Когда я ехала с юга по 395-му шоссе, солнце уже заходило за горы Сьерра-Невады. Дорога была почти пустой, холмы впереди становились сине-фиолетовыми с наступлением сумерек. Позади – насыщенный день: я проехала 350 миль[615] через пустыню Мохаве от одного высыхающего моря до другого. Боковой ветер все время норовил толкнуть мою машину на какой-нибудь встречный пикап. В долине Джонсон я наблюдала, как облака пыли поднялись и затуманили холмы позади, а вдалеке грязь закрутилась в извилистый столб, который пронесся по равнине, а затем внезапно исчез. Но ближе к долине реки Оуэнс земля стала помягче и позеленее. Дюжина величественных тополей склонили свои обновленные кроны над пристанью возле Оланчи. Рекламный щит на обочине гласил: IMAGINE PAYAHUUNADÜ. То есть «Представьте, что это Земля Бегущей Воды».
Затем дорога привела нас на небольшой холм, где передо мной открылось широкое пространство долины высохшего озера Оуэнс площадью 110 квадратных миль[616], покрытое белой соляной коркой (свидетельство, что озера больше нет).
Я приехала в Восточную Сьерру в апреле 2022 года, чтобы выяснить, возможно ли там что-то спасти от опустошения. В главе 2 я уже рассказывала, как все разрушилось и кому это было выгодно, – но это лишь первая половина истории. Спустя полвека наконец произошли перемены – да еще какие! Насколько мне известно, сегодня озеро Оуэнс – крупнейший проект по снижению выбросов пыли в истории. Но остается открытым вопрос, правильно ли его организаторы все делали. Именно поэтому здесь я хочу углубиться как в политику, так и в разработку методов борьбы с пылью. Кто этим занимался и что сработало, а что – нет?
Озеро Оуэнс – не единственное высохшее озеро в Америке, но оно было первым в наше время. На нашем горизонте появляется все больше пыли, поскольку Великое Соленое озеро в Юте и озеро Солтон-Си уменьшаются в размерах, а ветры раздувают их берега. Так что здесь есть уроки для мира и для будущего.
Эта глава также раскрывает тесную взаимосвязь между пылью, водой и землей. Системную проблему не решить по частям – нужно лечить все целиком.
Но пока возвращаемся в долину, где на 23 апреля был назначен фестиваль птиц. Его организовала местная экологическая группа Friends of the Inyo. Всего за несколько лет пыльный котел на дне высохшего озера превратился в «заболоченную территорию мирового значения» – так место описывает Национальное Одюбоновское общество, крупнейшая американская организация по охране птиц[617]. Каждую весну и осень десятки тысяч куликов и водоплавающих птиц останавливаются на болотах и заболоченных участках озера. Там они лакомятся артемией и пополняют силы, прежде чем продолжить трансконтинентальное путешествие вверх или вниз по Тихоокеанскому пролетному пути, который тянется от Аляски до Патагонии. Но как такого удалось достичь? Неужели реальность настолько хороша? Судя по рассказам, птицы там замечательно проводят время – но что насчет местных жителей? В поисках ответов на вопросы я отправилась в городок Лон-Пайн штата Калифорния с населением всего 2035 человек и пообщалась там с людьми.
На протяжении большей части XX века в пыли от высохшего озера Оуэнс видели проблему, но ответственности за нее никто конкретно не нес. Поскольку источник – дно бывшего озера, а не электростанция или предприятие по переработке руды, пыль можно было назвать «естественной». Она создавала неудобства, а иногда даже и угрозу для водителей на шоссе 395 Рино, но «загрязнением» воздуха не считалась. Однако все изменилось. Как и почему? В Америке 1950-х и 1960-х годов не просто произошел научный прогресс – там появилось новое воображение.
Я спросила, что произошло, Филиппа Кидду – местного офицера по контролю за загрязнением воздуха, то есть руководителя программы по борьбе с пылью в долине. Он ответил, что потребовались «изменения в культуре и обществе; смена парадигм».
В 1950-е и 1960-е годы в Лос-Анджелесе прошли одни из первых экологических протестов в истории США. Активистки из группы Stamp Out Smog приводили своих детей на митинги в противогазах, чтобы заставить политиков разобраться с ужасным качеством городского воздуха. Этот новый образ мышления подкрепила книга Рейчел Карсон «Безмолвная весна», опубликованная в 1962 году. Она вызвала волну беспокойства по поводу пестицидов и изменила представления многих американцев об их отношениях с природой. Карсон показала, что окружающая среда – это больше не база природных ресурсов для эксплуатации человеком, а хрупкая система, которая, впрочем, способна дать сдачи. То есть, если человечество отравит окружающую среду, эти яды вернутся и навредят уже нам. Для коренных американцев это, разумеется, не новость: такая взаимность находилась в центре их мировоззрения на протяжении бесчисленных поколений.
В 1963 году Конгресс принял Закон о чистом воздухе, тем самым установив национальные стандарты качества воздуха для шести загрязнителей, включая частицы PM10 и PM2.5. Вскоре после этого штат Калифорния ужесточил стандарты чистоты автомобилей и бензина, а в 1970 году президент Ричард Никсон подписал соглашение о создании Агентства по охране окружающей среды. Это «побудило штаты ввести правила для соответствия стандартам качества воздуха, установленным федеральным правительством», – пояснил Кидду. А еще это положило начало созданию Района по контролю за загрязнением воздуха Большого бассейна – надзорного органа, который впоследствии будет собирать «всевозможные научные доказательства» того, что озеро Оуэнс действительно портит воздух в регионе.
Тем временем ученые наконец начали со всей определенностью доказывать, что минеральная пыль вредна для здоровья человека. В начале 1970-х годов статистики проанализировали уровень смертности в 117 американских городах и обнаружили «существенную» связь с уровнями загрязнения твердыми частицами в этих городах [618]. Исследователи гигиены окружающей среды Гарвардского университета начали исследование «Шесть городов», изучающее взаимосвязь между загрязнителями воздуха и заболеваниями сердца и легких. Они обнаружили, что загрязнение мелкими частицами гораздо опаснее, чем газообразные загрязнители, такие как диоксид серы[619]. Следовательно, пыль со дна озера Оуэнс не просто мешала – она лишала местных жителей здоровья и даже жизни.
В 1970-е годы экологическое движение пришло и в Восточную Сьерру. В 1976 году Дэвид Гейнс, молодой ассистент преподавателя Стэнфордского университета, вместе со студентами разбил лагерь рядом с Моно – еще одним соленым озером примерно в 110 милях к северу от озера Оуэнс. Там они подсчитывали куликов, титровали воду и изучали местную артемию. Уровень воды в озере падал из-за ее отвода Департаментом водо- и электроснабжения Лос-Анджелеса – и исследования показали, какой катастрофический удар по экологии это нанесет. Ученые создали Комитет по озеру Моно, чтобы дать отпор, и быстро заручились общественной поддержкой благодаря туристам, бегунам и велосипедистам, которые несли воду из Лос-Анджелеса и символически пополняли озеро. Также была создана группа под названием «Обеспокоенные граждане долины Оуэнс». Три главных направления деятельности новой коалиции – устойчивость водных ресурсов, сохранение растений и дикой природы, а также помощь местной экономике. Опираясь на новые законы о качестве воздуха и воды, эти группы принялись доказывать, что Департамент виноват в экологических проблемах в Восточной Сьерре и должен нести юридическую ответственность.
Одно дело сказать, что проблему необходимо решить, и совсем другое – придумать, как именно это сделать. Так как же сделать дно озера менее пыльным? Есть пять способов.
