Когда автобус подъехал к остановке, Хьюго услышал в наушниках несколько сигналов о получении текстового сообщения. Он решил их проигнорировать, просканировал проездной и поблагодарил водителя из-под капюшона промокшей куртки. После этого, протиснувшись сквозь толпу пассажиров, покачивавшихся на ногах и державшихся за свои телефоны вроде как для того, чтобы сохранить равновесие, сел на незанятое место в последнем ряду, где лежало несколько кем-то оставленных цветастых рекламных листовок. Он свернул их в трубочку и стал постукивать ею по бедру. В ухе снова раздался сигнал телефона.

Ты уже в автобусе?

Пожалуйста, не опаздывай.

Этот вечер много значит для твоей мамы, и самое малое, что мы можем сделать, так это вовремя приехать.

Хьюго? Ты где?

Напиши мне, пожалуйста.

Автобус продолжал черепахой ползти по городу, останавливаясь через каждые два квартала, тормозя перед пешеходами и инвалидными колясками и снова вливаясь в суматошные пробки часа пик, – Миранда наверняка выйдет из себя, узнав, что он не поехал экспрессом. Прижавшись лбом к окну, Хьюго взглянул на мглистое небо, по которому низко проплывали угрюмые свинцовые грозовые тучи. Такое их скопление могло внезапно разразиться проливным дождем, или ветер с такой же легкостью мог перенести их через горы, и тогда город, залитый предзакатными лучами солнца, явил бы его обитателям восхитительное зрелище. На другом его конце мать, скорее всего, тоже обратила внимание на это чреватое ливнем небо. Он представил, как она глядит из кухонного окна на бухту Фолз-Крик, уперевшись руками в посудомоечную машину, ее волосы нечесаной копной спускаются по спине, как она пытается разгадать тайный смысл погоды. Когда он был ребенком, Астра постоянно указывала ему на всякие знаки, скрытые повсюду вокруг них: в красноватых небесах, кроликах, черных кошках, чайных листьях, разбитых тарелках, стуке костяшками пальцев по дереву, даже в броске игрального кубика.

Когда Хьюго наконец добрался до высокого бетонного здания, в котором они жили с тех пор, как съехались вместе, он увидел жену такой, какой и ожидал ее увидеть: уже одетой для выхода. На ней было лучшее платье и кашемировый кардиган, потому что даже будничное событие ей хотелось превратить в праздник. Почти во всем они с Мирандой были полными противоположностями – он не придавал никакого значения внешности, точности, компенсациям и льготам, а для нее такого рода понятия играли определяющую роль. Но именно это обстоятельство составляло львиную долю их очарования как пары, основную причину того, что они прекрасно ладили друг с другом. Он был неряшливым, безалаберным, постоянно опаздывал, а она являла собой само совершенство. Когда Миранда его доставала, это настолько сбивало его с толку, что оборачивалось своего рода флиртом. Они шутили, как будто им было по семьдесят с хвостиком и женаты они были уже пятьдесят лет, а не всего лишь неделю.

Миранда передала ему ребенка.

– Я пыталась дозвониться до тебя в магазине и потом писала, – укоризненно сказала она.

Хьюго поцеловал дочку в нахмуренную бровку, и малышка обратила на него затуманенный взгляд серых глазенок.

– Да, я слышал, что пришло сообщение, когда садился в автобус. Только забыл его прочитать.

– Пожалуйста, чаще проверяй сообщения. Вдруг тебе пришлют что-то важное? – сказала Миранда, присев на корточки, чтобы упаковать большую пачку детских подгузников.

– Я же уже ехал домой, – заметил он.

Миранда выгнула брови и вопросительно на него взглянула.

– Да, конечно. Обязательно. Буду чаще мобильник проверять.

Хьюго зашел в гостиную, плюхнулся на кушетку и положил Элоизу на колени, чтобы осмотреть и прикинуть, как она изменилась за день его работы. Она родилась на пять недель раньше срока и весила всего четыре фунта. Теперь ей был почти месяц, в ней было уже около девяти фунтов, и росла девочка быстрее сорняка.

Взглянув на него из дверного проема, Миранда не смогла подавить вздох.

– Чем ты занимаешься? – спросила она.

– Я только что пришел, хочу поздороваться.

– Может быть, ты переоденешься? Мы уже опаздываем.

– Мне не надо переодеваться, – не отрывая взгляда от ребенка, ответил он.

Хотя они жили в получасе езды друг от друга, Хьюго почти пять лет не навещал мать. Время от времени он посылал ей сообщения – на ее день рождения, на День матери и на Рождество. Иногда она присылала ему электронные открытки, взрывавшиеся разноцветными конфетти. Таким же образом она присылала им подарочные купоны и поздравление по случаю рождения Элоизы. Цифровая электронная подпись матери всегда оставалась неизменной: хх, Астра.

Миранда включила Астру в их группу электронной рассылки новостей и ждала, когда Хьюго позвонит матери и договорится с ней о времени встречи, но он постоянно откладывал этот разговор. Тогда Миранда нашла карточку с телефоном Астры, позвонила ей, ничего не сказав Хьюго, и за его спиной они договорились об организации семейного ужина. В тот вечер Астра наконец должна была встретиться с Элоизой, своей внучкой. Что бы там ни случилось, они соберутся все вместе. При этом Хьюго понятия не имел, как к этому следует относиться. Когда он виделся с матерью последний раз, он был еще почти ребенком. Теперь он стал отцом и женатым мужчиной, совершенно другим человеком и даже приблизительно не мог представить, как пройдет встреча.

Элоиза взбрыкнула худенькими кривыми ножками и причмокнула язычком.

– Привет, малышка-букашка, – сказал он. – Мы не хотим никуда идти, да? Но нам ведь надо встретиться с бабулей. Твоя мамочка, как всегда, права. Я был бы самым большим уродом, если б мы еще хоть на день это отложили.

