Когда Дорис была ребенком, Чарльз Брайн стриг траву на лужайке вокруг особняка и около надворных построек так, что она походила на ковер. Ее отец говорил, что Чарльз обращается с травой просто гениально, что им повезло найти человека, который так умело и добросовестно ухаживает за их садом. Но после кончины двух мужчин, когда в двадцать четыре года она получила усадьбу в наследство, ландшафтный дизайн стал первой статьей, вычеркнутой ею из бюджета. С тех пор Дорис сама подстригала газоны раз или два за сезон, в основном ради демонстрации борьбы с сорняками и колючими кустами, чтобы меньше ворчали соседи. Вообще-то растения она любила – одуванчики, маргаритки, лютики. Траву с длинными стебельками, которые обвиваются вокруг щиколоток и липнут к шерстяным носкам. Она всегда умела находить красоту в тех растениях, которые люди обычно выпалывают, как простые сорняки.

Как правило, Дорис кругами двигалась с газонокосилкой от дома к границе участка, проходящей у самой дороги. Но в тот день, когда она потянула шнур, чтобы включить косилку, руки были как ватные, будто она перезанималась аквааэробикой – утомилась грести под водой. Она и половины газона не скосила, когда ломота в костях заставила ее остановиться. Как при простуде, когда продует. Боль, казалось, застряла внутри костей. Ну, что ж, подумала она, вроде как Астра с ее мальчуганом в конце концов из меня последние силы высосали.

Дорис выключила мотор и сняла защитные наушники. На тянувшейся неподалеку оживленной улице Коннахт было как обычно шумно. Гудели клаксоны, каркали вороны, лаяли собаки. Взглянув себе на ноги, она заметила, что по сравнению с прошлым годом икры похудели – мышцы как-то ужались, кожа стала суше и морщинистей. Вот там, в костях, где-то в голени, затаилась боль и достает ее теперь сильнее всего. Ей казалось, что это ощущение сродни недомоганию растущего организма, из-за которого Хьюго плачет перед сном. Боль прокралась у нее повсюду – в локти и пальцы, в кости глазниц, в корни зубов.

Она, конечно, могла принять предложение Астры, готовой скосить траву, но Дорис терпеть не могла быть кому-то чем-то обязанной, особенно в этот день. Она уже приняла решение: где-нибудь после обеда скажет Астре, что пришло время съезжать. Что пора ей повзрослеть и самой о себе заботиться. Дорис знала, что это будет нелегко. Астре не нравилось, когда ее гладили против шерстки, она без всяких на то оснований чувствовала себя отвергнутой и обиженной.

С тех пор как около четырех лет назад Астра к ней приехала, каждые полгода или около того она брала Хьюго и ездила с ним по всему Ванкуверу смотреть мрачные подвальные квартиры, но каждый раз возвращалась к Дорис, сетуя на то, что цена высокая или там мало света. Однажды она отказалась снять квартиру, в последний момент осознав, что не хочет жить в одиночестве.

– Но ты ведь не одна. У тебя есть Хьюго, – заметила ей на это расстроенная Дорис, но тем не менее позволила Астре остаться.

Почему так случилось? Эти люди ей вовсе не родня. Она совершенно ничем им не обязана.

Дорис села за стоявший на лужайке столик и взглянула на дом. Окна некоторых комнат первого этажа были распахнуты, и она надеялась, что жильцы по достоинству смогут оценить запах скошенной травы – один из самых чудесных ароматов, – потому что не собиралась больше стричь газон этим летом. Пусть трава превратится в сено. Пусть соседи жалуются. У нее не было больше сил этим заниматься.

Убрав газонокосилку за мотоциклы в дальний конец гаража, она пошла к небольшому домику садовника, где в свое время рос Рэймонд. У снимавшей его женщины было три небольших собачки, которые яростно тявкали в помещении. Вернувшись к главному зданию усадьбы, Дорис стала подниматься по ступеням крыльца с сильно истоптанными до волнообразного состояния досками, где-то слегка приподнявшимися, где-то немного провалившимися. Хоть она и не была особенно сентиментальна, каждый раз, когда поднималась по этим ступеням, доски, истертые ногами многих людей, – включая ее собственные, ее отца и Рэймонда, когда он еще был ребенком, – вызывали в ней теплые чувства. Ей было невдомек, почему так происходит. Может быть, ей импонировала тишина, настававшая после подъема по ним, может, она ощущала что-то общее между самой собой и этими ступенями, истертыми и исхоженными, но, так или иначе, была это откровенная сентиментальность или что-то другое, к парадному входу в дом она относилась трепетно.

В молодые годы Дорис так совестно было от свалившегося на нее огромного богатства, что первым ее порывом стало стремление освободиться от него. Прежде всего она избавилась от вещей отца, раздав почти все предметы обстановки и закрыв большую часть комнат в доме, а затем потратила остававшуюся энергию и совсем немалые средства на организацию Фермы вместе с Рэймондом. Лишь спустя годы, устав от условий жизни в общине и сблизившись с одной женщиной, предпочитавшей жить в городе, она насовсем вернулась в Ванкувер. Тут, в доме, где прошло ее детство, она отказалась от былого намерения продать его. Лучшим решением, как ей казалось, было бы стать «доброй и справедливой» хозяйкой дома, где сдается жилье. Поэтому с помощью Джейн она превратила помещения усадьбы в квартиры под сдачу, – если б ее отец об этом узнал, он бы, наверное, онемел от ужаса. В подвале они оборудовали две маленькие квартиры и прачечную, на первом этаже – пять однокомнатных помещений, а наверху – две большие квартиры, и в одной поселились сами.

После окончания ремонта Дорис стала сдавать квартиры по ценам значительно ниже рыночных одиноким матерям, университетским студентам и постояльцам, печатавшим в подвале политические памфлеты. В доме было полно людей: жильцы слонялись из угла в угол, собачились в коридорах, на лужайке вскладчину устраивали посиделки с угощением, продолжавшиеся за полночь. Позже, где-то в конце семидесятых – начале восьмидесятых, когда Джейн уже давно не было, Дорис стала сдавать жилье людям поспокойнее – пожилым женщинам, выращивавшим тюльпаны в ящиках на подоконниках, или холостякам с кошками. Жильцам, подобным ей самой, которым хватало ума, чтобы по достоинству ценить мир и покой. Новые постояльцы никогда ее не беспокоили, а она в благодарность за это баловала их мелкими одолжениями. Она даже не знала бы, как их зовут, если б не имена на чеках, которые в конце каждого месяца они опускали в ее почтовый ящик.

