Вот уже месяц я живу по неизменно заведенному, рутинному распорядку. Его зацикленная монотонность помогает мне держаться на плаву, раздваиваясь между двумя мирами: одной ногой стою в собственном прошлом, другой пытаюсь нащупать хоть что-то из того, что ждет меня в будущем. По утрам встаю рано, выхожу из своего дома на колесах и варю себе кофе на столике у реки, где иногда устраивались пикники. Потом беру чашку и бреду с ней по тропинке вдоль берега реки к северу, подальше от развала обветшалого Лагеря и заросших сорняками садов Фермы за спиной. Не останавливаюсь, пока не дойду до старого домика Ким, где надеюсь встретить Джастина, мужчину, который там теперь живет в своем саду, – чтобы приветственно помахать ему рукой и перекинуться парой слов, перед тем как повернуть обратно и идти готовить завтрак. То же самое я делаю перед обедом, а потом повторяю перед ужином. Тропинка протопталась, побуревшая трава примята к земле.

Была уже середина сентября, но утро в тот день выдалось теплое. Высоко над головой планировали ястребы, вокруг меня носились юркие воробышки, клевали букашек, выползавших из земли, когда я по ней шагала. Пройдя по тропинке несколько минут, впереди на противоположном берегу реки я заметила какое-то новое бревно, что было странно, – насколько я помнила, деревья могут валиться только по весне, когда вода в речке прибывает, течение ее ускоряется и становится бурным. Продолжая идти, я от удивления не сводила глаз с этого не то полена, не то колоды. Она была черная, мокрая, нижняя ее часть оставалась погруженной в воду.

Рэймонд часто говорил мне, что собирается построить мост на другую сторону речки. Раз или два он даже пытался, но у него для этого не было ни сил, ни опыта, ни возможностей. От его потуг осталось только несколько сгнивших и почерневших свай на берегу рядом с изгородью. Река достигала около шестидесяти футов в ширину, а посредине, в самых глубоких ее местах, течение было сильным круглый год. Еще когда я была подростком и мне казалось, что я самая храбрая, переплывать через речку мне даже в голову не приходило. И когда коряга, на которую я смотрела, стала двигаться, мои походные ботинки так отяжелели, будто их вдруг наполнили свинцом. Я остановилась как вкопанная.

Мой голос, отразившись от ясной воды с рыжеватокирпичным оттенком, прозвучал слабо и хрипло:

– Рэймонд, это ты?

Теперь, стоя ровно напротив того места на другом берегу, я отчетливо увидела, что это он, а вовсе никакое не бревно. Верхняя часть тела, промокшего до нитки, приникла к земле, ноги все еще находились в воде. Он что, свалился в реку? Или решил поплавать? И вообще, как ему удалось перебраться на другой берег?

Беспомощная, я смотрела, как он медленно выбирается из воды. В конце концов ему удалось сесть, поджав под себя ноги и обхватив натруженными руками колени; у него зуб на зуб не попадал от холода или от страха.

– Рэймонд! – крикнула я снова, но никакой реакции не последовало.

Может быть, он не слышал меня из-за шума реки, но, скорее всего, забыл, как его зовут. Недавно он перестал отзываться на свое имя, тем более – как мне казалось – когда звала его я. Со времени моего приезда он вообще меня не узнавал. Вот уже несколько недель он едва смотрел в мою сторону, обходил меня так же плавно и медленно, как вода огибает большой камень: на течении его дня я не вызывала даже слабой ряби. Когда он уходил из своей хижины и копошился в саду, я заходила, чтобы прибрать и простирнуть его исподнее и постель, оставляла ему на столе еду, потом возвращалась забрать посуду, а когда темнело, заглядывала в мутное стекло окна, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Такие вот дела.

Имел ли он представление о том, что я с ним рядом? Его когда-нибудь вообще это интересовало?

На какое-то мгновение мне представилось, что я могу перебраться к нему на другую сторону реки, что могу оставить джинсы и свитер на берегу, что у меня перехватывает дыхание и все внутри сжимается, когда я ныряю в ледяную воду; мне представилось, с каким трудом тащу его за собой, борясь с течением реки, и тут случается беда. Посреди реки, держа друг друга за руки, мы уходим под воду, тонем, река затягивает нас вниз, к темному дну.

Меня передернуло.

Нет. Мне даже касаться его не хотелось.

Я убежала прочь с этого места.