В самолете на обратном пути домой из Торонто после встречи с отцом Хьюго впервые со времени детства ощутил благоговейный трепет перед Вселенной и желание понять свое место в этом мире. Как могла Земля быть такой большой и одновременно такой маленькой, если сравнивать ее со всем мирозданием: звездами, кометами, множеством солнц, черных дыр и бог его знает чего там еще. В детстве такого рода мысли постоянно его донимали, он вертелся в постели, тормошил и будил маму:

– Мам, а ты уверена, что я на самом деле существую?

– Существуешь.

– Откуда ты знаешь?

– Я знаю, потому что я тоже здесь. Потому что я тебя вижу. Потому что я тебя касаюсь.

– Но откуда я знаю, что ты существуешь? Откуда мне знать, что ты меня не обманываешь? Что, если я тебя выдумал?

– Не знаю, Хьюго. Просто выкинь из головы всю эту белиберду, ладно? Ты этим только себя нервируешь. И еще и меня достаешь!

Во время поездки в Торонто он не отвечал ни на ее сообщения, ни на звонки, пока не приехал в аэропорт, чтобы лететь домой. Там он опасливо послал ей сообщение о том, где провел это время, и спросил, не приедет ли она за ним, когда он приземлится. Телефон показал, что она эту весточку от него получила, и он решил, что мать сразу же ему перезвонит. Ожидая вылета, он то и дело нетерпеливо поглядывал на экран, надеясь, что телефон зазвонит. Он знал, что придется объясняться, извиняться за то, что без нужды так ее волновал, и хотел сделать это по телефону, а не при встрече.

И только когда бортпроводник попросил пассажиров выключить все их устройства, он получил короткий ответ: «Я там буду, хх».

Когда они взлетели на приличную высоту, Хьюго зажмурился и под шум двигателей сосредоточился на газировке, пускавшей пузыри в небольшом пластиковом стаканчике, который держал в руке. Они летели так высоко. Слишком высоко. Черт! Его вновь охватил знакомый страх оттого, что он такой маленький. Потом он стал бояться как дышать, так и не дышать. Это был страх боязни страха, усиливавшийся с каждой секундой и ускорявший биение сердца.

К счастью, он, должно быть, заснул, потому что вскоре они стали спускаться, и, когда приземлились, он вдохнул полной грудью свежий солоноватый океанский воздух, съехал по эскалатору, и все его было при нем: куртка, ботинки, телефон, рюкзак – как только его угораздило ничего не забыть в самолете? Потом кто-то задел его чемоданом на колесиках на самой последней ступеньке, и он, споткнувшись, влился в толпу. Народу было очень много, все куда-то слишком торопились, неслись сломя голову, и он отошел в сторону, чтобы перевести дыхание.

Когда через какое-то время толпа поредела, Хьюго почувствовал на себе ее взгляд. Она стояла, прислонившись к колонне в дальнем конце зала прилета, стараясь выглядеть бесстрастной, как всегда делала, когда была расстроена. Она хорошо умела скрывать чувства от других людей, но никогда не пыталась делать это с ним. Мать помахала ему рукой, но не улыбнулась.

Он подошел к ней с поникшей головой, готовый к тому, что Астра устроит ему сцену. Как она сделала в день свадьбы, когда он ушел во время приема из битком набитой гостями небольшой квартирки Ника и вернулся только тогда, когда большинство приглашенных уже разошлись. Или когда ее вызвал в школу классный руководитель, чтобы поговорить о его многочисленных прогулах. В этот раз она, скорее всего, прочтет ему нотацию о том, как жестоко он поступил, заставив ее волноваться, – перед тем как обнять его, в присущей ей манере, чуть не задушив, и крикнуть: «Ты хотел, чтобы я умерла от страха?»

Но вместо этого, когда он к ней подошел, она только сказала:

– У тебя одежда новая. И выглядишь ты по-другому.

– Да, – ответил он, не отрывая взгляд от окна у нее за спиной.

– Как прошел полет?

– Отлично.

– Хорошо, – сказала она, засунув руки в задние карманы джинсов.

Он ждал, что она задаст ему миллион вопросов, обвинит во всех грехах и прольет потоки слез, но ничего подобного не случилось. Она оставалась самой собой, а он не мог понять, что с ней происходит.

Выходя из здания, они молчали, и только когда ждали зеленого сигнала у перехода через улицу к парковке, Астра беззаботно спросила:

– Ну как там Фридом? – будто он каждые выходные летал через полстраны навестить отца.

– С ним все в порядке.

– Хорошо провел время?

– Лучше, чем хорошо, – отлично.

Она слегка напряглась и пошла по переходу не оборачиваясь, оставив его стоять на тротуаре в одиночестве. Почему он с такой настойчивостью продолжает делать из себя идиота? Конечно, так нельзя было с ней держаться, прежде всего памятуя о том, что она оставалась единственным человеком, которому, кроме Миранды, было до него дело. И все же нельзя постоянно на нее наезжать, постоянно доставать ее, полагая, что это будет вечно оставаться без последствий.

Хьюго следовал за ней, поднимаясь по бетонной лестнице к машине. Обычно они ходили, держась за руки или касаясь друг друга плечами и локтями, так, что нельзя было толком понять, где кончается одна и начинается другой, поскольку личностных границ между ними не было. Они всегда стремились быть в пространстве друг друга, даже когда не ладили между собой. Но теперь, когда прошла лишь одна коротенькая неделя, они стали как отталкивающие полюса двух магнитов. Пока Астра искала мелочь, чтобы заплатить за стоянку, он держался немного поодаль, потом плюхнулся на пассажирское сиденье ее грязной машины, натянув капюшон нового свитера, который купил ему Дом, на голову так, что закрыл им даже глаза и не мог вообще ничего видеть. Ему не хотелось думать о том, насколько все было хрупким. Его былая всеохватывающая любовь к ней. Его новая, только что возникшая любовь к отцу. Ему только хотелось исправить что-то сломавшееся у него внутри, чтобы в конечном счете он смог постараться любить их двоих.

