– Тута мы будем в безопасности. Ну, пока что точно, – сказал Спица, но голос его звучал неуверенно. Он сел на гальку под первой аркой Петельного моста. Выковыривая грязь из-под ногтей, он внимательно смотрел на вздымающиеся речные воды. В 1928 году все, кажется, постоянно куда-то спешили, но приливы и отливы по-прежнему случались два раза в сутки, как будто великан со вдохом впускал в свои сосуды соленые морские потоки, а потом снова выдыхал их, разбавленные пресной речной водой. Сейчас был отлив. Вода уходила в сторону устья, но ее уровень был выше, чем Спица привык. Прислонившись к опоре первой арки и вытянув ноги, он доставал ботинками до кромки воды, в которой таял и ломался на неровные куски лед. Его пласты, лениво покачиваясь, медленно проплывали мимо, но под ними бушевала по-настоящему разъяренная речная стихия.

Спица содрогнулся, когда его ушей коснулся резкий серебряный звук с острыми зазубринами. Это лед терся о каменную опору моста на другой стороне арки, терзая слух. Поэтому, чтобы немного отвлечься, мальчик начал пинать гальку, перебрасывая камешки на льдины.

Глори неодобрительно цокнула языком.

– Располагайся, чувствуй себя как дома, почему бы и нет.

Спица не сомневался, что ее тон был фиолетовым. Смесь злого красного и печального голубого.

Что он такого сделал? Почему она раздражена и расстроена? Он что, задел ее камешком? Нет. Просто сидел под аркой, в отличном месте, чтобы спрятаться. Он всегда так делал, когда пекари, что любили бросаться в него черствым горелым хлебом, шли по мосту домой после рабочего дня. А! Вот о чем он начисто забыл: хорошие манеры! Мама ущипнула бы его за ухо. Спица аккуратно положил на гальку свою заплечную сумку, немного взбил ее, как подушку, стараясь не думать о том, что под весом Глори все хрупкое содержимое его сумки может превратиться в мелкие осколки.

– Вот, ну, – сказал он извиняющимся тоном.

Глори фыркнула, бросила взгляд на Спицыну сумку, решила, что не станет на нее садиться, и вместо этого плюхнулась прямо на гальку и ил в некотором отдалении.

– КАК ЖЕ ЭТО ГРУБО! – воскликнула она.

– Я… Прости ме…

– Всего одну секунду! – Глори сгребла в горсть камешки и запустила ими в проплывающую льдину. – Лишь ВЗГЛЯНУВ! Они открывали двери и, лишь взглянув на нее… – Девочка подняла деревянную руку и помахала ею перед лицом Спицы. – Одна даже рассмеялась, вот она, – продолжила Глори, постучав пальцем по фамилии в списке. – А еще сказала, что я сбрендила. СБРЕНДИЛА?

– Меня никто и слушать не хотел! Я им говорила про наводнение. Говорила, что они ПОГИБНУТ, – кричала Глори, размахивая в воздухе списком, – а они что?

Они все гнали меня взашей, а ведь я подбирала такие вежливые слова.

Спица заметил, что девочка отвела взгляд в сторону, и вспомнил не самые приятные выражения, которые слышал от нее перед тем, как перед ее носом захлопывалась дверь.

– А та ведьма из первого дома вообще сказала, что у меня и мозги деревянные! ВОТ ГАДИНА! – Зажав список между коленей, девочка зачерпнула деревянной рукой еще камешков и стала по одному бросать их в реку. – Я посоветовала ей посмотреться в зеркало, – добавила Глори совсем тихо.

Спица хотел что-то ответить – что угодно! – но побаивался, что один из камней прилетит ему между глаз. Он делал вид, что все еще продолжает чистить ногти, а сам украдкой посматривал на Глори. Сердито сжатые губы постепенно расслабились, но тут же задрожали. Мальчик заметил, что злая краснота, к счастью, сошла на нет, но он знал, что печальная голубизна никуда не делась, несмотря на то, что девочка не произнесла ни слова. Ее рассказ совсем его не удивил. Он хорошо понимал, каково это, когда незнакомцы оценивают тебя по внешнему виду или по тому, что ты сказал или не сказал. Он постучал друг об друга пустыми носками отцовских ботинок, изо всех сил стараясь придумать, как приободрить Глори.