Из окна кухни в квартире Дорис открывался чудесный вид на бухту Фолз-Крик и мосты Кэмби и Грэнвиль. По вечерам она мыла на кухне посуду, глядя на город, а потом удобно устраивалась в своем любимом кресле с бутылочкой пива. Точнее говоря, у нее это вошло в привычку до того, как к ней заселились Астра с Хьюго. До того, как квартира была оккупирована женщиной с ребенком, до того, как детские игрушки были разбросаны по всему полу, до того, как каждый вечер истерики, закатывавшиеся четырехлетним ребенком, продолжались, пока он не засыпал. Астра и мальчик слишком долго наполняли ее пространство, думала она, поднимаясь по ступеням к своей квартире, и теперь они так ее достали, что она была готова указать им на дверь.

На кухне Дорис застала подругу Астры, с которой та познакомилась совсем недавно. Подруга умело щелкала ножницами у самой головы Астры, а Хьюго сидел на столе, скрестив ноги, и глядел, как перед ним преображается его мать. Еще утром мамины волосы спускались до середины спины, а теперь она была почти лысая, и весь пол усеяли пряди ее длинных, влажных черных волос, похожие на водоросли на берегу при отливе.

– Слезь со стола, Хьюго. Ты же знаешь, так делать нельзя, – сказала Дорис, пытаясь осмыслить увиденное.

– Извини. Меня он вообще не слушается, – подала голос Астра, когда Хьюго сползал на один из обитых искусственной кожей стульев. Потом озабоченно спросила: – Что думаешь? Джесси не дала мне зеркало, и я не вижу, как выгляжу.

Голова Джесси тоже была выбрита, но, честно говоря, лысая Астра выглядела кошмарно. Без волос она казалась лет на десять старше, покрасневшие и морщинистые шрамы на лице вдруг стали бросаться в глаза, напоминая горные хребты на глобусе, но Дорис слишком устала, чтобы обсуждать ее внешность. Она открыла холодильник и взяла оттуда кувшин с молоком.

– Это, Астра, всего лишь волосы. Мне нет до этого дела.

Дорис пила молоко у окна, повернувшись ко всем спиной. Закончив, она обернулась и увидела, как и ожидала, что от изменившегося облика матери лицо Хьюго перекосило. Предчувствуя приближение очередной истерики, она поставила стакан в раковину.

– Желаю вам приятно провести время. А я пойду сполоснусь.

В ванной трава, налипшая на ноги, пока она косила газон, отмокла и всплыла не поверхность. За окном покачивались ветви клена. Ей хотелось ощутить ветерок, что их качал, но она слишком устала, чтобы вылезти из ванны и мокрой пройти по полу. Закрыв глаза, она все еще видела перед собой растерянное лицо Астры, ее глаза, в которых светилась надежда на поддержку. Бедняжка, подумала она в многотысячный раз за последние двадцать девять лет.

Каждый раз, когда после смерти Глории Дорис приезжала в Небесную, ей бередило душу отсутствие внимания и заботы о девочке. Одежда была ребенку велика или мала, личико чумазое, ручонки грязные, волосы всклоченные, как воронье гнездо. Как-то раз во время одного из визитов в Лагерь пришлось спешно ударить по тормозам, потому что девочка, которой тогда и полутора лет не было, одна сидела посреди дороги, почти не заметная впереди «понтиака». А разные звери, бродившие по округе? При мысли об этом жуть пробирала. Следующей зимой, когда она приехала вместе с Джейн, Астра снова была одна, бегала по территории совсем раздетая. Заметив машину Дорис, девочка, бросившись к ним, пробежала прямо по свежему кострищу, и они ничего не могли сделать, видя, как ноги Астры по самые лодыжки погружаются в белесый пепел, скрывавший раскаленные угольки; пальцы ног и ступни ребенка до волдырей обожгло. В тот вечер Дорис, набросив на себя одеяло, сидела с Астрой на берегу реки, а та опускала ноги в холодную воду, когда боль становилась особенно сильной. Так уж тогда было заведено в Небесной: каждый был в ответе за всех остальных, но никто понятия не имел о том, что такое ответственность.

Джейн понимала, как дорого обходилась Ферма подруге, но только после нападения пумы на Астру Дорис сама осознала, насколько тяжелым эмоциональным бременем стала для нее Небесная. Она не могла больше молчать и сказала Рэймонду, что впредь не сможет и дальше участвовать в жизни Фермы, если такого рода происшествия еще повторятся, и предложила взять девочку к себе домой после выписки из больницы. Рэймонд ничего ей не ответил. Он вынул из кармана свой дурацкий игральный кубик, бросил его и отказался. С тех пор она стала наведываться не чаще раза в год и старалась не задерживаться.

Тем не менее, несмотря на то, что Астра росла и теперь была в состоянии лучше следить за собой, каждое утро Дорис просыпалась с мыслями о ней. Иногда она писала Рэймонду, надеясь получить от него весточку с новостями, но в его ответах не было ничего о жизни дочери, вместо этого он жаловался на проблемы с работниками, на досадные поломки изношенного оборудования или на еще одни ранние заморозки. Когда Клода вернулась в Небесную и провела туда телефон, время от времени Дорис им позванивала. Иногда трубку снимал Рэймонд, она какое-то время его слушала, но в конце разговора всегда напоминала ему, что Астра всегда желанная гостья у нее в Ванкувере, что она может какое-то время у нее жить, ходить в школу, набираться жизненного опыта или просто дать ему возможность немножко от нее отдохнуть. Рэймонд, конечно, всегда от ее предложений отказывался, и она легко с этим мирилась. Дело здесь было вовсе не в том, что Дорис очень хотела, чтобы Астра жила у нее в доме, просто привычка приглашать ее в какой-то степени смягчала непроходящее чувство вины перед ребенком. Так возникало ощущение, что Дорис что-то делала, хотя в действительности не делала ровным счетом ничего.