Первый – чем-нибудь его покрыть. Обычно это гравий, но в докладе ВМС США от 1986 года рассматривались и более экзотические варианты: например, укладка тонкого слоя асфальта или опрыскивание дна сульфатом кальция для создания более устойчивой известняковой поверхности [620]. Десятисантиметровый слой гравия не только защищает дно от сильных ветров, но и препятствует подъему соли наружу, где она может превратиться в соляную пыль. Проблема в том, что нанесение этого слоя – тоже пыльное дело. Пыль будет подниматься в воздух и при добыче гравия, и при передвижении тяжелой техники.
Второй набор решений предполагает сдерживание ветров. В 1990-е годы на озере опробовали специальные заборы, которые, как ожидалось, остановят движение дюн в наиболее песчаных зонах вокруг озера. Они помогли лишь частично. Более эффективным методом оказалась обработка почвы. Вспашка глубоких борозд по дну высохшего озера перпендикулярно преобладающим ветрам делает поверхность шероховатой и нарушает поток ветра. Тот ослабевает и подхватывает куда меньше частиц. Огромный плюс обработки почвы в том, что она в 50 раз дешевле любого другого метода [621] примерно 500 тыс. долларов за квадратную милю[622]. Минусы – не предусмотрено никакой среды обитания диких животных, да и выглядит довольно некрасиво.
Третий вариант – избавиться от источника пыли, а именно от мельчайших частиц соли, которые проще всего подхватываются ветром. Поскольку уровень грунтовых вод поднимался и опускался в течение года из-за сезонных дождей, содержащиеся в нем соли неоднократно растворялись и реформировались, так и не получив возможности вырасти в крупные частицы. Одним из возможных решений было снижение уровня грунтовых вод. Хотя в докладе ВМФ отмечалось, что «любая попытка экспортировать больше воды из долины Оуэнс, вероятно, приведет к проблемам во взаимодействии с общественностью» (и это очень мягко сказано). Другой способ – польдеринг. По сути это полив плайи пресной водой. Такой подход используют в Голландии для опреснения земель, отвоеванных у моря.
Но главным методом контроля пыли на дне озера Оуэнс была рапа – высококонцентрированный солевой раствор. Результат – контролируемый рост твердой соляной корки, которая защищает поверхность и делает ее более устойчивой к ветру. Вот только управлять этим процессом и выращивать правильные кристаллы вовсе не просто, ведь соли растворяются, а значит, это весьма нестабильная поверхность.
Четвертый вариант – засадить плайю солеустойчивыми травами и жесткими, выносливыми кустарниками. В соленой, пропитанной бором почве сложно что-то вырастить, только если это не местные виды, которые адаптировались к эндемичным условиям Большого бассейна. Их использование оказалось чрезвычайно эффективным. Одно исследование показало, что достаточно засадить солянкой всего 17,5 % территории, чтобы уменьшить движение песка на 95 %! А все потому, что корни растений простираются далеко и широко в поисках влаги и питательных веществ и удерживают землю [623]. Еще чуть больше растительности – и эффективность возрастает до 99 %! Тем не менее такое решение сработает не везде, поскольку дно озера – это лоскутное одеяло из воды, соли и почвы. Кроме того, нужно постоянное орошение, а это не устраивает город, который явно предпочтет поливать собственные газончики вместо кустарников Сьерры.
Наконец, есть самое очевидное решение: вернуть воду. Подразумевается не наполнение озера заново, а скорее неглубокое затопление: водой на несколько дюймов[624] заливаются три четверти отведенных участков в ряде бассейнов и прудов. Этот метод, что неудивительно, крайне эффективен в борьбе с пылью, и несет экологическую пользу птицам, животным, крошечным морским существам и людям. Кроме того, место обладает культурной и исторической ценностью для местных общин пайютов – разумеется, они хотят возвращения озера.
Согласно плану, утвержденному в 1999 году, Лос-Анджелес должен был внедрить три метода: неглубокое затопление, соляная растительность и гравий. Более 10 лет озеро Оуэнс было стройкой на миллиард долларов. Всего лишь один этап (фаза 7А 10-этапного проекта) предусматривал перемещение миллиона тонн земли и строительство более 40 миль[625] дорог с бермами прямо по хрупкой, болотистой соляной корке для создания сети упорядоченных неглубоких водоемов. Требовалось 24 тыс. спринклерных головок, 400 миль[626] труб, 900 тыс. тонн гравия – и стало очевидно, что для снижения выбросов пыли до законных пределов нужно обработать куда больше земли, чем предполагалось первоначально. А затраты продолжали расти[627].
К 2012 году Департамент потратил уже 1,5 млрд долларов на место, о котором большинство его клиентов даже не слышали, и пытался доказать, что этого (возможно) достаточно. Город за год вливал в озеро Оуэнс 95 тыс. акрофутов воды, то есть 117 млн кубометров – примерно столько же за год потреблял весь Сан-Франциско. Департамент обратился в суд, чтобы добиться изменения тактики борьбы с пылью: меньше затапливать, сыпать больше гравия, а почву обрабатывать с минимальным использованием воды. Несмотря на этот сдвиг, к 2019 году город потратил уже более 2,1 млрд долларов на борьбу с экологическим кризисом, который сам же создал. Это 50 тыс. долларов на душу населения долины Оуэнс – столько же все жители Лос-Анджелеса платят за два месяца водоснабжения[628]. Тридцать миллиардов галлонов (или 113 млрд литров) в год, то есть треть объема воды, которую Лос-Анджелес черпает из долины, направляется на решение проблем от ее выкачивания[629].
Ну и стоило оно того?
Произошло нечто экстраординарное.
Семьдесят пять лет дно высохшего озера Оуэнс было мертвым местом. Экологически значимые места обитания, где росли солончаки, составляли менее 2 % поверхности[630]. На большей части территории сложно было найти кого-то крупнее цианобактерий да одноклеточных архей. Потом, в 2001 году, Департамент наконец открыл вентили – и талая вода с высокогорья снова хлынула на плайю. Вскоре на площади в 26 квадратных миль[631] появилось множество неглубоких луж и более глубоких прудов, которые ловят пыль.
Эта вода вернула жизнь, причем в огромном и неожиданном изобилии. Солянка, которая десятилетиями находилась в спячке, вдруг начала самосеяться. Десятки тысяч перелетных птиц, летящих на Западное побережье после зимовки на юге Патагонии, заметили водную гладь, мерцающую под весенним солнцем. Они стали питаться там мухами-береговушками и накапливать силы перед полетом в леса арктической Канады и на берега Берингова моря.
Птицы прилетали на озера Большого бассейна 800 тыс. лет. Потом была 80-летняя пауза – и вот они вернулись. В первый «Большой день» (так называется мероприятие по подсчету птиц), организованный Комитетом долины Оуэнс и филиалом Одюбоновского общества в Восточной Сьерре в апреле 2008 года, на озере Оуэнс насчитали 45 650 птиц 112 видов – это был местный рекорд. Восхищенные наблюдатели увидели куликов и разных водоплавающих птиц – от ржаво-красного белолицего ибиса до чернобрюхой ржанки. Они насчитали 9218 американских шилоклювок; 1767 пухлоухих поганок и 13 826 песочников-крошек – 20-граммовых куликов, которые резвятся у кромки воды[632]. Природа стала восстанавливать богатый и замысловатый ландшафт.
В 2018 году озеро Оуэнс было признано местом обитания куликов международного значения. В ходе весенней и осенней миграций туда прилетают 100 тыс. пернатых, а еще там теперь ежегодно проводится фестиваль птиц. Туризм и отдых – основные составляющие современной экономики долины. Здесь очень много веретенников и кроншнепов, желтоногих и черношейных ходулочников, мышек и кенгуровых крыс, зайцев и кроликов. Говорят, что по сухим солончаковым лугам в долине бродят лоси, а в траве снуют рыси, койоты и лисы[633].