Несколько следующих дней Хьюго большую часть времени проводил у себя в комнате. Он позвонил начальнику и сказал, что ему нужна еще неделя отпуска, чтобы вернуть себе душевное спокойствие. И хотя они с Мирандой решили заняться поисками квартиры, как только он вернется в город, теперь они даже не разговаривали. В первый после возвращения вечер он высказал сомнение в том, что им нужно съехаться. Расстроенная таким изменением планов Миранда ответила, что им нужно сделать «перерыв», пока он не поймет, чего хочет.

– Не звони мне, пока не решишь. Я устала от всех твоих шатаний туда-сюда, – сказала она сквозь слезы, перед тем как прервать разговор.

Впервые в жизни у Хьюго не было такого места, где бы он мог находиться, и такого человека, перед которым надо было бы отчитываться. Какое-то время он чувствовал себя совсем одиноким, всеми брошенным и покинутым. Потом дни напролет маялся в пустоте своей комнаты. Когда Хьюго был еще пацаненком, он закрывал комнату на крючок, который теперь вообще перестал открывать. Он пообещал себе, что не будет открывать, когда постучится Астра, но она этого не делала. Она ни разу не прислушалась к тому, что творится в его комнате. Она держалась так, будто его вообще не было дома. Но ведь он же хотел именно этого, разве не так? Чтоб она оставила его в покое. Чтобы не лезла во все его дела и не злила своими чувствами. Конечно, она злилась на него, но неужели до нее наконец дошло, что он хотел ей внушить?

Через некоторое время его стало донимать чувство вины по отношению к матери. Кроме того, пришел страх при мысли о том, что у Миранды в конце концов кончится терпение от его закидонов. И собой он при этом был недоволен. В те последние два дня в Торонто, которые он провел с Домом, Хьюго чувствовал себя повзрослевшим, более уверенным в себе, но это восприятие себя взрослым мужчиной прошло, как только он вернулся домой. У него в голове все стало мутиться. Он снова начал принимать таблетки, чтобы собрать мысли в кучку. Под кроватью у него стояла коробка из-под ботинок, где он хранил остатки разных лекарств, которые перепробовал в течение десяти лет, пытаясь бороться с терзавшим его беспокойством. Все дни после обеда и рано поутру он играл на компьютере в «Мир военного мастерства», пытаясь притупить чувство тревоги шумом звуковых эффектов. Иногда, когда Астра уходила из дома, он заказывал доставку пива, потом шел мимо других квартир в пижамных штанах к входной двери, чтобы заплатить разносчику наличными, уведенными из неказистого ящика, куда мать складывала всякий хлам: резинки, электрические шнуры с поврежденной обмоткой, протекавшие шариковые ручки, севшие батарейки и перегоревшие велосипедные фонари.

Потом, устав от собственного общества и пленивших его четырех стен детской спальни, он решил прокатиться на мотоцикле Дорис. У него не было ни водительских прав, ни страховки на мотоцикл, но он насмотрелся видео по Ютьюбу и считал, что может справиться с любой дорожной премудростью. Сначала он проехал по соседним улицам – один квартал, второй, третий. Потом двинулся дальше – в Южный Ванкувер, в Ричмонд, даже в центр города. Без шлема, все более опасно лавируя между машинами, подрезая автобусы, выезжая на встречную полосу, поворачивая в запрещенном направлении на улицы с односторонним движением. От холодного ветра немели голые руки, пиво и таблетки разгоняли кровь в жилах, помогая держаться в седле и двигаться дальше.

Хоть раз в жизни ему хотелось стать лихим наездником, хоть раз стать храбрецом, стать другим, не таким, каким он был раньше, или за кого его все принимали, или каким он видел себя сам. Он хотел, чтобы что-то с ним стряслось. И это случилось – помог минивэн, водитель которого был пьян еще сильнее, чем Хьюго.

Очнулся он на больничной койке. В глаза бил яркий свет. Поскольку при нем не было никаких документов, его зарегистрировали как неизвестного, и он предпочел оставаться таким весь день, потому что так его вроде как бы и не существовало.

Сломанные ребра, вывихнутое плечо, тяжелое сотрясение мозга, капельница. Но самую сильную боль он испытывал из-за содранной от лба до ступней кожи – многочисленных саднящих ран, полученных при падении. Только где-то через неделю он смог, не рыдая от боли, поднимать руку, на которой кожа была меньше содрана. Его новый свитер с капюшоном оказался никчемной защитой. Но он все равно хранил его – рваный и окровавленный – в пластиковом пакете, висевшем в ногах кровати.

За время, проведенное в больнице, Хьюго изменился. Несмотря на его состояние, все врачи с сестрами относились к нему как к полноценному взрослому человеку, позволяли самому без ограничений говорить о своих психических и физических ощущениях.

– Ты ведь у нас не самый сообразительный мальчик, да? – каждый день спрашивала самая любимая его сестричка, зачесывая ему волосы наверх со лба, чтобы они не мешали ей делать перевязку.

– Нет, не самый.

– Но ты остался жив. Тебе была дана вторая попытка. Когда выйдешь отсюда, налегай на продукты с омегой – яйца, рыбу. Они хороши для мозгов.

– Я вегетарианец.

– А еще, – добавила она, – не забывай, что жизнь – это благословение.

– Благословение, – повторил он.

Еще ему помогло то, что никто не воспринял его проблемы слишком серьезно. Он был молод, немного беспокоен, но, вероятнее всего, кончится все хорошо. Ясно как день, всем им доводилось сталкиваться и с более крутыми передрягами, что действовало отрезвляюще, гораздо лучше, чем когда Астра хлопотала над ним раньше, когда ей еще было до него дело.