– Послушай-ка, – шепнул он и приложил палец к губам.

Глори замерла, удерживая несколько камешков на деревянной ладони, и прислушалась.

– Что?

Спица указал рукой на маленький серый кружок, вдавленный в грязь у них под ногами. Мальчик облизал палец и начал тереть находку, пока та не засверкала, после чего тихонько нажал на нее. Серебро было настолько тонким, что прогнулось с едва заметным белым хлопком. Глори ахнула.

– Слушай, – повторил Спица. Он захватил кружок с двух сторон своими длинными ногтями и медленномедленно начал тянуть его вверх.

Ш – М – ОК!

Это оказался красивый серебряный наперсток, такой хрупкий, что, казалось, может сломаться от прикосновения легкого перышка. Спица на корточках подобрался к кромке воды и промыл добытое сокровище. Потом он встал и положил его на ладонь.

Глори открыла рот от изумления. Спица рассказывал, что умеет читать истории вещей. И теперь она молча наблюдала за тем, как мальчик закрыл глаза и выпятил грудь.

– Этот наперсток, значится, принадлежал одной малютке, но, у-у-уф, какая ж в ней была силища духа-то! – Спица начал свой рассказ, размахивая свободной рукой над головой, прежде чем положить ладонь на затылок. – Вот с этой вещицей она штопала всякие чужие носки, ну, так и зарабатывала маленько на жизнь. Да тока с каждым шагом иголочки-то ей виделися в мечтах все картинки высоких обществ. Как-то раз она была в церкви и тама пришла на помощь фрейлине с таким, знаешь, важным красным лицом, ну, хорошенечко ей пришила оторвавшийся-то рукав. И вот, все эти ее ровные и крепкие стежочки приближали и приближали девочку к ее мечте. А потом, оп, и в пятнадцать лет она уже Правительница Гардеробной, во всей истории-то такого еще не было. Да и у кого в услужении-то, ох, ты не поверишь, – прошептал Спица, – у самой королевы-матери ж!

Глори взвизгнула от восторга и радости за успех незнакомой девочки из прошлого, но быстро притихла, когда Спица сделал паузу и сосредоточился на более глубинном слое этой истории.

– Девочка эта была тихонькой-тихонькой, как мышка, но уши у ней были, ну, немаленькие. А тама-то, во дворце как – в каждом подоле и в каждой даже манжете зашито по королевской тайне, ага. Оброни она иголочку или хоть слово – и мигом бы на улице сидела, уж ее предупреждали, точно. А она, ишь ты, все-таки выдала один секрет-то. Тот, что спас жизнь самому королёву сыну, а предателя уж отправил прямиком на виселицу, вот как. – Спица открыл глаза и надел наперсток на деревянный мизинчик Глори. – Да тока после этого она перестала разговаривать, боялася выдать свой секрет. А был-то он в том, что она ж сама и порвала рукав фрейлине в церкви. Хотел бы я выпить с ней чаю, – улыбнулся Спица.

– Потрясающе!

– Тока эта история старше, чем ты думаешь. Она ж была ну никак не меньше двух сотен лет назад.

– Еще, еще! Давай еще! – закричала Глори и попыталась подняться на ноги.

Спица схватил ее за деревянную руку.

– ПОДОЖДИ!

Из полной камешков ладони он выудил старую изогнутую монетку.