На протяжении трех или четырех поколений, то есть бóльшую часть XX века, озеро казалось мертвым местом. Но ландшафт оказался более терпеливым и устойчивым, чем многие могли себе представить. Оказалось, нужно просто снова добавить воды – и жизнь пышно расцветет.
Может, озеро Оуэнс и ожило, но оно остается странным и искусственным местом, непохожим, собственно, на озеро. Сегодня противопыльные работы охватывают почти половину дна, образуя 25-мильную[634] кривую инфраструктурных инженерных сооружений вокруг северной, восточной и южной сторон.
В апреле 2022 года я съездила посмотреть. В тот день был местный фестиваль птиц, который до этого два года не проводили из-за пандемии коронавируса. Там можно было не только полюбоваться разными птицами, но и поизучать растения, съездить по бездорожью в горы и познакомиться с местной геологией, сходить на экскурсию по городу-призраку Серро-Гордо и/или позаниматься скалолазанием. К сожалению, я не успела попробовать многое, потому что была тяжелая неделя. Но кое-куда я все-таки съездила, присоединившись к фотографу Мартину Пауэллу – высокому и добродушному мужчине, который учил снимать как новичков, так и людей с огромными объективами.
Мы поехали к озеру на машине Мартина: направились на юг по 395-му шоссе, а потом свернули у Боулдер-Крик на грунтовую дорогу. Она вела прямо к озеру, но Мартин поехал дальше. Это какой-то особый въезд на фестиваль птиц? Нет. Мартин объяснил, как одна юридическая лазейка сделала эту землю всецело государственной. Озеро относят к «затопленным землям» и даже потенциально судоходному водоему (однажды в XX веке по нему к шахте Серро-Гордо приплыл пароход). В связи с этим оно принадлежит Комиссии по государственным землям Калифорнии, хотя воды там мало уже целый век. Департамент водо- и электроснабжения Лос-Анджелеса только управляет озером, но не владеет. Тем не менее он даже проложил туристические тропы и установил поясняющие указатели. Есть здесь биотуалеты и лэнд-арт. Единственные просьбы к посетителям – держаться подальше от тяжелой землеройной техники и не стрелять в сторону инженеров при охоте на уток.
Итак, мы поехали по шоссе Брейди – главной дороге для строительного транспорта на озере Оуэнс. Сбоку пролегала труба диаметром 1,2 метра, по которой вода для орошения поступает из акведука Лос-Анджелеса в сеть труб, насосов и разбрызгивателей. Все это предназначено для снижения уровня пыли на площади в 49 квадратных миль[635]. Отсюда шло разветвление подъездных дорог. Они были подняты над поверхностью озера и делили его почти на сотню зон борьбы с пылью, где применялись разные стратегии.
В местах, где методы применяются дольше всего (около 20 лет), ландшафт напоминал устье реки или солончак. Внутри прямоугольников дорог сложился более органический ландшафт: полоски бледно-золотой солянки вокруг извилистых луж и широких грязевых равнин. Кромка воды была вязкой, черной от мух. Калифорнийские чайки топтались на мелководье, желая расшевелить личинок и ими полакомиться. Дальше образовалась плотная соляная корка, которая растрескалась на пластины длиной в несколько метров. Виднелись лужи непрозрачной воды. Минералы придают им неземные цвета: одни были ржаво-красными, другие – кирпично-розовыми. К этой минерализованной воде тянет странных одноклеточных, любящих соль: здесь (и, возможно, на других планетах) живут галофильные археи. Они еще сильнее окрашивают ее своими каротиноидными пигментами.
Ну а птицы!.. Пока Мартин рассказывал о разных видах, я глядела в телескоп полевого биолога из Бюро управления землями. Местными звездами были американские шилоклювки. Сотни элегантных, длинноногих птиц в синих «чулках» и с персиковым оперением прочесывали мелководье длинными перевернутыми клювами. Над головой носились ласточки, а вдали поднимались стаи куликов, напуганные ястребом. На озерной ряби (был очередной ветреный день) покачивались поганки, а потом ныряли за едой. Собирались на воде и лысухи. (Стоп, я что, так далеко ехала, чтобы в итоге встретить тут главного обитателя рек и водохранилищ родного Северного Лондона?) Мне больше понравились песочники – приятные коричнево-белые птички с миниатюрными черными ногами и клювами. Я смотрела на пейзаж, в равной степени созданный человеком и восстановленный природой, и пыталась его осмыслить.
И подумала обо всех остальных пересыхающих озерах, которые только видела. Аральское море было величественным на расстоянии, особенно в лучах солнца, но все же отталкивающим вблизи. Солтон-Си в Калифорнии выглядело немногим лучше, когда я приехала туда в 2016 году: кругом валялась мертвая тилапия. В апреле 2022 года я посетила это озеро снова. Пахло намного лучше, а на пляжах почти не было трупиков. На вывеске в центре для посетителей утверждалось, что вода не загрязнена, а рыбы живут прекрасно. Как так? «Это природа лечит?» – с надеждой спросила я у смотрителя парка. Он предположил, что мертвой рыбы стало меньше просто потому, что большая часть рыбы уже вымерла задолго до этого. А, вот в чем дело. Так или иначе, по сравнению с этими двумя озерами озеро Оуэнс казалось живым и изобилующим; там всего несколько дюймов воды поддерживало целую пищевую сеть. Это поразительно и увлекательно. Озеро привлекло внимание таких фотографов, как Дэвид Мейзел и Джордж Стейнмец. Они увидели в нем «странную красоту, рожденную деградацией окружающей среды» – то есть «современную версию возвышенного»[636].
«Оно красивое?» – спросила я Майка Пратера, который провел бесчисленное количество экскурсий по озеру за тридцать с лишним лет защиты его крылатых обитателей. Да, ответил он. В двух смыслах. Майк как бывший преподаватель естественных наук высоко ценит сложную сеть жизни, которая здесь образовалась. Но есть еще кое-что: «Это такая красота, которая меня просто завораживает. Я нахожусь на озере один часами, днями, годами – и никогда от него не устаю».
Посетители реагируют по-разному, говорит он. Некоторые, вместо того чтобы воскликнуть «Обалдеть, тридцать тысяч уток!», указывают на индустриальность пейзажа. И на то есть основания.
Системы мониторинга загрязнения воздуха изучают ландшафт и представляют в виде данных. После продолжительной засухи в 2014 году на озере Оуэнс применяют так называемое динамическое управление водными ресурсами. Это система датчиков, шлюзов и разбрызгивателей. Последние активируются через компьютер, когда «поток песка» превышает определенный порог или когда над дном озера в ветреный день наблюдаются клубы пыли. Так что теперь ландшафт – своего рода киборг; гибридное пространство, где растворились границы между органическим и неорганическим; система в равной степени естественная и искусственная.
Впрочем, озеро Оуэнс в плане искусственности точно не выделяется на фоне остальных американских водоемов. Любая река, перекрытая плотиной, управляется и модернизируется как ресурс гидроэнергетики, водоснабжения и орошения. В западном мире не осталось дикой воды. В других местах ее почти нет. Идея нетронутой дикой природы романтична и наивна. Как писал в 1994 году историк окружающей среды Уильям Кронон, «миф о дикой природе заключается в [убеждении], что мы каким-то образом сумеем оставить природу нетронутой». Это желание верить, что «мы можем каким-то образом стереть с лица земли наше прошлое и вернуться к первозданному состоянию вещей, которое предположительно существовало до того, как мы начали оставлять свой след в мире»[637]. То есть это чисто белая фантазия о том, что поселенческий колониализм не причинил никакого вреда. Пайюты, с которыми я общалась, не говорят о «нетронутой природе» – как раз наоборот. Вместо этого они делают упор на унаследованное от многих поколений управление водными ресурсами: строят оросительные канавы, чтобы как можно дальше распространять воду и, как следствие, жизнь.