Спустя много лет, когда Клода между делом сказала, что Астра все еще живет в Калгари и родила ребенка от какого-то парня с сомнительной репутацией, с которым совсем недолго встречалась, Дорис вовсе не удивилась. Повесив трубку, она сильно разозлилась – на Рэймонда, на себя, даже на Глорию, потому что все они в какой-то степени были в ответе за Астру и подвели ее. И теперь та оказалась не в лучшем положении, чем могла бы оказаться ее мать, будь она жива. Слишком молода, чтобы толком воспитать ребенка. Без связи с семьей и без какой бы то ни было серьезной поддержки. А если дело обстояло именно таким образом, в чем крылась его суть? В Небесной? В правах женщин? Уже век подошел к концу, а женщины все продолжали за них бороться, оставаясь в заложницах у мужчин.

Несколько месяцев Дорис откладывала звонок Астре, но поскольку тревога продолжала ее одолевать, как-то раз она сняла трубку и набрала номер, который дала ей Клода. И двух минут не прошло, как на другом конце провода Астра разрыдалась, сетуя на то, что не знает, как ей быть, куда податься, где взять денег, чтоб накормить ребенка. Тогда, следуя старой привычке, Дорис инстинктивно предложила Астре свободную комнату.

– Ты не против? – спросила Астра, подпрыгнув от восторга раньше, чем Дорис осознала, какую совершила ошибку. – Возможно, ты права. Мне бы где-то надо все начать заново.

– Этого я не говорила, – быстро добавила Дорис. – Кроме того, Небесная тоже никуда не делась. Ты могла бы там вполне прилично жить.

– Нет, нет, – ответила Астра. – Я никогда туда не вернусь. Этот вариант гораздо лучше. Я приеду сразу, как только смогу.

Так она и сделала. И трех недель не прошло, как Астра с ребенком оказались у ее порога.

Может быть, если бы она переехала сюда в два года, когда это было впервые предложено, даже в пять лет или пятнадцать, Дорис имела бы на нее какое-то влияние. Но теперь было слишком поздно. Астре было недосуг вдаваться в ее проблемы или ворошить прошлое. Их разговоры редко обходились без подначек и подковырок, все больше на повышенных тонах, а если Дорис пыталась определить пределы дозволенного, Астра либо их тут же нарочито нарушала, либо вообще не обращала на них внимания. Несколько раз, когда она пыталась давать Астре советы, Дорис сразу же приходилось сильно об этом жалеть. Астра отбрыкивалась от них озлобленно и порой хамовато. Откровенно говоря, ее присутствие в доме вскоре стало тягостным и изматывающим.

Дорис сводила под водой руки и разводила их, чтобы ослабить боль. Потом попыталась мысленно вернуться к настоящему: к воде, ванной комнате, видневшемуся в окне дереву. Когда сумбур в голове стал понемногу успокаиваться, раздался негромкий стук в дверь.

– Да? – сказала она, приподняв голову над водой.

Дверь приоткрылась, в проеме показалась голова Джесси, из кухни донесся вопль Хьюго. Что-то стукнулось об пол и разбилось. Тут же быстро-быстро заговорила Астра:

– Ну ничего, ничего, все в порядке. Ты прав. Прости меня. Я сделаю, как ты хочешь. Пожалуйста, Хьюго, успокойся.

Джесси слегка скривилась.

– Пойду выйду, куплю тако. Думаю, мальчику надо поесть. Вам что-нибудь купить?

– Нет, спасибо. – За весь день она выпила только стакан молока, но есть совсем не хотелось. Когда Джесси уже закрывала дверь, Дорис сказала: – Погоди. Не могла бы ты, перед тем как выйти, открыть здесь окно?

– Конечно. Без вопросов.

Татуировки Джесси на спине и на руках доходили до самой шеи. На левом предплечье было написано имя Сара; на одном плече была выколота полуголая женщина, на другом – американский флаг. Почему американский флаг? Дорис всегда задавалась вопросом, не в насмешку ли делают татуировки.

Джесси познакомилась с Астрой в магазине здорового питания, где та работала кассиршей, и хотя Дорис ничего против Джесси не имела, было ясно, что долго эти отношения не продержатся. Ее часто так и подмывало отвести девицу в сторону и сказать ей, чтоб она бежала от них куда глаза глядят, потому что в любой день кому-то может стать очень больно.

За последние несколько лет Дорис наблюдала за тем, как Астра меняет знакомых с такой же легкостью, как перемеривают в раздевалке штаны, легко расставаясь с людьми, едва лишь понимала, что что-то в них не по ней. Каждые несколько дней у нее появлялась новая лучшая подруга, или любовник, или «родственная душа», которая сулила решить все ее проблемы. Некоторые из этих людей предоставляли ей столько свободы, что она чувствовала себя нелюбимой и обделенной вниманием. Тогда она становилась такой неприкаянной и отчаянной, что в конце концов они ее бросали. Другие с нее пылинки сдували, продыху не давали, пытаясь вылепить из нее такую Астру, какую ее сами себе представляли, а она при этом все покорно терпела, пока ей уже совсем воздух не перекрывали.

Дорис никак не удавалось понять, какого типа люди нравятся Астре. Она приводила в дом мужчин, женщин, консерваторов, анархистов, культуристов и книжных червей. Однажды Дорис спросила ее, по каким причинам она решает встречаться с людьми, и ответ Астры ее ужаснул.

– Я над этим особенно не задумываюсь, – сказала она.

Дорис смущенно улыбнулась.

– А надо бы! Тебе следовало бы думать о том, кого ты приводишь в жизнь Хьюго.

Конечно, ее мнение о личной жизни Астры не довело до добра, Дорис только подлила масла в огонь и усугубила царившую в доме напряженность. Астра несколько дней с ней не разговаривала. Вот тогда-то до нее окончательно дошло, какого размера черная дыра образовалась у Астры в голове. Та была готова заполнить ее кем угодно, хотя ни одно человеческое создание на планете было не в силах это сделать. Но понять это Астра должна была сама.

Все это беспокойство о ней доведет меня до могилы, думала Дорис. Вот почему пора с этим заканчивать. Значит, настало время ей отсюда выметаться.

Когда Джесси распахнула окно, помещение наполнил запах недавно скошенной травы.

– Спасибо тебе, моя хорошая, – сказала Дорис и снова окунулась в воду.