* * *

У Джастина есть небольшая надувная лодка «Зодиак» для рыбной ловли. Я шла по тропинке вровень с ним, а он плыл на лодке вверх по реке, туда, где остался Рэймонд. Как ни странно, я была спокойна. Когда Джастин вытаскивал нос лодки на берег там, где сидел Рэймонд, со мной все было в порядке. Когда Джастин накидывал ему на плечи одеяло, со мной все было в порядке. Когда Рэймонд изо всех сил его ударил, я лишь слегка напряглась, но это быстро прошло. Ведь Рэймонду, что ни говори, уже под девяносто. Когда Джастин встал, взглянул через реку в мою сторону и подал мне сигнал, о котором мы договорились: спуская лодку на воду, одной рукой коснулся уха, – я взяла телефон, причем руки мои не дрожали, как часто бывает. Пока я говорила с диспетчером, разум мой, словно стремясь меня успокоить, витал в облаках. Я пыталась сообразить, какой нынче день недели, понять, где находится Хьюго и рады ли мои внуки возвращению в школу. Надо бы им ближе к вечеру позвонить, решила я. Потом, снова взглянув на Джастина, я подумала, как лучше его отблагодарить за хлопоты – подарить бутылку вина или угостить пирогом? И чуть не рассмеялась, представив себе, что могли бы подумать люди, увидев меня сейчас или узнав, о чем я думаю. Почему, интересно, я с ума не сходила от беспокойства? Почему не выла воем от отчаяния? Почему вела себя так, как будто смотрю кино?

Потому что это Рэймонд, подумала я, отвечая себе самой на эти вопросы.

– Он всегда мне вроде как нравился, – сказал Джастин, когда мы ехали за машиной скорой помощи в его малюсенькой двухместной электрической легковушке.

– Он всем нравится. Никогда в жизни ни о ком не беспокоился, никогда ни за что не отвечал, почему бы ему не быть обаятельным? – сказала я, обратив внимание на несколько дюймов, отделявших его плечо от моего и вспоминая о силе его тела, когда он работал веслами. Хотя больше меня волновало, что впереди ехал Рэймонд, принявший успокоительное и связанный, а за ним следили незнакомцы в масках.

– Когда я свой сад разбивал, он частенько ко мне захаживал, – продолжал Джастин, не отрывая глаз от дороги и сохраняя неизменную дистанцию до бампера скорой помощи.

Я улыбнулась.

– Советы тебе давал, я так понимаю?

Он хмыкнул.

– Да. И очень мне этим помогал. Вырос-то я в городе, поэтому любому совету радовался.

Все руки Джастина от ногтей до коротких рукавов футболки покрывали татуировки. Голова была обрита наголо, густая, почти седая борода спадала на грудь. Я здесь поспрашивала людей и вот что пока выяснила: он приехал сюда лет пять назад после выхода на пенсию, приехал со своей подружкой, но та вскоре захворала. В молодости они были музыкантами, познакомились в одном ансамбле – она была солисткой, как некоторые говорили, особой замкнутой и недружелюбной, а он зарабатывал на жизнь строительством террас, веранд, гаражей и небольших сарайчиков. Никто не мог сказать, были у них дети или нет (я сама не решалась его спросить и ничего не рассказывала ему о Хьюго), и большинство считали, что после ее кончины он не отказался бы снова завести семью, но оставался холостяком. Вот так на тот момент обстояли дела. Людей по соседству прибавлялось. Теперь никому не хотелось оставаться в городах с их раскаленными тротуарами, постоянными эпидемиями и растущей дороговизной жилья. Людям хотелось жить проще. Самим выращивать себе пищу. Знать своих соседей. Многим просто хотелось выйти на свежий воздух и дышать полной грудью, не опасаясь туч мошкары в мае. И за последние несколько проведенных здесь недель я стала подумывать, может быть, и мне хочется того же. Потому что, приехав сюда, я даже не удивилась, что чувствую себя тут совсем как дома.

Я не решалась приезжать в Небесную последние лет тридцать. И теперь, наверное, не решилась бы на это, если бы звонок Клоды не оставил мне никакого выбора.

– Ты все, что у него есть, и ему нужна забота. Настало время тебе что-то сделать, – заявила она мне совершенно безапелляционным тоном.