Через пару дней после аварии Хьюго в конце концов позвонил ей и сказал, что не хочет никого видеть. Что ему нужно побыть одному и обмозговать, что к чему. Конечно, на самом деле он хотел, чтобы она распознала истинный смысл его слов. Ему хотелось, чтобы она села в машину и тут же к нему примчалась. Прижала его, как бывало, к себе. Но ничего такого она делать не стала. Спросив один раз, правда ли, что с ним действительно все в порядке, она сразу положила трубку. Это подтвердило его опасения. Теперь он был предоставлен сам себе. Он пренебрег ее любовью, измотал ее до предела, и она была настолько опустошена, что больше не пыталась сопротивляться.

К тому времени ему стало очень недоставать Миранды. Он жутко по ней скучал. Поэтому позвонил ей и сказал, что готов, что любит ее и надеется, что она захочет быть с ним вместе.

– Только если ты готов мне это пообещать. И если ты больше никогда не сядешь на мотоцикл.

– Я тебе обещаю, – ответил он без тени сомнений.

Хьюго сидел рядом с дочкой на заднем сиденье машины, которую вела Миранда. Они уже достаточно путешествовали с рождения Элоизы: в «Костко» – огромный супермаркет, за едой; в больницу, где работала Миранда, на празднование с подарками по случаю рождения ребенка; на прошлой неделе – в Лэнгли смотреть квартиру. А когда в город приезжал Дом со своей семьей, объехали все местные туристические достопримечательности: висячий мост, заповедник в Ричмонде, морскую дамбу и пляжи. Они заехали даже на выставки в Мире науки, хотя его полуторагодовалые братья-близнецы были еще слишком малы, чтобы по достоинству оценить эту поездку.

Беспокойство Хьюго весь день постепенно нарастало, но это было состояние с относительно низким уровнем паники: поверхностное дыхание, потеря чувствительности губ, скачущие мысли. Теперь он уже знал, как с этим справляться. Он мог определить эти ощущения, выявить их причину, а потом избавиться от них. Но в сложившихся обстоятельствах в тот вечер он решил прибегнуть к дополнительной помощи. Покопавшись в карманах, нашел ксанакс, свое средство от тревоги, которое брал на случай чрезвычайной ситуации. Он медленно наклонил голову, чтобы не заметила Миранда в зеркале заднего обзора, сунул таблетку в рот и, перед тем как ее проглотить, почувствовал успокоительный горьковатый привкус мела. Откинулся назад, закрыл глаза и стал ждать приближения расслабляющей волны.

В ожидании этого вечера он пытался представить себе ход рассуждений матери по прошествии всего этого времени. Ему хотелось понять ее в целом, а не отдельные составляющие отношения к нему, но мысли о матери вертелись в голове, как разноцветные стеклышки калейдоскопа. Какая она на самом деле? Такая, как в его первых сбивчивых воспоминаниях, – всегда суетливая, постоянно куда-то спешившая, крутившаяся как белка в колесе? Короткие волосы торчком торчат во все стороны, джинсы порваны, кроссовки стоптаны. В карманах бренчат ключи с монетками, она выскакивает из дома Дорис на выложенную булыжником дорожку и несется к автобусу. А когда она исчезает из виду, на него накатывает горе горькое, он смущен и напуган, будто связующие их узы растянулись до предела и вот-вот разорвутся.

«Где же она?» – хотел он спросить, боль давила на грудь, пухлые ручонки прижимались к окну, твердая, мозолистая рука Дорис лежала у него на плече. Потом взрыв энергии, когда на исходе дня Астра врывалась в дверь с сумками, полными еды, и часто следом за ней к ним заходили гости. Но все валилось на пол, когда даже в пять, шесть, семь лет она его вскидывала в воздух сильными руками и сажала к себе на колени, щеки его были мокрыми от слякоти ее слез. «Ох, как же, черт возьми, я по тебе соскучилась. Ох, какой же ты стал чертовски тяжелый!» Она имела обыкновение сквернословить от радости, особенно в присутствии детей, а он смеялся, потому что знал, что они нарушают все правила. «Черт, черт, черт», – говорил он, подражая ей и ухмыляясь. «Черт, черт, черт», – шептал ей на ухо. А она от него слегка отстранялась и делала вид, что очень удивлена, и задавала риторический вопрос: «Откуда, интересно, взялся этот невероятный мальчуган?»

Или они вместе с ней были заговорщиками в сыром закутке под лестницей. «Мы мышки. Мы слуги. Мы подъедаем за ними и знаем все их грязные секреты», – иногда говорила она, когда они прижимались друг к другу на своем раздвижном диване, прислушиваясь к разговорам топавших над ними по полу членов семьи, на которую она работала. Из всего, что было в том доме, ему запомнилось, что мальчик, живший там, был его другом и часто нервничал, а его родители постоянно ссорились между собой и кричали. Особенно женщина – она и мужа своего доставала, и сына, – ее голос, доносившийся сквозь доски их пола, звучал так, будто в сухое дерево ввинчивают шуруп. Именно тогда Хьюго понял, что он самый счастливый парнишка в мире, потому что его мама никогда так не кричала! Если она злилась, то только сильнее его к себе прижимала. А если он делал что-то не так, что-нибудь ломал, называл ее всякими нехорошими словами, она плакала и просила у него прощения. От такой сильной любви дух захватывало, и хотя дышать становилось труднее, ощущение было замечательное. Она была как шерстяные свитера, обнаженная летняя кожа и майки-футболки с ее легким ароматом, в котором смешивались запахи кофе, апельсиновой кожуры и едкого миндального пота от вялых отжиманий на кухонном полу. Иногда она говорила: «Думаю, нам бы надо отсюда съехать и спасти эту семью до того, как они перебьют друг друга». И тогда они, смеясь, распахивали дверь в прачечную, делая вид, что не знают, что там происходит. Они были шпионами. Спасителями. Супергероями.