Надев чистую майку и шорты, Дорис застала Астру на кушетке. Она пыталась утешить Хьюго. Ситуация была типичной. С самого младенчества Хьюго часто плакал, и Астра постоянно носилась с ним, как курица с яйцом, убежденная, что именно она виновата во всех его бедах и напастях. Но, по мнению Дорис, с мальчонкой все было в порядке. Конечно, он плачет, так пусть ревет сколько ему вздумается! Разве детям это не свойственно?

Астра, видимо, не понимала, что ее беспокойство по поводу сына давало ему немалую власть над ней, и он уже прекрасно знал, как этим пользоваться. Когда она говорила по телефону, Хьюго тянул телефонный провод и истошно орал до тех пор, пока она не вешала трубку. Он соглашался пить только из красной чашки, а если она давала ему другую, швырял ее на пол. Если она пыталась с кем-то разговаривать, он закрывал ей рот рукой, чтобы она не могла говорить, но Астра не отталкивала его и не ругала за то, что сын становится маленьким тираном. Она была вполне довольна тем, что он помыкает ею как хочет. Дорис предположила, что это дает Астре ощущение собственной значимости и нужности для ребенка. Нам всем этого немного не хватает.

Астра взглянула на Дорис, застенчиво улыбнулась, и Дорис поняла, что эта новая стрижка повторяет ту, что сделали Астре после происшествия с пумой. Такая же грубая и уродская. В доме где-то валялся снимок того времени, на котором Астра была вся израненная и перебинтованная.

– Ему противно смотреть на меня в таком виде, – сказала она. – Я говорю ему, что волосы снова отрастут, а он мне не верит.

Дорис заметила, что глаза Хьюго плотно закрыты. Она натянуто улыбнулась, потом села в кресло, стоявшее у противоположной стены помещения. Даже после продолжительного купания тело все еще ныло.

– Почему ты позволила Джесси так себя обкорнать?

– Она сказала, что стрижка волос – хороший способ избавиться от воспоминаний и всякой чуши в голове. Мне показалось, это клевая мысль.

– Да уж, в этом точно есть что-то особенное, – кивнула Дорис и обратилась к мальчику: – Мне тоже, Хьюго, это кажется странным. У твоей мамы были вполне нормальные волосы. Ей бы надо знать, что не стоит менять прическу каждый раз, когда она меняет подругу. – Он быстренько открыл один глаз, бросил взгляд на Дорис и тут же снова закрыл глаз. – А с тобой, Астра, нам надо поговорить. Извини, если теперь для этого неподходящий момент, но откладывать я больше не могу. На этот раз мне хочется, чтобы ты постаралась услышать именно то, что я на самом деле хочу тебе сказать, чтобы потом себе не воображать бог знает что. Порой ты реагируешь до обидного впечатлительно.

– Я не впечатлительна, – возразила Астра, ероша длинными пальцами волосы Хьюго.

Дорис прочистила горло.

– Ну что ж, тогда, надеюсь, ты не станешь возражать, если я скажу, что тебе надо найти собственное жилье.

Астра изменилась в лице.

– Порой мне нравится, что вы здесь живете, – гнула свою линию Дорис, – но я не молодею, устаю, мне нужно вернуть привычный образ жизни. Мне жизнь свою нужно себе вернуть. Когда-то, ты знаешь, она у меня была.

Астра поджала губы.

– Я не собираюсь выбрасывать вас на улицу или делать что-то в этом роде, – продолжала Дорис. – Так что не принимай близко к сердцу. Я могла бы даже оплатить вам аренду жилья за первый и последний месяц. Я вовсе не жестока. А теперь скажи что-нибудь сама.

– Я не хочу ничего говорить. – Взгляд темных глаз Астры уперся в глаза Дорис и там застыл.

Дорис тяжело вздохнула.

– Отлично. Если хочешь действовать таким образом, пусть так и будет. Даю тебе два месяца. Живи здесь до конца сентября. Хьюго пойдет в детский сад, а у тебя настанет прекрасное время для перемен. Когда ты свыкнешься с ними, тебе же станет лучше. Сама увидишь. Какое-то время ты пожила со мной, чтобы встать на ноги. А Хьюго подрос, и теперь с ним стало проще.

– С ним проще не стало.

– Знаешь, это не моя проблема, ведь так? Пришло время тебе самой думать о своей жизни. И работать тебе надо бы побольше. Так лучше поймешь, что значит жить за собственный счет. Потому что я не смогу вечно тебя содержать. Я уже и без того вымотана донельзя.

Дорис смолкла. Она зашла слишком далеко, тон ее был чересчур натянут, то, что она говорила, оказывалось совсем не тем, что ей хотелось сказать.

Черт его дери! Я уже выше крыши намаялась всю дорогу следить за тем, чтобы не ляпнуть что-то лишнее. С какой радости я все время пытаюсь сгладить углы, когда к ней обращаюсь? Астре надо научиться вести себя с достоинством, когда с ней говорят без экивоков.

Они неподвижно сидели целую минуту, и только поняв, что Астра не собирается продолжать разговор, Дорис встала.

– Я так полагаю, что дуться тебе на меня не за что. Я тебе дала более чем достаточно. Ты вполне дееспособный человек. Стать такой я тоже тебе помогла. Пожалуйста, скажи мне, что ты это себе уяснила. Скажи, по крайней мере, что ты меня слышишь.

– Я слышу тебя, – неторопливо проговорила Астра. – Только мне кажется, ты делаешь ошибку. Ты представила дело так, будто я никогда не пыталась найти собственное место в жизни. Но каждый раз, когда я такое место находила, ты всегда отыскивала причину, по которой мы с Хьюго должны были от него отказаться. Ты всегда считала, что оно не очень хорошо для него. А теперь ты говоришь, что это я к тебе навязываюсь? Ты мне этим как в душу плюнула.

Дорис от удивления вытаращила глаза.

– Знаешь, Астра, это просто потрясающе изобретательный способ переиначить последние четыре года. Ты никогда на деле не пыталась найти себе что-нибудь подходящее.

– Нет, пыталась! – резко ответила Астра. – Господи, как же я сейчас зла на тебя. Как мне тяжело! Ты не должна нас так выпроваживать. Не должна рушить наши отношения лишь ради того, чтобы чуть расширить свое жизненное пространство.