– Ой, какая горячая, ух ты! – притворился Спица. – Холодные-то вещицы – они из прошлого, а такие вот, что обжигают, – из будущего. – Одним глазом он поглядывал на Глори и заметил, как пристально та смотрит на ржавую монетку. – Она принадлежала, чую… Ну то есть будет принадлежать, значится, одной такой доброй даме из города Интингтон. У ней будут рыжие волосы. А еще ж она будет такая богачка, что монеты будут прям сыпаться с нее во время ходьбы, ага, и вот эта-то упадет в реку. Это будет самая богатая женщина в мире. А все вот почему: в ее ювелирную лавку-то каждый день будет заходить сама королева. – Спица подумал, что на этом лучше бы остановиться. – Чистая правда, ну, – добавил он, услышав изумленный вздох Глори.

– Ты думаешь… Это может произойти…

– Да в мире ж все возможно. Так мама говорит, – сказал Спица. А потом нахмурился. В попытках возродить ее надежды он, кажется, забыл о собственных. – Мама-то наверняка не врала, тока я теперь думаю, что попасть домой из будущего, кажись, все-таки никак. – Он посмотрел на Глори, отчаянно надеясь, что она сейчас заспорит, утверждая, что его последние слова в корне неверны.

Глори моргнула три раза, больше не зная, что предложить Спице, и заметила, как его пальцы задрожали.

– Тогда покажи, как ты это делаешь. Как ты читаешь истории своих сокровищ. – Она стала копаться в гальке и призвала его заняться тем же в надежде, что так дрожь в его пальцах утихнет. Ей попался кусочек белого фарфора. – Миленько! – сказала она, когда, протерев его поверхность, рассмотрела голубые цветы.

– Положи-ка его на ладонь.

– Вот так?

– Да. Можно и в кулаке зажать, ну, если хочешь. Он тады станет холодным до боли, вот так и понятно будет про его возраст-то. Чем холоднее, тем, вишь, старее.

– Кажется, он уже прохладный, – сказала Глори, не понимая, тó ли она чувствует, что должна.

– Тока нужно прям по-настоящему ощутить холод. Не думай прям совсем ни о чем, и осколок станет еще холоднее.

– Так. Да, вот сейчас очень холодно, – солгала Глори.

– Вот, теперь-то закрой глаза и слушай. – Глори сделала, как было велено. – Но слушай не тока ушами, а сразу всем: и ушами, и носом, и глазами, и даже сердцем и каждым кусочечком своего разума, ну.

– Я не умею слушать носом, о чем это ты? – Глори взглянула на Спицу сердито.

– Не сдавайся, ну. Тебе просто нужно очистить сознание, – сказал Спица, гордясь, что смог вспомнить мамины слова. Глори наморщила носик и зажмурилась. Спица видел, как покраснело ее лицо. – Эй, дышать-то можно, – предупредил он и хлопнул девочку по спине. – Дыши!

Глори сдалась, и вместе с выдохом изо рта вырвалось крепкое словцо. Она швырнула фарфоровый осколок обратно на берег.

– Дурацкое занятие.

И стала усердно складывать листок со списком погибших.

– Тебе ж просто нужно перестать так спешить, ну, Глори, – подсказал Спица. – А еще, знаешь, все что угодно сперва очень сложно, пока не станет простым. – Он потянулся за осколком и поднял его. – И чего ты постоянно выпускаешь этот красный тон-то? – добавил он едва слышным голосом.

Брови Глори поползли вверх, и Спица вспомнил, что способность слышать цвета тоже была одной из его уникальных особенностей.

– Ну, у слов вроде как есть цвета, – объяснил он. – И не тока само слово-то, а и как сказать его, важно. Ну вот, слово «наперсток» – оно ж само по себе розовое, как кожа-то под ногтями, такое, ну, очень легкое и с мягкими краюшками. Да тока скажи его так, будто ты его ненавидишь, и у меня во всей голове разом разливается красное. Даже и воздух вокруг как бы становится красным. Ну хоть долго это не длится.

– Боже, – Глори расслабила плечи и расцепила замочек из рук на коленях.

– Ну, я слышу в словах сотни всяких цветов, потому что бывают же сотни разных чувств-то. Счастье – оно желтое, а вот страх – оранжевый. А как встретишь зеленые слова – будь начеку: кто-то врет тебе прям в лицо. Ну а про голубой-то, тут и говорить нечего…

– Печаль.