Да. Но нам всем нужна забота, подумала я и положила трубку. Он не моя проблема. Тем не менее на следующий день я позвонила Хьюго и Миранде, сказала, что мне нужен их небольшой дом на колесах, и впервые сама поехала в горы. Въехав в ворота, я увидела, что старая дорожка к Лагерю совсем заросла молодыми деревцами, и поехала другим путем через сады. Там у реки я заметила что-то вроде шалаша – раньше его не было.

Услышав звук двигателя, Рэймонд вышел из шаткой хибары и стал кричать, обвиняя меня в том, что я туристка и незаконно въехала в частные владения. Поначалу я обиделась, потому что, конечно, все эти годы делала то же самое, чем в свое время занималась Дорис, – оплачивала все счета Небесной и каждый месяц неизменно переводила деньги на счет Фермы, которая, по сути дела, раскинулась на моей земле. Но позже, когда я пыталась понять, почему Рэймонд хочет меня прогнать, до меня стала доходить далеко не шуточная серьезность ситуации. Он сильно облысел, по бокам головы волосы свисали длинными нечесаными патлами, подбородок и верхняя часть груди были скрыты кустистой бородой, костлявые руки покрывали подтеки грязи и буроватые пятна, как у картошки сорта Рассет Бербанк, – он был именно таким, каким мне его описала Клода: худой, усохший, с невнятной речью и бегающим взглядом мутных глаз. Складывалось впечатление, что он сильно недоедал. В то время, когда я была девочкой, своего рода образ не давал мне заснуть – я чувствовала себя ответственной за то, чтобы он оставался жив. Как будто, если я его не накормлю, если не услежу за каждым его движением, он умрет и оставит меня одну. Теперь, видимо, я оказалась близка к такому состоянию. Прошло всего пятьдесят с небольшим лет, чтобы мое предчувствие сбылось.

Я медленно и аккуратно объехала Рэймонда и припарковалась между теплицей и его халупой. Стало ясно: на какое-то время мне придется задержаться в Небесной, пока не соображу, как с ним поступить.

С тех пор каждый день я занималась своими новыми делами, лишь иногда нарушая их рутинное течение, когда ездила в город на жадно жравшем бензин старом грузовичке. В этих случаях я клала свой игральный кубик в углубление на приборной панели, открывала окна, включала радио и слушала первую попавшуюся передачу, смотрела на дачные участки с домами, понастроенными вдоль недавно заасфальтированной дороги. Козы, свиньи, клетки для кроликов, огороды. Я притормаживала, приглядываясь к людям, выгуливавшим на обочинах своих колли и пиренейских горных собак. А когда приезжала в Ланн, люди со мной здоровались. Меня там уже знали. Можно даже сказать, что завела там знакомых. И Джастин тоже стал вроде как другом. Уже несколько раз я приглашала его пропустить по стаканчику перед ужином. В Небесной у реки есть небольшой помост с двумя стульями, повернутыми в сторону запада, где можно посидеть и поболтать о том о сем. Впервые увидев эти стулья, я удивилась, что Рэймонд их там установил, так долго прожив в одиночестве. Мне стало интересно, о чьем визите он мог подумать: Глории? Дорис? А может быть, он меня себе воображал?

Какое-то время я ехала спокойно, потом, после того как Джастин свернул к районной больнице, заметила, что он украдкой на меня поглядывает.

– Тебе чего? – поинтересовалась я. Мелькнула мысль, что он, может быть, решил, что я с ним иногда флиртую.

– Мне жаль, что ты попала в такую передрягу. Тебе, должно быть, нелегко, – сказал он значительно серьезнее и рассудительнее, чем мне бы хотелось.

– Ох… – Я прикусила верхнюю губу. – Пожалуйста, не надо меня жалеть. Не очень-то я и расстроилась.

– Нет? – он пристально на меня посмотрел.

– Нет, – уверенно ответила я.

Потому что так оно и было. В тот момент я знала только то, что все наконец изменилось именно так, как я и предполагала. Потому что Рэймонд никогда больше снова не станет Рэймондом. Для этого было слишком поздно. Теперь он не сможет меня любить так, как я всегда надеялась, что он меня полюбит, и с этим ничего не поделаешь. Потому что теперь я могу себе сказать, что это в прошлом. Потому что теперь в каком-то смысле будущее казалось мне ярче, чем оно было долгие, долгие годы.

Неделю спустя после того, как Рэймонд обустроился в своей комнате, мне позвонили утром из дома престарелых.

– Вы можете приехать? – спросил управляющий таким деловым тоном, что дальше некуда. – Прошлой ночью нам пришлось снова переселить вашего отца. Нужно распаковать его вещи.