Тем не менее птицы кажутся простыми существами, которых куда меньше заботит экологическая аутентичность – их интересуют только вода и еда. И, похоже, модифицированный ландшафт озера Оуэнс им вполне подходит. «Птиц некоторых видов, кажется, сейчас даже больше, чем когда тут было озеро, – сказал мне Майк. – Тогда здесь была узенькая полоса береговой линии, а за ней – целых 110 квадратных миль[638] открытой воды». Майк попросил знакомого специалиста по геоинформационным системам обрисовать, какова была площадь обитания мелководных птиц вокруг озера, когда оно было полным. Ответ – 4,2 тыс. акров[639], то есть «лишь малая часть того, что есть прямо сейчас». А сейчас территория неглубокого затопления и управляемой растительности – 35 квадратных миль[640], 15. Теперь понятно, почему птицам тут так нравится.
Однако в других местах дно озера по-прежнему казалось безжизненным. Старые участки гравия поглотили растительную жизнь в трещинах и превратились в нечто вроде галечного пляжа. А новые были монотонно плоскими и серыми и больше напоминали парковку. Департаменту, может, и по душе такой безводный контроль пыли, но для защитников природы и пайютов это наименее предпочтительный вариант. «Если просто разбрасывать гравий, никакой среды обитания для животных не появится – только пыль и шум», – сказала Тери Красная Сова, исполнительный директор местной водной комиссии. «Такое место устроит разве что пауков да ящериц», – добавляет Майк Пратер.
Однако в плане контроля пыли все работает. Гравий, растения, рапа, вода – все это чрезвычайно эффективно.
«По нашим оценкам, сейчас мы контролируем 98–99 % выбросов, – сказал мне Фил Кидду. – Для сравнения: бывали дни, когда уровень [загрязнения] превышал 20 тыс. мкг – это в сотню раз выше нормативного предела. Все равно что гнать со скоростью 6,5 тыс. миль в час при ограничении в 65. Такие уровни даже трудно себе представить. Сейчас мы видим превышения лишь пару дней в году, но не подряд и не на всех мониторах, а на одном-двух. Обычно это 180–200 мкг, в худшем случае, может, 400. То есть мы близки к идеалу».
Это впечатляющее достижение и свидетельство многолетней упорной работы самого Кидду и его предшественника Теда Шейда, а также всех представителей государственных учреждений, племен и некоммерческих организаций, которые боролись за привлечение Лос-Анджелеса к ответственности. Из-за ужасного загрязнения воздуха люди боялись растить детей в долине Оуэнс. Теперь все иначе. Конфликт все еще далек от завершения (когда я писала эту главу, началось очередное судебное разбирательство по поводу бездействия на участке дна, где требуется борьба с пылью), но горизонт возможностей, как по мне, однозначно расширился.
Но предстоит сделать еще больше – и этот путь вымощен новыми конфликтами. Особенно выделяются две проблемы: первая – все еще пыль, вторая – ее противоположность: вода. Они, разумеется, связаны.
В среду я провела весь день в 40 милях[641] к северу от озера. Там я общалась с экологической группой пайютов из резервации Биг-Пайн. На обратном пути я будто попала в снежную бурю. Дымка заполнила всю долину – от скал Иньоса на востоке до зазубренных вершин Сьерра-Невады на западе. Ярко-белая пелена была похожа на туман, вот только это не водяной пар. Это соль. Соляная пыль. Глиняная пыль. Какое-то количество кадмия, никеля и мышьяка – причем не ничтожно малое. Так себе обстановочка. Я даже задумалась, в какой момент пора будет надевать защитную маску при выходе на улицу[642].
С пылью в этой поездке я уже сталкивалась, хоть и не в таких масштабах. Накануне я ездила вокруг озера и наблюдала, как частицы поднимаются рваными белыми полосами примерно на сотню метров в воздух. Некоторые чуть было не закручивались в пылевых дьяволов – но потом растворялись, как только ветер утихал. Пыль поднималась не только над озером, но и над долиной – то есть над землей, которую вроде как должны скреплять кустарники. Названия отражают их суровость: солончак, йодный куст, русский чертополох. Это растения, способные выдержать небольшое химическое воздействие. Но все же они не могут жить без воды. Пыль, летевшая по склонам долины, указывала, что вода здесь все еще в дисбалансе.
«Кто тут из вас самый радикальный борец за права на воду и землю в долине?» – спрашиваю экологическую группу пайютов из резервации Биг-Пайн. «Наверное, Салли! – ответил оператор коммунальных услуг Пол Хьюэтт, и все за столом рассмеялись. – У меня все-таки немного связаны руки из-за должности». Он как зарегистрированный член племени состоит в бесчисленных советах по разным социальным услугам: от окружающей среды и воды до жилья, школ и добровольной пожарной охраны.
А вот Салли может высказываться смелее. Она, эколог по образованию, защитила диссертацию об использовании воды в долине Оуэнс, пока работала по специальности в округе Иньо. А еще она интенсивно занимается экологическим активизмом в регионе. В 2009 году она стала директором по охране окружающей среды в Биг-Пайн. Салли – белая американка, так что высказывается не как член племени. Но она глубоко погрузилась в тему, чтобы защищать права и интересы племени. За столом с нами также сидели Ноа Уильямс – координатор водной программы и член племени пайютов из Бишопа – и Синтия Дуриско, которая руководит воздушной программой.
Пыль продолжает тревожить сообщество. «Мы находимся примерно в восьми милях[643] к северу от зоны, [официально] не соответствующей экологическим требованиям, – говорит Салли. – В районе Биг-Пайн действительно не было никакого долгосрочного мониторинга погоды или загрязнения воздуха, хотя у нас значительная численность населения. Ну, по меркам долины Оуэнс». Все рассмеялись: Биг-Пайн с населением 1563 человека – по-прежнему третий по величине город в малонаселенном округе. «А пыль все летит, и не с озера Оуэнс, а вон оттуда», – показывает она рукой на проблемную территорию. В чем причина? В откачке грунтовых вод.
Вода, идущая в Лос-Анджелес, – это не просто естественный сток с гор и течение реки Оуэнс. Вечно жаждущему городу оказалось недостаточно поверхностных вод: Департамент заодно откачивает грунтовые воды из подземных водоносных горизонтов в долине. «Тут уже есть несколько столетних скважин», – говорит Салли. Их проделали владельцы частных ранчо перед постройкой акведука в 1905 году. А вот откачка грунтовых вод Департаментом серьезно возросла в 1970 году, когда акведук расширили для увеличения его пропускной способности на 60 %. Сейчас в долине около сотни насосов. В основном они расположены на аллювиальных конусах по склонам долины и собирают воду, стекающую со Сьерра-Невады. На этих осадочных почвах веками росли солончаковые луга, ирисы, лилии и местные кустарники, а также обитали луговые жаворонки, ястребы и полевки. Жизнь флоры и фауны обеспечивал высокий уровень грунтовых вод. В 1859 году капитан армии США Джон В. Дэвидсон организовал экспедицию в долину. Он назвал ее одним из самых прекрасных мест, которые он когда-либо видел: «[Это] огромный луг, орошаемый каждые несколько миль чистыми, холодными горными ручьями. Трава в августе там такая же зеленая, как и весной»[644].
«Вот что они действительно разрушили, – говорит Салли. – Поверхность просто поднимается и сдувается ветрами». По ее словам, во время мониторинга редких растений она замечала, что идет по мертвой растительности, а под ногами клубится пыль.