Спица кивнул.

– Тока самые печальные – это слова совсем без цвета. В них печаль пустоты. Точно так вот звучали мамины слова, кады я видел ее в последний раз. Она ж скучала по моему папе. А потом еще и я ушел-то и не вернулся… Не могу прям представить, какого цвета ее слова теперь.

Глори придвинулась к нему и погладила по руке.

– СОРОКА! Где ты пропадала?

Спица вскочил на ноги и быстро убрал монетку, наперсток и фарфоровый осколок в сумку. Потом он вытянул руку, давая птице насест. Но Сорока отвергла его предложение и вместо этого спустилась прямо на землю, а там начала каркать и хлопать крыльями, бочком подбираясь к Глори.

– Она что, хромает?

Глория протянула к птице руку.

– Что случилось, малышка?

Прежде чем ей удалось дотронуться до вороны, та схватила с ее колен сложенный листок. Она вылетела из арки и села в нескольких ярдах от детей, снова громко закаркав.

– СОРОКА! СПИЦА, наш список!

Спица кинулся за ней, но птица взлетела и скрылась со списком в клюве. Выбравшись обратно на Швейную набережную, Спица и Глори пустились в погоню, зигзагами обегая компании сплетниц, которые только и говорили что о скором приезде Мастера Шарпа. Дети поспешно пересекли Петельный мост и повернули направо, проклиная свою пернатую подругу, пока гладкая дорога не сменилась разбитым булыжником, а городской шум – тишиной.

Перед ними возвышалось знакомое, черное как смоль здание. Городская тюрьма, такая же темная и холодная теперь, какой была и много лет назад. Здесь дорога внезапно обрывалась, и мрачная стена вырастала прямо из реки до самых небес. Сорока покружилась над водой, подлетела к тюрьме и исчезла из виду.

– Сорока? Где ж ты?

Спица стер холодные капли с лица и подошел к краю дороги. Он взглянул на ломающийся внизу лед и бурлящие волны. Снег с дождем превратился в самый настоящий ливень, капли падали вниз и разбивались о вздымающиеся льдины. Мальчик вытянул шею и посмотрел налево, скользнув взглядом вдоль стены тюрьмы.

– Спица, вернись! – Глори схватила его за пальто деревянной рукой. – Ты же упадешь!

Он вывернулся и еще дальше перегнулся через парапет.

– Она залетела в одну из тех вон дыр в стене, точно!

– Это окна. И вряд ли тебе надо следовать за ней туда, это все-таки тюрьма, черт возьми. Нам не нужен список, у нас же есть сами осколки. Сделай шаг назад! НЕМЕДЛЕННО!

– Но чего ж она нас сюды привела?

Спица взял Глори за левую руку, крепко сжал ее и свесился еще ниже. Он осматривал стену сверху вниз в поисках малейших признаков вороны.

– Ой! Какая у тебя рука холодная! – закричала Глори. Она словно слишком долго держала в ладони снежок, и та замерзла до боли. Ей вспомнился ледяной холод, о котором говорил Спица, тот, что исходит от вещи из далекого прошлого.

– Еще чуточку… Вот она! Я вижу перушки с ее хвоста, – сказал Спица, глядя вниз и влево. – Второе окно в первом ряду. Ниже, чем дорога-то. – Он сделал шаг назад и засучил мокрые насквозь рукава.

Глори потрясла ладонью, чтобы согреть ее, и нахмурилась.

– Даже не думай об этом, Спица Удачетт! Слишком крутой тут спуск к воде, а на стене ни единого кирпичика, чтоб уцепиться. Ты упадешь в воду.

Сквозь пелену дождя до них донесся крик Сороки. Он звучал гулко, как будто птица застряла в колодце. Спица и Глори уставились друг на друга.