– О-о, – отозвалась я, поскольку не собиралась и не хотела ехать туда на этой неделе. Никакого желания не было.

– К сожалению, – продолжал управляющий, – ваш отец не привыкает к обстановке так успешно, как мы надеялись. Он постоянно вламывается в комнаты других людей и ищет выход. Мы опасаемся, что, если его немедленно не перевести в охраняемое крыло здания, он сможет отсюда уйти, – заключил он, и я ему поверила. Вот почему возвращаться туда так тяжело. Последние шестьдесят лет жизни Рэймонд привык все больше ковыряться в земле на свежем воздухе, а теперь я приговорила его к тому, чтобы он провел оставшиеся дни жизни в помещении. История столь же трагична, как рассказ о касатке, обреченной жить в бассейне.

– Хорошо, я приеду утром, но позже, – пообещала я.

По приезде я обрадовалась, увидев Ким, работавшую медсестрой в доме престарелых.

– Надо же, как здорово! – воскликнула я, когда в первый раз приехала туда навестить Рэймонда и увидела ее за стойкой регистратуры. Ее густые волосы, ставшие еще светлее от пробивавшейся седины, были подстрижены до уровня подбородка. Она почти не изменилась – симпатичная с добрым, внушающим доверие лицом.

– Я бы так не сказала, – хмыкнув, ответила Ким. – Городок-то, Астра, у нас небольшой.

– Но ты же вроде как переехала? Мне казалось, твоя семья уехала отсюда. А теперь ты вернулась!

Оказалось, что все было совсем не так, но, как ни старалась, я не могла вспомнить, откуда узнала эту историю. На самом деле мать Кимми бросила ее отца и переехала с двумя дочерями в небольшую квартиру над универмагом в Ланне, где их жизнь существенно изменилась. Ким ходила в городе в школу, потом уехала на несколько лет учиться в университете, после чего вернулась домой.

– Все думают, что имеет значение, где ты живешь, что чем больше ты переезжаешь, тем становишься успешнее, – сказала она мне, когда мы снова встретились. – Но я поняла, что на самом деле гораздо важнее, с кем ты живешь, – прибавила она и продолжила рассказ о семье: муже и четверых ребятишках. – Вот где теперь мой дом, – закончила Кимми. – И я рада, что ты тоже вернулась.

– Что – правда? – удивилась я.

– Конечно. Приходи-ка ты к нам вечерком на ужин, только не откладывай.

Ким отвела меня в кабинет дежурного врача, где мы вместе просмотрели повышенные расценки за новую комнату Рэймонда, и я подписала кое-какие документы о новом прописанном ему лекарстве.

Потом, когда Ким открыла дверь в новую комнату Рэймонда, мы увидели, что он, ссутулившись, стоит перед зарешеченным окном, почти голый, только вокруг талии у него был обернут старый спальный мешок. Ноги не были ничем прикрыты, на голенях даже волосы не росли.

– Мы не можем добиться, чтобы он носил свою одежду, и это еще одна проблема, – пояснила Ким, постукивая накрашенными ярко-розовым лаком ногтями по дверному косяку.

Я рассмеялась, хотя выглядела от этого сущей дурой.

– Да, это может даже показаться забавным, – сказала Ким. – Но, Астра, некоторые его соседи жаловались, когда к ним приходили посетители. Так что попытайся, пожалуйста, убедить отца, чтобы он хотя бы штаны надевал.

– Конечно, сделаю, что смогу, – ответила я, понимая, что делать ничего не буду, потому что он и не подумает ко мне прислушаться.

После того как Ким ушла, я неторопливо ходила по комнате, раскладывая немногочисленные вещи Рэймонда по полкам и ящикам, пока он спал; подбородок свесился на голую грудь, ребра выпирали над небольшим, округлым животом. С тех пор как я приехала в Небесную, он прилично прибавил в весе, где-то, пожалуй, фунтов пять, а то и десять; как-то глупо на этом зацикливаться, если принять во внимание все остальное, но я гордилась, что вернула ему то, что условно можно было бы назвать здоровьем.