А может быть, она была другая – усталая, печально и неспешно тянувшая лямку повседневных забот? Случалось так, что ее нельзя было поднять с постели, где она лежала, уставившись на него пустыми глазами.

Он помнил утомленное и печальное выражение ее лица, когда она слушала его рассказ о гадком мальчике из класса. Или о том, как его толкнули на детской площадке. Или о том, как у него украли шапку, на которую он долго копил деньги. Но в целом те детские годы были спокойными и мирными. Конечно, школа и продленка были кошмарными, но в половине шестого, никогда не опаздывая, приходила мама, и они шли с ней домой в их небольшую квартиру на верхнем этаже здания с железной пожарной лестницей, где они коротали вечера на подобранном на улице диванчике с бархатной обивкой, смотрели по телевизору фильмы, которых она не видела, когда была ребенком.

Астра всегда знала, что ей нужно: новая банка краски, чтобы покрасить стены в гостиной, новое жилье, новая влюбленность, новый рецепт, который часто оказывался бесполезным, потому что они забывали в магазине основной компонент для блюда, что хотели приготовить. Такой как дрожжи или кунжутная паста. Черт! Он никогда не видел, чтобы она составляла списки покупок, не слышал, чтоб она строила планы на будущее. Они никогда не путешествовали. Никогда не навещали дедушку. Никогда не ездили к отцу. Они всегда были только вдвоем.

Когда ему было четырнадцать или пятнадцать, их история – ее история – стала понемногу давать слабину. Хьюго начал понимать, что в ней недостает разделов. Отдельные части были отредактированы. Ключевые фразы зачастую не имели смысла. К тому времени, когда мать стала встречаться с Ником, все перевернулось с ног на голову. Если она начинала его бесить, теперь он называл ее Астра. И все же, когда ее что-то расстраивало, она продолжала его обнимать и пыталась объяснить ему, почему она такая, какая есть. «Слишком много для меня информации, Астра!» С тех пор он перестал быть с ней откровенным, говорил с ней все меньше и меньше, но от этого ей хотелось больше знать о его чувствах, и она постоянно спрашивала его, все ли у него «в порядке». Именно тогда у него стали закрадываться подозрения в том, было ли с ним что-то немного не так. Ведь должно же было быть что-то не так, если она постоянно так о нем «беспокоилась». Что же это было такое, о чем она знала? Что в нем было такого, чего она так опасалась?

Потом, как-то днем, он стал рыться в компьютере Астры в поисках рецепта пирога, когда собрал яблоки со столетней яблони, что росла рядом с домом Дорис. Открыв ее ноутбук, он наткнулся на сообщение от отца, где тот писал, почему не может приехать к окончанию сыном школы. Рядом следовал ответ матери: «Ничего страшного. Хьюго поймет». И хотя он знал, что она просила Фридома приехать, а тот отказался, Хьюго дословно сказал матери: «Усек, все путем, мне все по барабану». Но он соврал – ему не было по барабану. Он нашел адрес Фридома в ее учетной записи, а потом просмотрел все имевшие к нему отношение сообщения, которыми они обменивались. Он нашел записи о себе, описания, сделанные матерью и отосланные человеку, которого он не знал, – такие личностные и жалостные, что ему хотелось сгореть со стыда:

Хьюго пошел! Хотя частенько падает. Ты бы видел, какие шишки у него на голове.

Он уже говорит целыми предложениями. Он говорит «А как с етим?» по сотне раз на день. Мне бы надо его для тебя записать.

Хьюго сломал руку, когда упал с турника. Пришлось его усыпить, чтобы вправить. Я жутко перепугалась, подписывая отказ от претензий.

Его временно отстранили от занятий, потому что он в третий раз плюнул на ребенка. Ребенок все время тот же самый. Это, конечно, некрасиво, он это заслужил, но очень переживает.

Я только что прошла мимо, когда он был в ванной. Я не собиралась подглядывать, но, Фридом, у него уже волосы на лобке пробиваются!

И так факт за фактом. Но она никогда его не просила: «Приезжай, пожалуйста, на него взглянуть», не спрашивала: «Почему тебе до него нет дела? Почему ты его не любишь?» И Хьюго решил, что в этом кроется причина того, что она так на него смотрит, – потому что знает, что могла бы сделать больше. Он захлопнул компьютер и оставил сумку с яблоками гнить на столе.

Теперь он не знал, какой она была, какая она теперь и как к ней относиться. Но разве кто-нибудь знает, как надо относиться к собственной матери? Разве кто-то знает, как правильно это делать? И как ты извинишься за то, что молод? За то, что зол? Как скажешь: «Не знаю, почему я тебя осуждаю». Или: «Прости, что предал тебя». Как спросишь: «Скажи мне, в чем твоя вина, а в чем – моя?» Как скажешь матери: «Я женился. У меня есть ребенок. Теперь я уже не твой малыш».

Был еще один вопрос, который теперь не давал ему покоя. Откуда ему было знать, что, вернувшись домой, он не превратится в того мальчика, которым был когда-то? Как ему было остаться тем взрослым человеком, над превращением в которого он так много работал?

Когда они припарковались у въезда в гараж Дорис, он взглянул на верхний этаж дома и увидел, как мать отходит от окна. Он отстегнул Элоизу от ее креслица, взял из машины и пошел за женой по скрипучим ступеням мимо потрескавшихся витражных окон, мимо запылившейся люстры. Вот и она: ждет, стоя в дверях, нервно улыбается, широко раскинув в стороны руки. И когда она обняла Миранду, он сразу понял, что с его матерью все в порядке.

Даже все отлично.