Эти слова стали последней каплей, переполнившей чашу терпения Дорис.

– Это я рушу наши отношения? Прости меня, моя дорогая, но это ты с нездешней силой соришь людьми.

– Возможно. А может быть, мы обе этим занимаемся? Потому что, как я понимаю, ты хочешь вернуть это пространство себе. Отлично, Дорис. Будь как будет. Но мне противно, в какой форме ты мне это преподносишь. Это очень обидно. Ты так это говоришь, как будто мы для тебя ничего не значим, – сказала Астра срывающимся от волнения голосом.

Какое-то время Дорис стояла и моргала, совершенно смущенная и сбитая с толку, мысли ее бесцельно метались в разных направлениях: Рэймонд, отец, Ферма, Джейн, Джейн, Джейн.

Это я-то все рушу? Нет, решила она, Астра ошибается.

Мальчик неотрывно следил за Дорис, широко распахнув глаза. Ему пришлось слушать всю их перепалку, а ему это совсем ни к чему. Детей нужно держать подальше от таких скандалов. Зачем она все это устроила в его присутствии? О чем она думала?

– Давай, Хьюго, пойдем отсюда. Пойдем-ка мы с тобой выйдем, – сказала Дорис, обращаясь только к нему.

– Ладно. А можно мы пойдем поработаем с мотоциклами? – застенчиво спросил он.

– Да, но только пока Джесси не вернется с твоим обедом. На пятнадцать минут.

– Ура! – крикнул он, соскользнул с колен Астры и бросился к входной двери.

Перед тем как выйти из комнаты, Дорис чуть помедлила, но, увидев расстроенное лицо Астры, поняла, что пытаться исправить положение еще рановато. Она вздохнула и вышла в коридор.

Когда Астра работала в магазине здорового питания, за Хьюго присматривала Дорис, для которой это было совсем не в тягость. Потому что дети есть дети. Они вместе ели рисовые оладьи с толстыми ломтиками козьего сыра и яблоки, посыпанные корицей. Они неторопливо прогуливались по соседним улицам, следя за тем, чтобы не споткнуться на разбитых тротуарах. Они шуровали прутиками в дуплах деревьев и собирали каштаны. Они перечитывали одни и те же книжки: Сьюза, Лобела, Сендака и Брауна. Они строили на кушетке крепости и дремали в кресле. Но их самым любимым занятием была работа в гараже под звуки радио, настроенного на станцию классического рока.

Единственным застрахованным мотоциклом была «Ямаха» Дорис с кроваво-красным корпусом и черным кожаным сиденьем. Остальные она собиралась продать: «Дукати», который предполагалось пустить на запчасти; «Хонду» с высоким рулем и ребристыми подножками; и «Судзуки» с дамским сиденьем для пассажира. Какое-то время после ухода Джейн Дорис еще надеялась, что кто-нибудь другой снова сможет занять это сиденье, но, к сожалению, этого так и не случилось.

Дорис взяла с рабочего стола наушники, приспособила их по размеру к голове мальчика и надела, отчего он стал слегка похож на черепашку. Хьюго взял из своего ящика с инструментами тряпку и положил на «Ямаху». Именно благодаря ему, когда Дорис ездила за покупками или просто каталась по городу, мотоцикл блестел, побуждая добродушных бородатых мужиков болтать с ней на стоянке или на обочине дороги. Такие разговоры были ей не в тягость. О чем-нибудь вещественном и практичном. О моделях, марках, потреблении горючего и лучших летних трассах. Такие беседы были непринужденными, недвусмысленными, не вызывавшими нежелательных последствий.

С очевидным усилием Дорис оседлала «Судзуки», усевшись на потрепанном сиденье. Завтра должен прийти человек, чтобы взглянуть на этот мотоцикл. Движок у него иногда работал с перебоями, и она хотела выяснить, заведется ли он без проблем. Двигатель чихнул, заглох, снова чихнул, потом завелся. Звук был низкий, прерывистый. Сойдет без проблем. Но от вибрации двигателя к ней вернулась усталость, которую она чувствовала после того, как скосила траву. Когда Дорис попыталась повернуть ключ в замке зажигания, у нее не хватило сил. Она сняла руки с руля и уперлась ладонями в бедра. Боль в суставах была одновременно тупой и острой. Недавно она уже думала о том, что надо бы сходить к врачу. Выяснить, с чего бы это ее так прихватывало. Потому что где-то в глубине подсознания она чувствовала, что Астра не может здесь быть единственной причиной.

Она смотрела, как Хьюго протирает хромированную прокладку вокруг спидометра. Вспомнив подавленное выражение на лице Астры, ей стало слегка не по себе, и она сказала:

– Не надо злиться на маму, Хьюго. Она это не заслужила.

Мальчик повернулся и озадаченно уставился на Дорис. Он сдвинул набок один наушник:

– Что?

– Не дуйся на маму из-за ее волос.

– Она не спросила меня, хочется ли мне, чтоб она постриглась.

– Думаешь, она должна была тебя об этом спросить?

– Да. А ты так не думаешь?

– Нет, Хьюго, я так не думаю. Ты ведь знаешь, что ты ей не начальник, ведь так? Она не должна позволять тебе говорить, что ей надо делать и как.

Эта мысль была слишком сложна для понимания парнишки, поэтому он переключил внимание на мотоцикл и стал тереть мягкой тряпкой шарниры на рукоятках тормозов. На мгновение Дорис задумалась о том, как он совладает с переездом.

Хватит, перестань, с ним все будет в порядке.

Потом ей стало интересно, простит ли Астра ее за то, что, по ее мнению, она сделала. Заметив, что Хьюго стал хлюпать носом, она сказала:

– Только не плачь, глупышка. С мамой все хорошо. Волосы ее скоро отрастут.

Хьюго кинул тряпку на пол и бросился к Дорис, разрыдавшись уже всерьез. Она взяла его на руки, он вытирал слезы о ее кофточку.

– Они долго будут расти? – спросил он, приглушая слова хлопком кофточки.

– Какое-то время. Но через пару дней ты привыкнешь к такому ее виду и все опять наладится. Тебя больше не будет огорчать ее вид. Она снова станет твоей любимой мамочкой. Я тебе обещаю.