«Вы реально хотите выкачать еще 5 тыс. акрофутов и убить естественный источник, чтобы где-то в 250 милях отсюда стало еще больше воды?!» – возмущен расточительностью Пол, коллега Салли. И добавляет: «Пыль здесь вызывает много проблем со здоровьем. Многие страдают от астмы или просто вынуждены пользоваться ингалятором из-за пыли и твердых частиц в воздухе».
Ноа – в их числе. Его отец, Гарри Уильямс, был неутомимым борцом за культурное наследие и права на воду. «Он рассказывал, как мы ехали из Лос-Анджелеса в 1996 году, то есть еще до того, как были приняты многие меры по снижению уровня пыли. Родители сидели спереди, еще совсем маленький я – сзади. Мы проезжали район Лон-Пайн, когда началась очередная страшная пыльная буря, – пересказывает Ноа. – Папа из-за пыли ничего не видел вокруг. Он говорил, что ощущает во рту металлический привкус. Оглянувшись на меня, он подумал: “О, такое ему точно на пользу не пойдет. Как, черт возьми, тут вообще люди живут?!”»
У Гарри развилось интерстициальное заболевание легких. «Наверняка было много факторов, но жизнь здесь – точно один из главных. У многих пожилых людей наблюдаются проблемы с дыханием. Особенно у тех, кто живет ближе к озеру. Сам я болел детской астмой», – говорит Ноа.
Гарри Уильямса не стало в 2021 году. Он всю жизнь посвятил воде – и в день его смерти в месте, где дождя почти не бывает, вдруг грянул гром и разверзлись небеса.
Стороннего наблюдателя, возможно, потянет описать долину как нечто «разрушенное», высушенное и брошенное умирать из-за неутолимой жажды Лос-Анджелеса, который бесконечно стремится к расширению. Но мне, когда я проехала по 395-му шоссе, стало очевидно, что это совсем не так. Жизнь здесь бьет ключом: это родники и ручьи на склонах гор; это полоса зелени шириной в четверть мили[645], которую питает извилистая река на дне долины. Естественно, это и коренные жители, защитники окружающей среды и государственные служащие, которые уже десятилетиями трудятся и сражаются в судах. Говорить о разрушении – значит игнорировать их усилия и отрицать их влияние.
«А как нам тогда описывать это место и то, каким оно может стать?» – спрашиваю у людей в долине.
«Я бы не назвала его разрушенным, – отвечает Тери Красная Сова. – Я бы назвала его поврежденным. Но все поврежденное, как известно, чинится. Да, возможно, оно уже не будет точно таким же, как раньше. Но устранить поломки чаще всего реально. Так я и смотрю на эту землю: она изранена, травмирована. Но если позаботиться о ней и не дать окончательно умереть, ей станет гораздо лучше, чем сегодня».
Днем ранее Ноа Уильямс рассказал про инкубаторий Фиш-Спрингс, который находится совсем рядом с Биг-Пайн. Водоотведение – 20 тыс. акрофутов[646], то есть в десять раз больше, чем потребляет город Бишоп. Этот огромный объем воды поддерживает работу инкубатория по выращиванию форели, а потом двумя крупнейшими насосами в долине перекачивается в акведук, ведущий в Лос-Анджелес. Однако в 2020 году там произошла такая мощная бактериологическая вспышка, что деятельность остановили, а пруды опорожнили.
«За четыре месяца простоя поднялся уровень грунтовых вод», – говорит Ноа. Причем не чуть-чуть, а на восемь с половиной футов![647] А этот показатель Ноа как координатор водоснабжения отслеживает ежедневно. Грунтовые воды продолжали подниматься, даже когда инкубаторий заработал с одним насосом. «Это показывает, что вода в регионе способна быстро восстанавливаться, – сказал он. – Можно исцелить не только сушу, но и грунтовые воды».
Салли видела то же самое на лугах, за которыми она наблюдала на своей предыдущей должности в Водной комиссии округа Иньо. «Из-за стремительной откачки воды красивые зеленые поляны стали выглядеть так, будто на них распылили гербициды. Я подумала, что это место уже не спасти. Но в долине Оуэнс растут многолетние местные травы. Через несколько лет выдался дождливый год, а насосы выключили – и уровень грунтовых вод поднялся. Мы были счастливы, что жизнь возвращается. Эта устойчивость [природы] внушает мне надежду».
Как и в случае с птицами, вернувшимися на озеро Оуэнс, улучшения ситуации не пришлось ждать годами – потребовались считаные месяцы. Проблема в том, что эту самую устойчивость используют в качестве контраргумента. Салли воспроизвела типичный разговор с Департаментом: мол, раз растительность обладает способностью к регенерации, то и вмешиваться не следует. Это же поправимый ущерб – значит, методы менять не надо, говорят они. «Вот тут-то и приходится заниматься политикой», – вздыхает Салли.
«Представления белых людей и коренных народов о смягчении последствий сильно отличаются, – сказала мне Тери на следующий день. – Мы считаем, что надо не “смягчать последствия”, а в принципе изначально не создавать проблему. Потому что я, например, не верю, что возможно что-либо откатить назад. Улучшить – да, но вернуть все как было – нет. Травма все равно останется».
Ее коллега Киндалл Ноа согласен: «Те, кто сейчас занимается смягчением последствий, не берут в расчет ни историю неравенства в области здоровья, ни культурное влияние на людей и их отношение к воде. Потеряны целые поколения культурных связей с этой водой».
Тери рассказывает, что раньше озеро Оуэнс было главным источником пищи для коренного населения долины: «Мы собирали [личинки] мух, богатые белком, и на птиц, конечно, тоже охотились».
Кроме того, крупные водоемы – это всегда ритуальные места, говорит Тери. Озеро Оуэнс – это еще и мемориал. В 1863 году в ходе индейской войны в долине Оуэнс произошла резня: ополчение солдат и поселенцев напало на пайютов, обвинив в набегах на скот. «Люди побежали в воду, чтобы спастись от выстрелов из мушкетов, и многих из них убили прямо здесь, в озере», – сказала Тери. Погибли 35 человек, в том числе, как утверждается, женщины и дети. «Исцеление может начаться, но займет оно не одно десятилетие»[648].
Площадь дна – целых 110 квадратных миль[649], однако найдется ли на ней место мемориалу? Департамент уже предпринимал меры по обеспечению неприкосновенности конкретно этого участка. Но что насчет остальной территории? Тери рассказывает, что сотрудники Департамента годами собирали артефакты с поверхности плайи, а потом хвастались находками в баре. (С тех пор для предотвращения такого присвоения был введен культурный мониторинг.) Есть риск, что память о засушливом периоде 800-летней давности будет предана забвению банальной вспашкой.
Природные формы рельефа сами по себе важны с культурной точки зрения, утверждает Кэти Бэнкрофт, специалист по сохранению исторического наследия племени шошонов из резервации Лон-Пайн. «История нашей семьи заключена в пейзаже, – написала она в 2013 году. – Они не только уничтожают доказательства исторических событий и нашего доисторического образа жизни, но и меняют ландшафт и геологию, на которых построены наши истории»[650].
«Мы уже давно водная колония Департамента водоснабжения и электроснабжения Лос-Анджелеса», – говорит Киндалл Ноа, и эта фраза четко отражает расстановку сил.
«Мы никак не можем повлиять на многие важные решения, которые принимаются в Лос-Анджелесе, – продолжает он. – Любое решение, принятое за 300 миль отсюда, сказывается на нас, а нам даже не дают возможности высказаться и обосновать, почему нельзя откачивать грунтовые воды».