На губах ярко-оранжевая помада, волосы подстрижены и уложены так, что прикрывают часть лица. И одета она по-иному: на ней широкое льняное платье с набивным рисунком в виде крупных черных пальмовых листьев. Раньше он не видел ее ни в чем, кроме джинсов. И косметикой она, насколько он помнил, никогда раньше не пользовалась. Никогда раньше он не отдавал себе отчет в том, что волосы у нее совсем черные. Может быть, она их красит? Нет, он заметил у нее несколько седых прядей на висках.

Квартира изменилась почти до неузнаваемости. Все там теперь было новое и на удивление опрятное. Миранда как медсестра была помешана на чистоте, перед каждой трапезой говорила Хьюго, чтобы помыл руки, а мать его никогда не была чистюлей. Когда он был ребенком, она редко раскладывала по местам его стираные вещи, оставляя их в бельевой корзине, а грязные кастрюли по нескольку дней отмокали в жирной воде. А теперь даже обувь ее была по ранжиру расставлена на полке, аккуратно висели на вешалке кофточки и куртки, на лежавшей на полу ковровой дорожке были видны следы чистки пылесосом. При этом каким-то шестым чувством он ощущал, что дом не был специально убран к их приходу – теперь так здесь было всегда. На кофейном столике стояла бутылка вина, были разложены подарки в праздничных обертках, а рядом – детское креслице из машины, в котором сидела дочка. Его мать держала в руке малюсенькую ножку, обутую в пинетку. Улыбка, игравшая на ее лице, была одновременно знакомой и странной.

Она немного подвинулась и внимательно взглянула на Миранду, отстегивавшую пряжки. Потом женщины сели рядом на кушетку, а Хьюго угнездился в старом кресле Дорис. По какой-то причине его жена еще не доверяла ребенка заботам Астры, несмотря на то что его мать более чем выразительно смотрела на Элоизу.

Они обсуждали поездку и магазин комиксов, он без особого энтузиазма сказал, что теперь работы снова стало больше, поскольку новое поколение опять увлекается комиксами. Миранда рассказала о празднике с подарками, который ей устроили в больнице, и, пока они говорили, Хьюго все больше смущало собственное поведение: он позволял незнакомым людям брать на руки его ребенка до того, как предоставить такую возможность матери.

Астра налила три бокала вина.

– Хьюго, тебе придется выпить мое, – мягко сказала Миранда. – Кормлю грудью, – пояснила она Астре. – И машину надо вести.

– Верно, – ответила та, подняв взгляд вверх, как бы сетуя на собственную бестолковость. – Мне бы надо было сначала тебя спросить.

Хьюго знал, что после таблетки ксанакса ему тоже не стоит пить, но он чувствовал, что беспокойство одолевает его сильнее, чем он думал, потому что был здесь, был дома. Видел ее.

Он поднял бокал.

– Спасибо, Астра, – произнес он, потом слегка изменился в лице. – Спасибо, мама, – поправился Хьюго, хоть и очень тихо.

Пока женщины негромко ворковали, обсуждая ребенка, он придирчиво оглядывал комнату. Здесь все изменилось, кроме кресла, в котором он сидел, и фотографии, которая всегда висела над кушеткой: Дорис с его дедом стоят вместе и виднеются обутые в мокасины ножки его матери. Теперь рядом висел еще один снимок в рамочке, скорее всего, тоже сделанный на полях Небесной Фермы, видимо, тем же фотографом и тем же самым фотоаппаратом. Только на этом фото была одна его мать. На вид ей можно было дать годика два. Голенькая, пухленькая, волосы небрежно острижены совсем коротко. Острижены совсем недавно – оголенная кожа головы белая, беззащитная, ярко блестит, в отличие от по-летнему загоревших рук, ног и кругленького животика. Левая часть лица и лоб над глазом забинтованы, плотная повязка, наложенная под подбородком, закрывает часть рта. От глаз до ключицы кожа покрыта ссадинами, кровоподтеками, на груди сыпь, будто по ней мурашки бегают. Кажется, что она одинокая и неприкаянная, но он знает, что это не так, – там кто-то рядом с ней, кто-то ее снимает вместо того, чтобы взять на руки. При взгляде на эту фотографию ему сразу стало не по себе.

Он повернулся к матери и взглянул на ее ярко-оранжевые губы. Ведь у нее там шрамы, дошло до него. Конечно, шрамы. Они у нее там были всегда. Почему он раньше никогда не обращал на это внимания? Что с ней произошло? И почему она здесь повесила этот снимок? Зачем ей вспоминать об этом каждый раз, когда она заходит в комнату?

– Ничего, если я перепеленаю Элоизу здесь на кушетке? – спросила Миранда Астру.

– Конечно, – ответила та и обратилась к нему: – Хьюго, пока она этим занимается, почему бы нам не пройти на кухню? Ты бы посмотрел, как я там все переделала.

Пол был выложен новой плиткой оливково-зеленого цвета, стены стали белоснежными, а раньше были горчично-желтыми с грязными жирными пятнами. Облупившиеся ящики Дорис исчезли, их место на стенах заняли новые тиковые посудные шкафы и полки.

– Тебе нравится? – спросила Астра.

– Очень симпатично. И кухня вроде как стала просторнее.

Мать достала из холодильника еще одну бутылку красного вина и предложила:

– Давай еще понемногу?.. Я не знаю, как теперь у тебя с этим делом, – добавила она.

– Все нормально. С удовольствием.

Она моргнула, открыла бутылку и налила вина в две черные кружки. Раньше он этих кружек не видел; как оказалось, всю глиняную посуду она сделала сама в том же году. Астра рассказала ему, что несколько жильцов, долгое время снимавших у нее квартиры, переоборудовали гараж Дорис в художественную мастерскую, где вместе работали, установили там печь для обжига и отгородили темную комнату – тот закуток, который так ему нравился, когда он был ребенком.

– А ты еще рисуешь? – В ее вопросе отразилась надежда.