Когда Хьюго перестал плакать, они вернулись домой на обед. Присев у вешалки для пальто, чтобы помочь Хьюго снять ботинки, она случайно услышала разговор Джесси и Астры на кухне.

– Не могу я, Джесси. Не будет этого. Она, чтоб ей пусто было, только что сказала мне выметаться отсюда. Теперь я не буду просить ее сидеть с ребенком.

– Да брось ты. Она что угодно сделает для тебя и малыша.

– Вот почему это так странно, – ответила Астра. – Мне боязно за нее. Может быть, я что-то не так сделала? Она была сама не своя, когда говорила о своих чувствах. Так что я, наверное, никогда толком не соображу, что с ней творится на самом деле.

Когда Дорис стягивала с ноги Хьюго второй ботинок, он уставился на нее, как большой, несмышленый щенок.

– Иди. Иди отсюда. Иди обедай и хорошо веди себя с мамой, – сказала она, ероша ему волосы.

Когда Дорис поднялась, Джесси что-то сказала, но Дорис не разобрала ее слова, зато хорошо расслышала ответ Астры:

– Нет. Если хочешь, чтоб я пошла на вечеринку, возьмем его с собой. После такой ее выходки она не заслуживает того, чтобы с ним оставаться.

Так, значит, теперь дела обстоят… Ну что ж, что сделано, то сделано, подумала Дорис, идя по коридору к себе в комнату. Лежа в постели, она натянула одеяло на голову и вскоре заснула.

Когда позже вечером она проснулась, в доме было тихо, часы показывали 8:34. Должно быть, они уже ушли. Лучше с этим свыкнуться и расслабляться в собственном доме, предоставленной самой себе. Она подошла к холодильнику, взяла бутылку пива, открыла ее и бросила крышку в мусорное ведро под раковиной. Не включая в кухне свет, постояла у окна, глядя на подсвеченные лодки и катера в бухте Фолз-Крик. Посмотрев по сторонам, она поняла, что после обеда все убрала Джесси; Астра вытирала со стола спустя рукава и всегда делала работу лишь наполовину. А теперь даже на полу не осталось ни пятнышка, ни пряди волос на кафельных плитках.

Тут Дорис обратила внимание еще на одно обстоятельство: после постоянного шума в доме воцарилась полная тишина. Она глубоко вздохнула и постаралась отогнать докучливые мысли, но контролировать направление их полета ей не удалось. Она прокрутила в голове недавний разговор с Астрой, потом вспомнила ее слова о том, что Дорис не заслуживает быть с Хьюго. Ей хотелось, чтобы Астра попросила ее посидеть с мальчиком, а не идти спать, как состарившуюся взрослую девочку. Что, интересно, Астра планировала на вечер? Или она собиралась уложить Хьюго спать на вечеринке? Дорис взглянула на часы: мальчику уже положено быть в постели. Иначе он встанет слишком поздно и завтрашний день окажется нелегким. Снова будут истерики, снова будут споры, опять прольются слезы.

Какое мне до этого дело, сказала она себе.

Устав стоять, она прошла с пивом в гостиную, включила свет и плюхнулась в свое кресло. На стене напротив над пустой кушеткой висела фотография, сделанная на шестую годовщину Фермы: Клода, Дорис и Рэймонд. Тогда еще молодые, они стоят на унылом, буром февральском поле чуть к западу от теплицы. Снимок был черно-белый, небо над головой заволокли грозовые тучи. Если не присматриваться, нельзя было понять, что с ними на снимке еще один человечек, привязанный к спине Рэймонда, потому что виднелись только две ножки, обутые в мокасины, в дюйме выше его бедра: двухмесячная Астра. Дорис не раз собиралась снять фотографию со стены, сомневаясь в том, что ей нужно смотреть на Рэймонда каждый раз, садясь в свое кресло. Но Хьюго обожал этот снимок. Ему нравилось вставать на кушетку и целовать мамины почти незаметные пяточки, отчего стекло в этом месте было испачкано его губами.

За все годы, что Астра с Хьюго жили у нее, Дорис только раз возила их в Небесную. Астра не возвращалась домой с тех пор, как в семнадцать лет оттуда уехала, но первый день рождения Хьюго захотела отметить именно там. Решила, что настало время познакомить отца с внуком. Когда Астра исполнила свое намерение, Хьюго особого интереса к Рэймонду не проявил. Хотя чуть позже она посадила пухленького мальчугана Рэймонду на колени и стала рассказывать о сыне. О том, как он любит, когда ему читают, как ему нравятся картошка и фрукты, совсем так же, как ей, когда она была ребенком. Через некоторое время напряжение Рэймонда стало проходить, он начал один за другим пощипывать пальчики внука, и вскоре тот рассмеялся.

После обеда Астра позволила Рэймонду показать Хьюго сад, но сама не присоединилась к женщинам, собравшимся вокруг общего обеденного стола, а, сославшись на усталость, подремала в машине, пока не настало время возвращаться домой. Клода с Дорис провели время до отъезда за чашкой чая. Сатива недавно переехала, и Клода, не привыкшая жить сама по себе, чувствовала себя одиноко, ее распирало от желания высказать все накипевшее на душе.

В тот вечер по дороге домой Астра, видимо, о чем-то глубоко задумалась. Когда они уже отъехали на приличное расстояние, Дорис спросила Астру, какие чувства у нее вызвал визит.

– Рэймонд совсем не изменился. Я надеялась, что он больше обрадуется нашему приезду, ну да бог с ним. Я свое дело сделала. Познакомила с ним сына. Теперь можно помереть с чистой совестью, – сказала она без всяких эмоций. Пустой взгляд вовремя насторожил Дорис: Астра держалась отстраненно и сдержанно. Взгляд ее оставался таким же, каким был весь день.

Уже позже, когда они проехали около половины пути до Ванкувера, Астра вдруг призналась, что ей было сложнее общаться с Клодой, чем она рассчитывала, – поэтому она весь день ее избегала. Удивленная Дорис попыталась выяснить, в чем же дело, потому что ей это показалось странным. Клода довольно часто говорила с Астрой по телефону и всегда относилась к ней по-доброму.

Астра сидела на заднем сиденье и укачивала Хьюго, надеясь, что он уснет.