Долина Оуэнс буквально принадлежит Лос-Анджелесу. Половина – государственная земля либо федеральная собственность под контролем Бюро по управлению землями (33 %), или же собственность штата Калифорния (14 %)[651]. Почти 95 % второй половины принадлежит городу Лос-Анджелесу. У прочих землевладельцев – всего лишь 2,9 %; у четырех племенных резерваций – вообще только 0,4 % или 1,7 тыс. акров[652]. А могло быть больше, говорит Ноа Уильямс. Еще в 1912 году президент Тафт утвердил план выделения 2,8 тыс. акров[653] резервациям и передачи еще 67 тыс. акров[654] в доверительное управление племенам. Но Лос-Анджелес добился, чтобы этой землей владели Лесная служба и федеральное правительство. Но зачем?
«Чтобы, цитирую: “защитить водные ресурсы Лос-Анджелеса”», – ответил Ноа Уильямс.
В 1932 году еще одну попытку окончательно изгнать племена из долины предпринял земельный агент Департамента. Это привело к несправедливому обмену землей и потере племенами законных прав на воду. В пустыне это сродни потере воздуха.
А теперь жители долины еще и лишены права голоса в обсуждении ее будущего. Игнорируются даже самые простые просьбы. Пол Хьюэтт рассказал, как несколько лет назад ирригационная труба Департамента дала течь из-за разросшихся корней деревьев. Два года, во время сильной засухи, «больше половины воды, положенной местным жителям, просто утекало». Попытки встретиться и обсудить проблему лично ни к чему не привели. В обмен на исправление ситуации Департамент потребовал, чтобы племена признали урегулированными все исторические споры о правах на воду. «Это все равно что отдать своего первенца», – сказал Пол. Жители отказались.
«Мы суверенны», – объясняет Пол. И это утверждение я хочу подчеркнуть для читателей, которые могут не знать, почему Пол прав. Во время колониальной экспансии Америки на запад федеральное правительство признало коренные племена независимыми нациями и заключило с ними договорные соглашения на этих условиях. Сегодня племена юридически признаются «внутренними зависимыми нациями», и правительство США взаимодействует с ними по принципу «межправительственных отношений»[655]. Некоторые из племен в наши дни могут быть очень маленькими, но то же самое можно сказать про Монако или Ватикан.
«Руководители избираются людьми здесь, в резервации, – продолжает Пол. – Председатель для нас – как президент для США. И ему не дают высказываться».
Двадцать первого марта 2017 года группа из резервации приехала на заседание Совета уполномоченных Департамента в Лос-Анджелес и сама взяла слово во время общественного обсуждения, чтобы их наконец услышали. Члены племени рассказали о влиянии нехватки поливной воды на их фермы, на их посевы и на их способность себя прокормить. Представительницу Департамента Кристину Нунен тронули их истории. Она лично выписала племени чек. «Я как человек и мать не могу смириться с тем, что у племени нет воды, чтобы купать детей или выращивать еду для семей», – сказала она местным журналистам [656]. На следующий день из Департамента позвонили в племя. Тон, как сообщается, был уже совсем другим.
«Через две недели после этого они починили трубу», – с горечью констатировал Пол.
Зачем рассказывать историю о воде? Затем, что вода и пыль находятся на противоположных сторонах хрупкого экологического равновесия. По большей части эта книга о том, что происходит, когда исчезает вода. На засушливых землях все конфликты из-за воды становятся конфликтами из-за пыли – это лишь вопрос времени. И порой долго ждать не приходится.
Пыльные бури на высохшем дне озера Оуэнс и борьба пайютов за ремонт протекающей трубы – стороны одной и той же проблемы: факта, что долина, как уже сказал Киндалл Ноа, – это колония. Причем колонией она становилась дважды: сначала в 1860-е годы нагрянули белые поселенцы с оружием и захватили землю, а затем, через 40 лет, пришел Лос-Анджелес с адвокатами и судебными исками и забрал воду.
Этот термин использует не только Киндалл. В 2013 году историк Уильям Карл в статье для Los Angeles Times назвал долину Оуэнс «фактически колонией». По его словам, Лос-Анджелес владеет большей частью земли, запрещает любое экономическое развитие, которое могло бы конкурировать с их водоснабжением или ему угрожать (в какой-то момент город умышленно затопил химзавод, построенный на дне высохшего озера), и затыкает рты несогласным (радиостанцию, критиковавшую городскую власть, заставили уволить журналистов под угрозой разорения)[657]. Экономически и экологически долина Оуэнс – часть Лос-Анджелеса, поскольку от нее зависит функционирование города как системы. Но при этом никто из жителей долины не голосует за муниципальную власть, которая определяет их судьбу. Попахивает несправедливостью.
Я не утверждаю, что все в долине настроены оппозиционно по отношению к Лос-Анджелесу и Департаменту. Многие здесь на них работают. Мне не раз говорили, что это самые высокооплачиваемые должности в долине. Зарплата там может быть и шестизначной, плюс права работников защищает профсоюз – хорошие места. Кроме того, местные благодарны, что управляющие водными ресурсами спасли долину от застройки, которая вовсю идет в других местах на западе. Разумеется, это уже не первозданный, нетронутый пейзаж, но его красота и пустота, тем не менее, создают впечатление дикой природы. А это привлекает тысячи туристов, от которых сейчас зависит существование долины. Несмотря на многолетние разногласия с руководством Департамента, экологи вроде Майка Пратера и группы Friends of the Inyo сотрудничают с его биологами при подсчете птиц и посещении озер – и даже называют их друзьями.
Тем не менее растет коалиция, выступающая за перемены. Воодушевившись значительными успехами в контроле над пылью, жители долины начинают мечтать о большем. Что такое справедливость для водной колонии? Вернуть воду.
И не только воду – землю.
«Я считаю, что Лос-Анджелес способен обходиться без воды из долины Оуэнс», – говорит Ноа Уильямс мягко, но уверенно.
Главным успехом Малхолланда было убеждение всех в том, что без акведука никак нельзя. И с таким выводом согласны даже критически настроенные историки. «Лос-Анджелес не смог бы развиться без водоснабжения из долины Оуэнс», – убежден Уильям Карл[658]. В этом частично и заключается трагедия: в приоритете было рациональное и эффективное использование ресурсов, утилитарная максимизация величайшего блага для наибольшего числа людей. Если миллионам хорошо, какое дело до единиц?
Ноа начитан и владеет цифрами. Согласно исследованию, проведенному в 2018 году учеными из Института окружающей среды и устойчивого развития в составе Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, переход города на «100-процентное [использование] местной воды» действительно возможен к 2050 году [659]. Сегодня 60 % ежедневно используемой воды в Лос-Анджелесе очищается до уровня, близкого к стандартам питьевой воды, а затем каждый день сбрасывается в океан[660]. А если бы воду не сбрасывали? Исследователи выявили четыре стратегии, способные сделать город полностью самодостаточным. Это улавливание ливневых вод, восстановление и хранение грунтовых вод, более широкое использование переработанной воды и конечно же снижение спроса за счет мер по экономии воды. Благодаря этим мерам станет возможным полностью местное водоснабжение города. Не потребуется никакого трансбассейнового акведука длиной в 338 миль[661]. То есть вода из долины Оуэнс сможет целиком оставаться в долине Оуэнс.
После сотни лет эксплуатации такое заявление может показаться невообразимо смелым. Даже не все коллеги Ноа могли в полной мере представить, что однажды Лос-Анджелес правда перестанет брать воду из долины. Но появляется все больше реальных доказательств, что Лос-Анджелес начинает относиться к воде иначе.
Как и в случае с озером Оуэнс, такая перемена взглядов, возможно, не добровольная, а вынужденная. Здесь причины – изменения климата и двадцатилетний цикл мегазасух на юго-западе Америки. Река Колорадо высыхает. Вода в ее резервуарах, таких как озера Мид и Пауэлл, опустилась до рекордно низкого уровня. Основной источник воды для долины Оуэнс – тающие снега, но после рекордного декабрьского снегопада (высота покрова – 5,3 метра) зимой 2021/22 осадков почти не было.