– Да, немного, – ответил он, принижая истинное положение вещей. На самом деле он рисовал тогда, когда было мало работы. У него был свой стол, своя настольная лампа и все остальное, что могло понадобиться. Хозяин магазина ему в этом очень помогал.

Когда он стоял рядом с матерью, его, как в детстве, так и подмывало выложить ей все начистоту. Ему хотелось рассказать о набросках, которые его попросили прислать в компанию «Марвел», и о сценарной раскадровке, которую он делал как свободный художник для одной выходящей на рынок компании электронных игр. И о том, как ему было страшно, когда всего несколько недель назад Миранде в больнице делали кесарево сечение. Но он не знал, с чего начать. Что бы он ни сказал, это лишь усугубит осознание безвозвратности потерянных ими лет.

– Так что, если я правильно понимаю, теперь ты стала еще и художницей? – слегка смущаясь, спросил он.

– Нет, конечно. Я бы так себя называть не стала, – ответила она. – Просто мне нравятся чашки и кружки. Ни на что другое я не претендую.

– Ну ты даешь! – сказал он, досадуя, что и на этот раз слова его прозвучали недостаточно убедительно.

– Да, что правда, то правда. Я такая, – согласилась она. Они чокнулись кружками и выпили.

Какое-то время Астра постукивала пальцами по столешнице, потом остановилась и взглянула на него.

– Нормально будет, если я спрошу, как у тебя теперь дела?

– Конечно. Спрашивай.

Последовала пауза.

– Так как?

– Что как?

– У тебя все в порядке?

Он улыбнулся:

– Да, все путем.

Вновь воцарилось неловкое молчание, но, не дав ему быть непереносимым, Астра подалась вперед и взяла его за руку. Сжала ее с силой. Так, как делала это, когда отводила его в школу, или когда зубной врач рвал ему зуб, или когда они сидели рядом и смотрели кино. Рука ее стала чуть тоньше, а в остальном осталась такой же, какой была.

– Давай я схожу принесу ребенка, – сказал он, слегка отстраняясь. – Ты еще даже толком не подержала ее на руках.

Вернувшись на кухню через несколько минут, он взял свою кружку с вином и оперся о новую столешницу, а тем временем мать, теперь сидевшая за столом, нежно прижала Элоизу к плечу и стала ритмичными движениями гладить ей спинку. Сидеть в таком положении ей было неудобно, она поднялась и немного размялась, покачивая бедрами. Когда малышка устроилась у нее на плече, Астра глубоко вдохнула запах ее покрытой персиковым пушком головки.

– Я знаю, это совершенно избитое выражение, но от нее пахнет семьей.

В кухню вошла Миранда и поблагодарила Астру за подарки – тапочки и лосьон. Услышав ее голос, девочка тут же начала кукситься.

– Кажется, она проголодалась, – извиняющимся голосом произнесла Миранда.

– Конечно-конечно, – сказала Астра, с готовностью передавая ребенка матери, хотя было ясно, что она огорчена тем, что так мало побыла с внучкой.

Когда Элоиза успокоилась на материнской груди, Миранда поинтересовалась у Астры ремонтом кухни. Хьюго не мог понять, нравятся ему изменения или нет. Как это ни казалось наивным, он надеялся найти и мать, и квартиру не изменившимися с тех пор, как видел их в последний раз. Он даже слегка опечалился, оттого что дом его встретил новыми расцветками, новыми запахами и свежей краской. Их визит проходил так, как он того хотел? На что именно он рассчитывал? Он думал что-то доказать Астре, показав ей своего ребенка? А если это так, что из этого получилось?

– Я сейчас вернусь, – сказал он.

Проходя по коридору, он заглянул в спальню матери, а потом в бывшую свою комнату. Теперь это была просто комната для гостей с креслом-качалкой и двуспальной кроватью, накрытой стеганым одеялом.

Когда он вернулся в гостиную и расположился в том же кресле, разговор его родных женщин на кухне был почти не слышен. Он налил себе еще бокал вина и залпом его выпил. После этого откинулся на спинку кресла и снова взглянул на фото матери.

Хьюго проснулся, оттого что Астра теребила его за плечо.

– Пора вставать, соня, – прошептала она и отступила назад, как будто коснулась чего-то горячего.

Теперь ее лицо снова стало совсем знакомым, как прежде озабоченным. Он стер с подбородка струйку слюны, быстро встал и тут же свалился назад, на потертую кожу обивки кресла. Черт, мелькнуло в голове. Ему стало противно от этого ощущения, этого старого ощущения. Полная потеря самоконтроля. Зачем он принял таблетку? С какого перепугу он выпил столько вина? Ему это было нужно как корове седло. Совсем ни к чему, чтобы спустя все это время его видели в таком состоянии.

– Прости, – сказал он, надеясь, что Астра извинится и даст ему возможность прийти в себя так, чтоб никто не заметил, но она этого не сделала.

– С тобой все в порядке? – участливо спросила она.

– Да, да. Все нормально. – Он кивнул и улыбнулся. – Пойдем перекусим. Мне нужно что-то поесть. Я забыл пообедать, – соврал он.

Проходя с ним по коридору, она продолжила говорить:

– Знаешь, Хьюго, я помню, как это с тобой бывало. Мне кажется, ты в последнее время сильно недосыпаешь. Тебе, должно быть, тяжело приходится. До четырех лет ты очень любил поспать.

– Правда?

– Я другого такого соню не встречала. Годами с тобой ночи напролет проводила.

Когда Миранда положила им по большой порции каждого блюда на тарелки, состояние Хьюго улучшилось, он стал себя чувствовать самим собой и твердо решил таким оставаться. Астра вся светилась от счастья, снова взяв на руки ребенка. Хьюго придвинул один из кухонных стульев к ней и, прежде чем поставить стакан, который держал в руках, на стол, отпил большой глоток воды.