– Она его бабушка, – спустя некоторое время сказала Астра. – Мне кажется, это не имеет особого значения, не так это важно. У меня никогда не было ни дедушек, ни бабушек, да и Рэймонда это особенно не волновало. Но когда я смотрела на нее… Для таких людей, как она, эти вещи имеют значение.

У Дорис ком в горле застрял, она стиснула пальцами руль.

– Ты хочешь мне сказать…

– Да. Фридом – отец Хьюго, – подтвердила Астра.

Услышав это, Дорис включила габаритные огни и припарковалась на обочине погруженного во тьму шоссе. Взглянув между передними сиденьями назад на мать с ребенком, она сказала:

– Пожалуйста, Астра, скажи мне, что он знает.

– Я еще ему не сказала. Когда он последний раз приезжал в Калгари, мы решили больше не встречаться, а потом я поняла, что беременна. Что мне надо было делать?

– Ты не можешь хранить такое в тайне! Я-то думала поначалу, что ты связалась с каким-то жутким типом, а ты, оказывается, не дала ему ни единого шанса!

Дорис заметила, что почти перешла на крик.

– Фридом не хочет быть отцом. Он мне сто раз об этом говорил, – сказала Астра, покачивая угнездившегося на коленях мальчугана.

– Наверняка ты об этом не можешь знать. Вы сами еще из детского возраста не вышли.

– Ну, я собираюсь ему сказать. Конечно, скажу. Только пока не решила, когда или как.

– Если в ближайшее время ты это не сделаешь, я сама ему скажу. Не собираюсь ничего скрывать. Даже ради тебя, – проворчала Дорис, выезжая обратно на проезжую часть.

Она даже представить не могла, что Астра окажется права. Когда она сказала Фридому, тот ненадолго приехал, но вел себя так, будто он вообще ни при чем, и чувствовал себя явно не в своей тарелке. При этом он всячески избегал какого бы то ни было контакта с ребенком. Клода тоже расстроила ее донельзя. Поначалу она часто звонила и навещала Астру. Но когда через год Сатива родила ребенка, Клода все внимание переключила на нее и внука, совершенно выкинув из головы Астру и Хьюго.

Рэймонд не оправдал надежд Астры, Клода ее подвела, и Фридом тоже. И в самом деле, подумала Дорис, я – все, что у них осталось.

Дорис поставила пиво на журнальный столик. От газированного напитка на пустой желудок ей стало нехорошо. Она нежно потерла суставы пальцев. Господи, с какой радости я все думаю и думаю об этих людях? Хватит. Пора прекратить. Никакой нужды в этом больше нет. Оперевшись на подлокотники, встала с кресла, выключила свет, заглянула в комнату Астры и Хьюго, несмотря на то, что там никого не было, и вернулась в кровать.

Сквозь сон Дорис расслышала звук будильника. Но когда немного отошла ото сна и поняла, что это телефон, звонок смолк. Довольная, что не сняла трубку, она закрыла глаза. Телефон тут же зазвонил снова. Может быть, Астра ответит? Но звука шагов по коридору не раздалось. Все правильно…

Дорис тяжело вздохнула и с трудом поднялась с кровати.

Когда она дошла до кушетки, звонки стихли. Сна не осталось ни в одном глазу. Как только телефон опять зазвонил, она тут же сняла трубку и сразу узнала голос Джесси:

– Все в порядке. Не паникуйте. Астра мне только что сказала, чтобы я вам позвонила.

– Почему? – Руки стало покалывать, она почти перестала чувствовать зажатую в кулаке трубку. – Что происходит, Джесси?

– Хьюго был в джакузи и отключился.

– Он не умеет плавать. Астра отказалась взять ему учителя… – Дорис произнесла первое, что пришло в голову, хотя в этот момент следовало говорить совсем о другом. – Я что-то вообще ничего не соображу. Какое джакузи? Вы где?

– Джакузи здесь. В доме моей подруги.

– А он как? С ним все в порядке?

– Не знаю, думаю, все нормально. Они уже едут.

– Кто уже едет?

– Неотложка.

Дорис встала.

– Неотложка, – повторила она; голова так кружилась, что происходящее казалось ей нереальным. Она оперлась о спинку кресла, чтобы устоять на ногах. – Это так серьезно? Кто должен был за ним присматривать? – Все плыло у нее перед глазами.

– Я, наверное. Астра пошла в туалет, а когда Хьюго понял, что она ушла, как с цепи сорвался – вы же видели, как он вел себя весь день. Попытался пойти за ней, но поскользнулся. Это и впрямь было страшно. Но, думаю, с ним все будет в порядке. Я сразу его вытащила, сделала ему искусственное дыхание. Его сразу же вырвало. Правда, внутри у него было много воды, это точно. Все дело в том, что Астра очень хочет видеть вас здесь.

Дорис повесила трубку, и тут же ей в глаза бросилась фотография Рэймонда. У нее перехватило дыхание, к горлу подкатил ком.

– Черт бы тебя побрал! – с трудом выговорила она.

Именно в это мгновение Дорис поняла, что злилась именно на него, а не на его дочь и не на мальчика. Она злилась на Рэймонда долгие годы. С того дня, когда родилась Астра. Раньше. С того дня, когда он оставил ее на Ферме со своей беременной подружкой, которая втайне от них всех ужасно страдала, потому что плацента частично защемляла шейку матки. Но ведь она, Дорис, никак не отреагировала на такое отношение Рэймонда, разве не так? Потому что они были друзьями. Потому что он хорошо к ней относился и, в отличие от других, принимал ее такой, какой она была. Но в итоге он их всех обвел вокруг пальца. Думал только о себе. Считал, что может себя вести как бог на душу положит, потому что он весь из себя такой целеустремленный. А его дурацкая цель важнее всего на свете.

В гараже Дорис села на свой самый старый мотоцикл – «Ямаху». Которую она не станет продавать. Которая приглушенно мерцала в неярком свете лампочек гаража и мастерской благодаря стараниям мальчика. Поначалу треск двигателя больно отдавался в руки, но когда она выехала на трассу, звук мотора стал ровнее и боль утихла. В спешке она забыла надеть куртку, оставшись в боксерах до колен и футболке с короткими рукавами. Прохладный ветер обдувал тело и морщил футболку на груди. Шлем она тоже забыла надеть, и от этого какое-то время чувствовала себя помолодевшей – она уже забыла, когда ездила ночью. Интересно почему? Наверное, решила она, потому что перестала беспокоиться, когда к ней переехали Астра с Хьюго. Когда не было больше причин оставлять квартиру пустой.