В 2019 году в Лос-Анджелесе утвердили пЛАн (да-да, так и задумано: pLAn) «Новый зеленый курс». Согласно этому плану, Лос-Анджелес к 2035 году должен быть на 70 % обеспечен местной водой. Для сравнения: в 2013–2014 годах было только 15 %[662]. Новая установка по очистке воды Hyperion позволит городу перерабатывать 100 % сточных вод для повторного использования, а благодаря модернизации «зеленых улиц» дождевая вода будет впитываться в хранилища грунтовых вод, а не стекать в канализацию. Осадки в дюйм[663] при одном ливне – эквивалент 5 % общегодовых поставок Департамента, так что улавливание даже части этой воды может значительно улучшить ситуацию [664]. Город также заявил о намерении сократить потребление воды на 25 % за счет бытовых счетчиков и программ стимулирования: например, вы покупаете высокоэффективную стиральную машину и получаете скидку в 500 долларов.
СМИ в восторге: так, журнал WIRED выпускает текст под заголовком «Лос-Анджелес занимается водой лучше, чем ваш город». Но в долине Оуэнс царит скептицизм [665]. Да, отмечается улучшение: в последние годы вода из долины составляет примерно треть запасов городской воды, а не две трети, как раньше. Вот только ни в одном плане Лос-Анджелеса не говорится о дальнейшем снижении этого показателя.
Хотя снизить его, судя по всему, возможно.
Исследователи из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе пишут: «Город может сильно приблизиться к полной самодостаточности, если показатели потребления [воды] на душу населения станут такими же, как в других частях земного шара, включая Австралию и многие европейские страны». Тем не менее весной 2022 года клиенты Департамента использовали в среднем 424 литра воды на человека в день – это почти втрое больше, чем во многих частях западного мира[666]. Жители такого же солнечного и провинциального Мельбурна тратили в среднем 161 литр. В Великобритании средний показатель составляет 152 литра, а немцы без явных трудностей обходятся 115 литрами в день [667]. В результате цель Лос-Анджелеса по сокращению потребления на 25 % выглядит откровенно нереалистичной.
Мэр Эрик Гарсетти хвастается, насколько город уже сократил потребление воды (и правда прилично), но оно все равно остается очень легкомысленным: 35 % городской воды расходуется на полив газонов и садов[668]. Утилитаристские аргументы о «величайшем благе» разваливаются, когда становится ясно, что долина Оуэнс была опустошена ради пасторальных фантазий богатых домовладельцев о зеленых английских лужайках.
Ноа Уильямс убежден, что Лос-Анджелес разбогател благодаря эксплуатации долины Оуэнс: добыче воды из ее рек и серебра из ее рудников. «Он бы так не разросся без воды из долины Оуэнс, – уверен Ноа. – Они любят хвалить себя за вложение миллиардов долларов в озеро, но это лишь капля в море экономического процветания, которого они достигли за последние 100 лет».
Город в долгу перед долиной. Что, если он наконец вернет долине Оуэнс воду? Насколько это реалистичный сценарий?
«Экологическая справедливость заключается в том, что мы хотим восстановить воду, – говорит Пол Хьюитт. – Мы хотим естественный поток этого ручья, берущего начало от самого южного ледника в Калифорнии. Нужно, чтобы все было устроено так, как положено».
Прекращение откачки грунтовых вод – приоритет как для племен, так и для защитников природы. Это первый этап восстановления гидрологической системы. Венди Шнайдер согласна. «Первый шаг – остановить откачку грунтовых вод и дать источникам восстановиться. Второй шаг – устранить все разветвления потока и посмотреть, к чему это приведет. Мы надеемся, что в результате этих действий восполнится озеро. Но природоохранное сообщество не особо на этом фокусируется».
Тем не менее Тери Красная Сова об этом мечтает. Такие изменения станут доказательством восстановления целостности системы. «Идеальная картина в моем представлении – окончательно прекратить экспорт нашей воды, пустить ее всю в озеро Оуэнс и вернуть туда жизнь. Моя заветная мечта – дожить до момента, когда озеро станет настоящим озером. Я буду счастлива, ведь если туда польется вода, вся долина оздоровится». Но это не призыв к искусственному наполнению озера. Майк Пратер сказал, что для этого потребовалось бы использовать акведук Лос-Анджелеса на полную в течение 10 лет (он уточнял у местных гидрологов) – и это в лучшем случае.
«Тогда вода снова поднялась бы до береговой линии, но для этого нужны еще и нормальные осадки в виде дождя и снега, а их больше нет. Кроме того, пришлось бы и дальше вкачивать воду, чтобы озеро оставалось примерно одного размера», – говорит Майк. Такой расклад кажется ему нереальным: «Не уверен, что проблему возможно решить подобным образом».
Тери мечтает именно о естественном потоке воды – то есть о том, чтобы вновь сделать целостной всю систему долины. Экологические знания коренных народов и теория сложных систем снова совпадают. Коренные жители говорят, что не надо пытаться добиться результата грубой силой – вместо этого следует устранять утечки и отклонения в системе, которые мешают ей функционировать должным образом. Выключите водяные насосы и дайте уровню грунтовых вод подняться. Пусть родники снова бьют ключом – и тогда ручьи вернутся к жизни. Позвольте воде течь – и озеро само заполнится до нужного уровня.
Сейчас вода поступает в озеро из акведука Лос-Анджелеса через трубу диаметром 1,2 метра, а сама река Оуэнс заросла тростником и еле течет из-за мелководья. Проблема пыли на дне озера в значительной степени решилась, но теперь пыль поднимается в других частях долины. Местная экосистема еще далека от равновесия. Такой искусственный ландшафт появился в результате двадцатилетней борьбы с пылью, потому что люди пытались решать отдельную проблему изолированно, не учитывая, что пыль и вода неразрывно связаны друг с другом в единой гидрологической системе. Проблемы, вызванные одним великим модернистским инженерным проектом, были решены путем простой установки другого. По сути, это пресловутое применение грубой силы к естественному устройству ландшафта.
Все перевернулось: по мнению Департамента, вода, которой позволено течь обратно в озеро, «тратится впустую», тогда как вода, которая течет в Лос-Анджелес для стимулирования экономического роста (и, следовательно, усугубления загрязнения воздуха), «продуктивная». Майк Пратер говорит, что Департамент и другие [люди] выражают «обеспокоенность» тем, что даже существующие уровни воды и естественной растительности на озере не являются «устойчивыми». Пратер недоумевает: что это вообще значит?
«Если взглянуть на историю, то вода бежала вниз по речному стоку и целиком попадала в озеро Оуэнс. Теперь в озеро попадает только ее часть, но это талая вода, которая возвращается, откуда пришла. А еще на озеро вернулись птицы, которые туда раньше прилетали. Так что же тут неустойчивого?» – спрашивает он.
Экологическая справедливость в долине касается не только воды, но и власти. В 1982 году округ Иньо и Лос-Анджелес создали Постоянный комитет по управлению водными ресурсами. «Племена туда не позвали», – отметил Пол Хьюэтт.
Салли Мэннинг продолжает мысль: «Я не состою в племени, но проработала здесь достаточно долго, чтобы понять, как все устроено. И это меня очень расстраивает. Лос-Анджелес планирует собственное водоснабжение на 35 лет вперед, а тут это невозможно. У нас нет контроля – есть только разные государственные учреждения. Адвокаты спорят в суде, а потом вместе идут в бар. Это все одна культура».
Как говорят на американском Западе, «виски пьют, а за воду дерутся». В слишком засушливой долине то, что кажется утомительной муниципальной бюрократией, – возможно, самое важное политическое пространство. И многие приходят к выводу, что очевидный способ улучшить управление – включить в Постоянный комитет представителя племени.