– Знаешь, мам, – сказал он, стараясь, чтобы голос не выдавал волнения, – мне кажется, я должен тебе кое-что сказать. Я себя чувствую, как какой-то придурок… Мне надо было бы тебя пригласить, у нас с Мирандой на прошлой неделе была свадьба. Но она прошла, когда здесь был Дом, – запинаясь, скороговоркой закончил он. Ему не хотелось об этом ей говорить, но он чувствовал острую потребность говорить правду. Он устал оттого, что держал мать в неведении. Сказал и провел рукавом по лбу.

– Да я уже в курсе, сынок, – кивнула Астра, потом поднялась, обошла стол и встала рядом с ним.

Одной рукой плотно прижимая Элоизу к плечу, другой она стала ерошить ему волосы. Этот жест был таким сердечным и знакомым, что все оставшееся напряжение, сковывавшее плечи Хьюго, мгновенно улетучилось, тело его обмякло.

– Мне кажется, чудесно, что вы поженились, – продолжала она. – В самом деле. Поздравляю вас двоих. Я вижу, что вы прекрасно подходите друг другу. И когда я об этом узнала, это совсем не задело моих чувств. Вообще-то свадьбы оставляют меня равнодушной… Ты должен об этом помнить, – добавила она. – Вот то, что вы втроем приехали сюда, это замечательно. Мы вот так вашу свадьбу празднуем.

Хьюго мрачно взглянул на Миранду:

– Извини. Я чего-то не догоняю. Это ты ей сказала?

Астра снова обеими руками держала малышку, но от Хьюго не отходила.

– Нет-нет, – опередила она невестку. – Миранда ничего мне не говорила. Перед тем как уехать из города, ко мне пришел на обед Фридом с семьей. Вообще-то теперь мы с ним говорим довольно часто. Он сообщает мне все новости.

– Вы с ним разговариваете? – Хьюго не мог этому поверить. Он ни за что на свете не мог себе представить их вдвоем в одной комнате.

– Да, какое-то время назад мы вроде как снова стали общаться. И теперь часто разговариваем. Никак не могу представить, что у тебя появились братья. С ума сойти от этого можно, правда? Но вместе с тем у меня в последнее время возникает такое чувство, что все становится на свои места. Я рада за твоего отца. Симпатичные мальчуганы, правда ведь?

– Да, симпатичные.

Астра еще раз вдохнула запах головки Элоизы и даже не попыталась скрыть удовольствие.

– Я говорила тебе когда-нибудь, как однажды хотела стащить младенца?

– Что? – с улыбкой переспросила Миранда, присоединившись к разговору.

Покачивая на руках Элоизу, Астра рассказала, что ребенком часто ходила к соседнему с Фермой дому, куда переехала чудесная маленькая семья. Там были мама с папой, девочка примерно одного с ней возраста и недавно родившаяся малышка, причем все они были для Астры такими же странными, как персонажи английского романа. Ей особенно нравилось подглядывать за домом поздними вечерами, когда уже стемнело, а внутри было светло как днем и прекрасно просматривались перемещения всех членов семейства. У малышки, должно быть, крутил животик, потому что мать постоянно ее укачивала.

– Она все ходила и ходила перед окнами гостиной, держа ребенка вот так, – сказала Астра, указав глазами на Элоизу, крепко спавшую у нее на руках. – При этом она пристально вглядывалась в темноту за окном, как будто смотрела прямо на меня, хотя видеть меня она, конечно, не могла. Я жутко завидовала тем детям, потому что у них такая мама. Она была очень красивая, выглядела прямо как с картинки. – Астра снова села за стол. – Вот я и решила, что украду у них ребенка. Это была не самая удачная мысль, но я попыталась убедить сестру малышки стать моей сообщницей. Помню, как сказала ей, что смогу позаботиться о них двоих, что смогу их вырастить. Я и правда в это верила, и это, как мне кажется, позволяет составить представление о том, какой я была в том возрасте.

– И что же случилось потом? – спросил Хьюго.

– Уже не помню, забыла. Ничего особенного. Только вспоминаю, что однажды мы взяли малышку из колыбельки. – Астра оживилась, во время рассказа щеки ее порозовели от удовольствия. – Но потом девочка больше уже не открывала окно, когда я стучала. Видимо, я ее напугала. Мой план провалился.

– Кажется, ты мне об этом никогда не рассказывала, – заметил Хьюго.

– Наверное, не рассказывала. Я только теперь об этом вспомнила, качая Элоизу на руках.

– Я так думаю, мам, это не самый веселый рассказ.

– Да, я с тобой согласна.

Она улыбнулась. В глазах ее стояли слезы и одновременно сияли радостные искорки. И тут Хьюго внезапно осознал, что как человека он ее всегда безумно любил, и теперь ему стало очень жаль, что он позволил себе об этом забыть. Она производила сильное впечатление как женщина, что становилось очевидно, если провести с ней достаточно времени и принять в расчет все, чего ей удалось достичь, и все, что ей довелось пережить. А ведь оставалось еще много другого, о чем он даже не догадывался.

– А теперь, – сказала она, – расскажите мне о вашем новом доме. Я слышала, вы переезжаете. А ты, Миранда, как мне говорили, перешла на новую работу. Извините, что я так много о вас знаю. Бедняга Фридом был очень добр и рассказывал обо всех новостях. Мне не хотелось вам ни в чем мешать, не хотелось вас без нужды беспокоить, пока вы не будете готовы вернуть меня в вашу жизнь. Но, Хьюго, пожалуйста, пойми меня правильно: мне больше не нужны рассказы Фридома. Мне их недостаточно. Я хочу, чтобы ты сам мне все рассказал.

– Да я толком не знаю, о чем тебе рассказать, – ответил он, взглянув ей в глаза.

– Не велика беда, – мягко произнесла она. – Расскажи-ка ты мне сегодня вечером о чем-нибудь одном. О том, что происходит сейчас и что тебя особенно волнует. Давай с этого снова начнем.