были достаточно детальными, – сказал Джиму Моррисону Грей Таппан, географ из проекта “Тенденции землепользования и растительного покрова в Западной Африке” Геологической службы США. – Мы смотрели на общие тенденции землепользования, а конкретно деревья не видели».

Нигер действительно позеленел. В Буркина-Фасо фермеры тоже увидели кардинальные перемены. Они использовали посадочные ямы zai для концентрации питательных веществ и каменные барьеры для удержания сточной воды с полей. Благодаря этому твердая почва стала впитывать больше дождевой воды. Урожайность зерновых увеличилась на 40 % или даже удвоилась, а количество деревьев на гектар на восстановленных полях выросло на 22 %[717]. «Это удвоение урожайности связано с деревьями», – сказал в интервью экоинформационному порталу Mongabay ученый Патрис Савадого из Всемирного центра агролесоводства[718]. Сработало не что-то одно, а экологическая синергия: деревья добавляют биомассу в почву и накапливают почвенный углерод (как это делает навоз), создавая благоприятный микроклимат для таких культур, как просо. Савадога добавляет: «[Фермеры] восстанавливают деревья, даже скармливая семена скоту. Некоторые из них прорастают лучше, если проходят через пищеварительную систему животного». Впрочем, фермеры в основном не сажали новые деревья, а восстанавливали их из пней: да, многие деревья погибли в 1970-е годы из-за засухи или чрезмерной заготовки дров, но их корни-то остались под землей. Здесь, как и в долине Оуэнс, земля готова снова озелениться, если люди просто дадут ей шанс.

Но вот что важно: естественное восстановление, которым управляют фермеры, должно оставаться уделом фермеров. Розетта Элкин приводит примеры неудачного использования ям zai, когда их рассматривали как «климатически разумную» технологию, которую можно использовать в промышленном лесном хозяйстве и внедрить в более крупных масштабах. Вот только без заботы фермеров и навоза их животных растения приживаются с трудом. Истории успеха меньше и проще: например, старик, которому уже за 70, всю жизнь копал ямы, перемещал камни и сажал саженцы – и в итоге превратил пустыню в оазис площадью 40 гектаров с колючей акацией и желтоплодными деревьями саба [719].

Эта полная противоположность высокотехнологичному экологическому мегапроекту тоже может сработать. Именно поэтому развивается проект Великой зеленой стены. Мохамед Бакарр из Глобального экологического фонда, финансирующего биоразнообразие, отмечает: «Это не реальная стена, а скорее мозаика методов землепользования, которая в конечном итоге оправдает ожидания от стены. Она превратилась в метафору»[720].

* * *

А какой метафорой может быть для нас пыль теперь, когда мы сталкиваемся с крайне неопределенным будущим?

Мы должны найти способы жить с пылью. И жить не как хозяева, а как участники мира со сложными системами и ограничениями окружающей среды. Какими людьми нам, современным землянам, нужно стать, чтобы этого добиться?

Понимаю, что так и тянет отчаяться и признать задачу невыполнимой. Мол, с чего вдруг культура, которая создала климатический кризис, стала способной спасти от него будущее? Мне запомнился образ из англосаксонской поэмы XVIII века. Она называется «Руины». Анонимный рассказчик смотрит на руины британского города Бат спустя 400 лет после краха Римской империи и восхищается тем, как приходит в упадок «великанов работа»: «Пали стропила; башни осыпаются»[721]. Строители были могучими и храбрыми людьми, размышляет поэт, а теперь «скрыты в могилах, земью взяты зодчие искусные – на века они канули»[722]^{, 44}. В поэме отчетливо выражено сильное ощущение опоздания: автор понимает, что все великие свершения человечества – в прошлом. А будущего нет. В итоге все превращается в пыль. Англосаксы называли это dustsceawung, то есть «созерцание пыли» – размышление о бренности вещей и неизбежности утраты. Кому-то из вас, читателей, может быть знакомо это чувство.

Я провела больше времени за созерцанием пыли, чем многие другие, но меланхолии нет. В конце концов, это этический вопрос.

В 2022 году я приехала в долину Оуэнс, чтобы побольше узнать о пыли, но на самом деле люди там хотели поговорить о воде. Пыль – это экологическая катастрофа, а борьба ведется именно за воду.

Поэтому я поговорила с Тери Красной Совой и Киндаллом Ноа из местной водной комиссии о том, что значит быть защитником воды. «Это значит помогать людям осознать, что вода – не товар, а животворящая сила», – сказала Тери. Формулировка одновременно новая и старая. Люди начали использовать ее в 2016 году во время протестов в резервации Стэндинг-Рок против Dakota Access Pipeline – крупного трансамериканского нефтепровода, который угрожал загрязнением реке Миссури (источнику воды в резервации). Коренные жители, их союзники и активисты-экологи съехались со всей Америки, чтобы присоединиться к сопротивлению. Но они хотели подобрать слово, которое отражало бы не только то, против чего они выступают, но и то, за что они сражаются. Подходящий лозунг нашелся: Mní Wičóni – то есть «Вода это жизнь». Но знание, заключенное в нем, старо как время: вода приносит жизнь и поддерживает ее – ровно поэтому вода священна в культурах коренных народов (и за их пределами).

«Я верю, что наш Создатель дал воду, чтобы она позаботилась о нас и обо всех других биологических видах, которые зависят от воды», – говорит Тери. Исполнение этого долга заботы лежит в основе деятельности защитника воды. «Мы несем ответственность за поддержание жизни не только ради самих себя, но и ради дикой природы, растений и Матери-Земли, – добавляет Киндалл Ноа. – Так что это огромная ответственность».