– Ой! – Глори прикрыла рот рукой. – Она в беде! Ты должен ее спасти! Ох, бедная моя Морока… Сорока!

Крик раздался вновь. На этот раз он был приглушенным. Спица в изумлении открыл рот. Карканье нельзя было назвать красным! И оранжевым тоже! Вороний голос был желтым, радостно-желтым! Он скинул один ботинок и отчаянно стал тянуть за шнурки второго, пока узел не ослаб. Отбросив в сторону обувь и единственный носок, Спица воскликнул:

– Моя девочка счастлива, Глори! Я ж никады-то в жизни не слышал такого желтого карканья! Ты тока послушай!

Он оттопырил руками уши, желая вновь уловить радостный звук. Потом лег животом на парапет, свесил ноги за край и вскоре пропал из виду.

Глори осторожно подошла к заграждению и выглянула. Ее новый друг, который грыз ногти и разговаривал самым тихим в мире голосом, наверное, все это время прятал от нее часть своей храбрости. Теперь она видела, как он лезет по скользкой стене, притом что схватиться ему особенно не за что: одни только трещинки и пучки грязной и липкой травы. Сквозь хруст ломающегося льда, что разбивался внизу о черную стену, Глори слышала Спицын шепот. Это он давал указания своим рукам и ногам и уговаривал их не беспокоиться.

– Подожди! Меня подожди! – Глори сняла с плеч шаль, плотно подвязала ею юбку и от души выбранила себя за то, что собирается сделать. – А ДАЛЬШЕ ЧТО? – Глори свисала через край, кончиками пальцев пытаясь удержаться за скользкие булыжники.

Спица поднял голову.

– ТЫ ЧТО ЭТО ТВОРИШЬ? – сердито взревел он. Ему самому хватало забот, а тут еще девчонка вот-вот упадет на голову. Интересно, бывает ли так, что она совершенно не думает головой? – Ногу ставь вон туды, на три шага вверх и на камень.

– Левую или правую ногу? БЫСТРО!

– Где у тебя сердце.

Глори благоразумно сделала шаг правой ногой, вспомнив, как клявшийся Спица путал сторону грудной клетки. Мальчик указывал ей каждый следующий шаг, когда они оба лезли по стене до тех пор, пока не оказались рядом возле узкой прямоугольной бойницы. Это было окно тюремной камеры. В его глубоком проеме Глори и Спица рассмотрели пять толстых черных прутьев, к одному из них прилип мокрый лист с карандашной штриховкой. Но пернатая подружка исчезла без следа. Дети схватились за решетку и прильнули друг к другу, Спице даже пришлось приобнять Глори для дополнительной поддержки.

– Позови ее, – прошептала девочка.

Спица тихонько свистнул.

В этот момент из темноты появилась большая жилистая рука и схватила Глори за запястье.

– А-а-а! – Нога Глори едва не соскользнула, и Спица сильнее прижал ее к себе. Неизвестный еще крепче сжимал ее руку, пока девочка не нашла устойчивое положение. – ОТПУСТИ МЕНЯ! – крикнула она и начала снова и снова лупить его по руке деревянным протезом. Она вопила от боли: защемленная кожа на запястье горела, локоть царапался о каменный подоконник, а еще рука, схватившая ее, была нестерпимо холодной. Глори не могла понять, что из этого причиняло ей больше страданий.

Спица отвел в сторону деревянный протез Глори и, расчистив так себе побольше места, вцепился в пальцы, державшие запястье девочки, в попытке разогнуть их. Достаточно было одного прикосновения, чтобы мальчик почувствовал его – ледяной холод кожи на своей такой же ледяной коже. Ощущения были сродни тем, что он испытывал, читая истории сокровищ, найденных на берегу реки Идейки. Хватка ослабла, и перед Спицей и Глори раскрылась большая ладонь – ладонь, на которой в утреннем свете совершенно отчетливо виднелся квадратный шрам от ожога.

– Спица? – послышался из темноты слабый, но такой теплый, солнечно-желтый голос.

– Па?