Раньше, когда Дорис услышала, как Джесси сказала, что она на все готова ради Астры и Хьюго, это ее разозлило, но только потому, что было чистой правдой. Ей самой хотелось дать им то, чего у них никогда не было: защиту, любовь, дом. Ей хотелось им дать то, что заслуживает каждый ребенок.

Когда по вечерам Дорис сидела с мальчиком, ей особенно нравилось читать ему перед сном всякие истории и видеть, как замедляется его дыхание. А когда она выключала свет, он обожал касаться ее живота. Задирал ей майку, складывал ручонку пригоршней и разминал жировые складки. Ясно было, что он и Астре так делал. Как-то раз он даже шепнул Дорис, что больше любит так делать ей, чем маме.

– Она костлявая, как морковка, – пояснил он.

А потом он нередко повторял это, когда она его обнимала, потому что в первый раз Дорис хохотала чуть не до слез.

В темноте они говорили о супергероях, о любимых цветах, придумывали самые нелепые сочетания разных продуктов, какие только могли себе представить: киви в молоке, мороженое с грибным вкусом или бобы в клубничном йогурте. Через какое-то время их беседы смолкали и он тут же засыпал. Каждый раз, когда приходилось это делать, ей казалось, что она его баюкает в последний раз. Скоро он подрастет, и его это станет смущать, или Астра переедет и будет слишком занята, чтобы привозить мальчика к ней. Как правило, когда он засыпал по ночам, она прислушивалась к звукам его дыхания и вскоре тоже засыпала. Когда Астра заставала их вместе в кровати, она их не трогала, а сама ложилась на кушетку.

Проехав полгорода, Дорис поняла: она так глубоко погрузилась в свои мысли, что не обратила внимания, какие кварталы только что проехала, и ее охватила паника. Может быть, ей все это только примерещилось? А был ли на самом деле этот звонок? Что она делает? Она остановилась под каштаном и сидела какое-то время на мотоцикле с работавшим на холостом ходу двигателем. Потом склонилась вперед, опустила голову на руль и, обхватив ее руками, зарыдала.

Придя в себя и собравшись с силами, Дорис заметила, что занавеска на окне в доме на первом этаже через улицу задернулась. Кто-то наблюдал за ней, как за ненормальной, припарковавшейся на обочине в нижнем белье. Она протерла глаза тыльной стороной ладони и увидела записанный на руке адрес. И поехала дальше.

Когда она подъехала к дому по указанному адресу, рядом уже были припаркованы две скорые помощи и пожарная машина. Пожарные топтались у входа в дом, Дорис кивнула им, проходя мимо. Квартира была слабо освещена, стены коридора обклеены плакатами, в кухне царил полный раскардаш – всюду валялись тарелки с салатными объедками и пустые пивные бутылки. Она не могла взять в толк, откуда в таком бардаке могло оказаться джакузи.

Задняя дверь вела из кухни во двор. Дорис вышла на крыльцо и встала под проходившей через весь двор бельевой веревкой, привязанной к столбу, стоявшему в примыкавшем к участку переулке. Первое обстоятельство, на которое Дорис обратила внимание, заключалось в том, что в вечеринке участвовали только женщины. Она застыла на месте. Как орнитологу-любителю, заметившему на болоте стаю редких птиц, ей хотелось продолжать на них смотреть так, чтобы они ее не заметили и не переполошились. Женщины были всех типов, размеров и возрастов. Красивые, заурядные, некоторые сидели во влажном исподнем на садовой мебели, расставленной по лужайке. Некоторые были нагие, едва успевшие обмотаться полотенцами. Другие оставались полностью одетыми в свитера или футболки с джинсами. Некоторые обнимались, глядя на то, как Астра хлопочет над лежащим на каталке Хьюго. Мир очень изменился с того времени, когда Дорис была молода. Ей повезло, что она смогла это увидеть. Но хорошего понемножку.

Когда фельдшеры пошли к мальчику, Дорис оправила футболку и сложила руки на животе, смущаясь от того, что выбежала из дома в чем была. Ей казалось, стоя там, она выглядит нелепо. Многие были готовы помочь Астре с Хьюго. С чего бы это Джесси решила ей позвонить? Что она могла сделать?

– Это вы бабуля? – обратился к ней фельдшер, стоявший на нижней ступеньке.

Дорис бросила взгляд на свое исподнее, на мешковато скрывавшую отвислые груди футболку. Бабуля? О чем это он, спаси Господи, толкует?

– С Хьюго все в порядке? – спросила она, проигнорировав вопрос.

– Вроде бы в порядке. Тем не менее нам надо взять его с собой. Чтоб он не наглотался воды второй раз. С мальчиками в его возрасте это нередко случается. Но, вы меня извините, мать мальчика потребовала, чтобы мы дождались бабушку. Это вы? Мы не можем задерживаться. Этой ночью у нас много дел.

На другом конце лужайки Астра, стоявшая около сына, наблюдала, как фельдшер закрепляет ремнями его тело на каталке. Другой говорил ей, как лучше прижимать к лицу мальчика кислородную маску. Хьюго хоть и выглядел напуганным, но заметил Дорис и помахал ей рукой, несмотря на все ремни и трубочки.

Бабуля?

Астра подняла глаза, и их взгляды встретились. Ее губы стали двигаться.

– Спасибо, что приехала, – поняла Дорис.

После этих слов боль, весь день разъедавшая ее кости, на какое-то время стихла. Она не чувствовала больше усталости. Тяжесть на душе исчезла. Потому что она могла бы быть в этот момент дома в полном одиночестве, слоняться по квартире, бессмысленно пялиться в окно. Или быть здесь. Быть той, кого они зовут на помощь, когда пришла беда.

Она не одинока. По крайней мере, не обязана быть одинокой. Нет, не хочет она, чтобы они уезжали из дома. Ей нужны все их проблемы, все трудности и все истерики. Это, должно быть, и есть то, что составляет семью: люди, которых каждое утро будишь и беспокоишься о них.

– Извините, – сказала Дорис. – Бабушка. Именно так я теперь называюсь.