«Быть защитником воды – значит знать, что у меня очень близкие отношения с водой, как будто она тоже человек, – объясняет Тери. – Она словно ребенок, о котором вы заботитесь, которого воспитываете и защищаете. Вы хотите, чтобы он рос, процветал и пользовался уважением». Таким должно быть отношение к воде и всему, что она поддерживает. Человек не оторван от природы, а глубоко взаимосвязан с местом, где живет.

«Эта работа никогда никуда не денется, и она точно не закончится на вас, – говорит она. – Это нужно внушить следующим поколениям». Ее сын Ноа Уильямс прекрасно осознает эту ответственность. Несмотря на молодость, он уже рассуждает о следующем поколении, вступающем во взрослую жизнь, и о надежде на перемены, которую оно ему дает.

Получается, быть защитником воды – это образ жизни коренных народов. Но это вовсе не эксклюзивная роль. Киндалл Ноа подчеркивает: «Каждый должен быть защитником воды. Каждый должен интересоваться тем, откуда берется его вода и куда она уходит».

Другие мыслители из коренных народов с этим согласны. Резервация Стэндинг-Рок не была проектом исключительно коренных жителей, говорит Ник Эстес из племени нижних брюле, автор книги Our History Is the Future («Наша история – это будущее») о местных протестах. Он утверждает: «Любой, кто прошел через ворота этого лагеря, стал защитником воды, просто находясь здесь с намерением защитить реку Миссури ради миллионов людей и бесчисленных нечеловеческих связей, существование которых от нее зависит»[723].

Да, термин «водная справедливость» изначально возник в ходе борьбы коренных народов, но этот вопрос касается абсолютно всех нас. Когда вы открываете кран в Лос-Анджелесе, течет вода, которая пробежала 233 мили[724] из долины Оуэнс. Мы тесно взаимосвязаны с миром. Этическая задача состоит в том, чтобы признать это и действовать в соответствии с этим осознанием.

А действовать нам приходится в мире, где царит и только усиливается беспорядок. Во-первых, это беспорядок экологический: уровень углекислого газа растет, границы планетарных систем нарушаются, а температура постоянно повышается. Во-вторых, это беспорядок политический. У нас даже на бумаге неразбериха, считают системологи. «Каждая проблема взаимодействует с другими проблемами и поэтому является частью совокупности взаимосвязанных проблем, системы проблем. <…> Я предпочитаю называть такую систему беспорядком», – писал Рассел Л. Акофф в 1974 году [725]. В это затруднительное положение нас завела современная рационализация – и оттуда нас не выведет. Как выразилась Донна Харауэй, «мы должны оставаться с проблемой», чтобы лучше понимать возможные варианты ее решения.

Пыль преподносит много уроков. Каждая микроскопическая частица по-прежнему несет в себе свою историю и особенности: слой пыли не стирает информацию, а, напротив, генерирует. Следуя за историями пыли, мы всегда вынуждены иметь дело с петлями обратной связи и динамическими нелинейными системами; огромным разнообразием масштабов; глубинами геологического времени. Пыль не только не затмевает, но и оказывается своего рода лупой, позволяющей увидеть все чуть четче. Она помогает нам глубже понять ситуации и системы, ведь показывает, что отходы и загрязнения – не легко игнорируемые экстерналии, а неотъемлемые части целого. А еще она помогает нам не только взять на себя ответственность за свои действия, но и осознать пределы человеческого контроля.

Этика пыли объединяет новые и старые методы мышления: убеждения коренных народов переплетаются с теоретизированием самых сложных систем и моделированием климата. Она напоминает спросить: а кто живет с этой пылью? Кому она проникает глубоко в легкие и кровь? Это справедливость или что угодно, только не она?

В следующем веке ожидается глобальное потепление на 2 °C. Скорее всего, даже больше. Два градуса Цельсия – это хаос, масштабы которого все еще трудно себе представить. Хотя уже сейчас тяжело: в Лондоне летом жара достигает 40 °C. Сторонники технологических решений допускают, что в нашем современном образе жизни не придется почти ничего менять – требуются только возобновляемые источники энергии, улавливание углекислого газа и геоинженерия. Они говорят, что мы должны засеять океан вулканическим пеплом или частицами железа, чтобы накормить фитопланктон. Они говорят, что мы должны усеять небо алмазами, чтобы блокировать солнечный свет…

Но хватит уже современного героизма. Герой этой истории – скорее дворник, нежели предприниматель-новатор. Идеологию «инноваций», новизны и перемен, которая царила в XX веке, нужно срочно заменить этикой содержания и ухода, если мы хотим пережить XXI век.

Взгляд через призму пыли – один из способов этого достичь. Возможно, он поможет нам обрести будущее.

* * *

В апреле 2023 года, когда я дописывала эту главу, пришла весточка о том, что озеро Оуэнс восполнилось. Майк Пратер выложил фотографии: в озерной воде отражались горы позади [726]. В середине марта «атмосферная река» (шлейф концентрированной влаги в атмосфере) принесла проливные дожди в центральную Калифорнию, а зимой в Сьерра-Неваде зафиксировали рекордный уровень снега. Летом этот снег растает – и в озере станет еще больше воды. Озеро снова становится озером, хотя это долго казалось крайне маловероятным. Но, разумеется, все не так просто: паводковые воды угрожают инфраструктуре борьбы с пылью, ведь когда они испарятся, пыли может стать больше, а не меньше, говорит Майк. «Все зависит от природы», – пишет он.

Он прав, но все равно видеть такие перемены отрадно. Возвращение воды – больше не голубая мечта жителей долины Оуэнс, а реальность.