«Приглашение любой третьей стороны в Постоянный комитет позволит выйти из ничейного тупика, в котором там часто оказываются, – пишет Комитет долины Оуэнс и отмечает, что «среди всех возможных третьих сторон самая сильная кандидатура – у пайютов из долины Оуэнс, поскольку они успешно управляли местной водой на протяжении столетий еще до появления Лос-Анджелеса или округа Иньо»[669]. А вот аргумент Тери: «Там [в Постоянном комитете] до сих пор не очень хорошо заботились о воде. Так почему бы не дать шанс нам?»
Борьба за возвращение воды – часть более широкого движения коренных народов по всей Америке и всему миру: борьбы за возвращение земли.
Пайюты из долины Оуэнс утратили контроль над землей и водой в 1930-е годы. Из-за ряда законов и президентских указов они получили вместо 67 тыс. акров[670] всего 1747 акров[671] на четырех участках. Причем эта земля по большей части даже не принадлежит племенам непосредственно, а находится в доверительном управлении Бюро по делам индейцев федерального правительства. Пайюты – пятое по численности племя в Калифорнии, но их землевладения ничтожно малы. Для сравнения: у пайютов из резервации Пирамид-Лейк в Неваде – 475 тыс. акров[672] земли при аналогичной численности зарегистрированных членов, указывает Тери.
В Водной комиссии долины Оуэнс утверждают, что не теряли прав на исконные земли: не проводилось никакого голосования, не было никакой надлежащей процедуры. Спустя 80 с лишним лет юридический вопрос остается нерешенным[673]. По оросительным канавам, прорытым бабушками и дедушками членов племени, вода теперь направляется к Департаменту.
«Племена не могут по-настоящему процветать, потому что они ограничены географически, – объясняет Киндалл Ноа. – У них нет выхода к морю – как следствие, нет и экономического развития». В резервациях в основном занимаются недвижимостью, а потому для открытия бизнеса или масштабного выращивания продуктов питания остается маловато пространства. Возвращение земель могло бы открыть доступ к местам культурного и духовного значения. Одно из них сейчас, увы, находится на территории военно-морской базы Чайна-Лейк. Чтобы туда попасть, нужно заранее записаться, пройти проверки данных, получить разрешения. А потом всех гостей постоянно сопровождают военные. «Из-за этого мы не можем спокойно проводить религиозные обряды», – жалуется Киндалл.
Прежде всего возвращение земли (и воды) будет означать исцеление. Насосы для откачки грунтовых вод остановятся, и вода снова потечет по старой сети арыков. Это поможет восстановить биоразнообразие. «Нельзя вернуть все в прежнее состояние, но мы можем обрести новое, красивое место: рабочий ландшафт для сельского хозяйства и выращивания цветов, а также водно-болотные угодья для множества разных животных, рыб и птиц, – сказала Салли Мэннинг. – Это возможно».
«И там, где есть заболоченная местность, не будет пыли», – добавил Ноа.
Тери полна надежд. Впрочем, она сама же отмечает, что иначе и нельзя: ее люди не могут позволить себе роскошь сдаться. «Появляются возможности для племен – и их, на мой взгляд, сейчас больше, чем когда-либо с момента основания водной комиссии в 1991 году. Во многом это связано с политическим климатом в Вашингтоне. Там теперь много представителей коренного населения на высоких должностях». Пример – министр внутренних дел Деб Холанн из племени лагуна-пуэбло.
Поражает и формирование альянсов. Комитет долины Оуэнс, в совет которого входят в основном действующие или вышедшие на пенсию государственные служащие, многие из которых белые, не деликатничает. «Единственное долгосрочное решение проблем управления ресурсами долины Оуэнс – устранение фундаментальной политической несправедливости колониального правления», – пишут они[674].
Защитники природы солидарны. Венди Шнайдер из Friends of the Inyo рассказала мне, как они работали над двумя кампаниями по постоянной охране окружающей среды – в Конгломерейт-Меса и Боди-Хиллз: «В обоих случаях мы хотим помочь племенам вернуть часть земли – сообщества осознали, что так будет правильно».
Я ответила, что удивлена, так как думала, что такая позиция считается радикальной. Не совсем, сказала она: «На американском Западе ведь очень много государственной земли. Но никто не говорит: “Давайте выгоним людей из домов и вернем все племенам”, – хотя мы с ними так в прошлом и поступили. Речь о земле под контролем Бюро по управлению землями или Лесной службы – думаю, что можно легко согласовать ее передачу племенам. Ничего в этом радикального нет».
В округе Моно, что чуть севернее, Friends of the Inyo проводят кампанию Keep Long Valley Green. Венди говорит: «В 2018 году Департамент водо- и электроснабжения Лос-Анджелеса сказал, что больше не будет разрешать орошать все те земли, где это делалось последние 80 лет. Все были в шоке. Сформировалась коалиция, причем очень разношерстная: собрались вместе защитники окружающей среды, владельцы ранчо, члены племен и просто туристы. У нас может быть масса разногласий, но в одном мы все сходимся: Департамент обязан поддерживать орошение в Лонг-Вэлли на прежнем уровне».
Это меня сильно обнадеживает. Городские жители могут считать сельские окраины не очень прогрессивными, но если присмотреться и прислушаться, стереотипы развеются.
Тем не менее мы говорим о мучительно медленных процессах. Индейскую водную комиссию в долине Оуэнс основали для борьбы за права на воду и землю еще в 1991 году. Спустя 30 лет битва все еще не выиграна.
«Иногда это бьет по морали, – признается Тери. – Часто мне кажется, что я недостаточно хорошо выполняю свою работу или что мой прогресс слишком мал. И мне больно, потому что это труд всей моей жизни. Но мы еще не добрались туда, где должны быть. А это значит, что оптимизм должен сопровождаться чувством, что ты сделал недостаточно для защиты воды. Эта работа никогда никуда не денется, и она точно не закончится на вас. Это нужно внушить следующим поколениям».
«Мы унаследовали эту борьбу, – сказал мне ее сын Ноа днем ранее. – Я учился у родителей и считаю почти что своим долгом продолжать труд отца: дальше сражаться за восстановление наших земель и возвращение воды. Я хочу, чтобы были предприняты действия на благо нашего народа. Здесь мой дом. Я хочу, чтобы потом меня тут похоронили. Все детство я играл в воде – она стала моим способом связи с дикой природой, которую я полюбил. Я хочу, чтобы у последующих поколений была такая же жизнь, а то и лучше. Это очень важное место для меня. Это дом».
Дальновидность и смелость суждений Ноа поражают. «Я вообще считаю, что Лос-Анджелес – это временно, – продолжает он. – Да, они нанесли большой ущерб (кое-где, возможно, непоправимый), но я бы не сказал, что земля разрушена. Но я думаю, что они – всего лишь гости долины, а у нас впереди еще долгая история».
«Лос-Анджелес – это временно». После этой фразы за столом раздался смех, потому что кажется, будто бы Ноа подразумевает не только вмешательство города в жизнь долины, но и сам город. Но Ноа мыслит как представитель коренного народа. Он имеет в виду, что «нужно держать в уме седьмое поколение». Лос-Анджелес вмешивается в жизнь долины чуть больше 120 лет. Кавалерийская армия США изгнала предков Ноа с их земель в 1863 году – то есть долина является «американской» всего пять поколений[675]. Ноа заглядывает дальше.
«Это место было и всегда будет нашей родиной. Наш народ, наши предки здесь похоронены и привязаны к этой земле. Так что мы никуда не уйдем», – заявляет он.
До того как Лос-Анджелес построил акведук, здесь была Payahuunadü – Земля Бегущей Воды. Ноа говорит о том, что это прошлое может стать будущим – и обязательно станет.