Я порылась в сумке и нашла пакетик со светящимися в темноте пластмассовыми звездочками, которые купила в магазине по дороге. Надорвала пакетик зубами, скинула туфли и неловко забралась на матрас. Большим пальцем прилепила к звездочкам с обратной стороны кусочки липучки, потом приклеила их к потолку, как делала это в спальне Хьюго, когда он был малышом. Мне было недосуг копировать на потолке расположение Большой Медведицы или пояса Ориона, как когда-то, – крепила звездочки беспорядочно, как придется. Ничего страшного не случится, если Рэймонд решит ломать себе голову над этими новыми созвездиями на небе.

Спустившись вниз, я заметила, что он на меня смотрит.

– Привет, Рэймонд, – сказала я, стремясь узнать о том, чего не знала. – Это я, Астра. – Мне пришлось заставить себя подойти к нему ближе. Я вспомнила картину, привидевшуюся мне за неделю до этого, – как мы держимся под водой друг за друга. Хотя мне было страшно до него дотронуться, в воображении я заставила себя его коснуться. – Ты знаешь, кто я такая? – спросила я, присев на корточки у его коленей.

Голова его чуть склонилась, и я взяла его безвольно висевшую руку. Мозоли у него на ладонях теперь стали чуть мягче.

– Не бери в голову, – сказала я, отпустив руку. – Ты мне тоже чужой.

В следующую субботу я пригласила Джастина после ужина выпить по бокалу вина. Перед его приходом разожгла костер и достала жуткий пирог, который сварганила на газовой плитке. Пирог явно не удался, но это обстоятельство, как мне казалось, Джастина не должно было смутить. Когда мы как-нибудь снова с ним встретимся и у меня будет под рукой приличная плита, я испеку ему другой пирог.

Сидя рядом с Джастином на стульях Рэймонда, я не могла не вспомнить, как в прошлом чувствовала себя рядом с другими мужчинами. Как это могло напрягать. Многие годы мне отчаянно хотелось ублажить каждого, но это выматывало до изнурения. А с Джастином все было иначе. Когда я просила, он просто сидел и рассказывал, как провел день. Говорил о телефонном разговоре с братом, пересказывал сюжет фильма, который смотрел прошлым вечером. Может быть, эта легкость объяснялась тем, что мы постарели. Может, так было оттого, что в прошлом у него была жена и была целая жизнь. Что ему оставалось от меня хотеть?

В голове мелькнула мысль о мобильнике в фургоне, обо всех сообщениях, которые Хьюго оставил мне на ответчике за несколько последних недель и на которые я не ответила. Вспомнились и забавные видео, присланные внучкой Элоизой. Хьюго винил меня в том, что я ему не отвечаю, и это было вполне заслуженно. На его текстовые сообщения я отвечаю односложно, чтобы его не волновать, чтоб не думал, что я померла. Просто не могу заставить себя говорить с ним или объяснять, почему до сих пор не вернулась домой в Ванкувер. Завтра, думала я. Завтра позвоню и все ему расскажу.

– Ты ездила сегодня к Рэймонду? – спросил Джастин, снова наполнив бокалы и поставив бутылку с остатками вина себе в ноги.

– Да, я с ним сегодня обедала.

– А ты рассказала ему о своих планах?

– Нет, – пробурчала я. – Струсила.

– Но ты все еще хочешь ему рассказать?

– Думаю, да. Просто теперь, мне кажется, я стала беспокоиться из-за того, что причины для этого не те.

– А какие причины те?

– Позволение. Благословение.

– Так какие причины не те?

Я улыбнулась и вскинула брови.

– Вывести его из себя, – ответила я.

Так это и было. У меня до сих пор стоит перед глазами этот образ: я – скала, а он – река. Мне всегда хотелось только одного – вызвать легкую рябь в его жизни, хоть на миг привлечь его внимание. И отчасти поэтому я хотела воплотить свои планы в жизнь. Поэтому я решила здесь остаться. Мне хотелось самой вызвать шторм. Я сама хотела превратиться в бурю. Я стремилась вызвать на воде рябь, которая стала бы волнами, даже если бы он никогда этого не заметил. Я хотела солнца.

– Ты считаешь, что это ребячество? – спросила я.

– Может быть. Твой отец стар, Астра. Скорее всего, он вообще не поймет, о чем ты толкуешь, не говоря уже о том, чтобы вывести его из себя. – Джастин отпил вина из бокала и аккуратно сжал его между ладоней больших рук. – Но, знаешь, я прекрасно понимаю, что с тобой творится.

– Как ты можешь это понимать? – резковато спросила я.

Откуда ни возьмись нахлынула печаль, возникло предчувствие, что от любых его слов настроение мое только ухудшится.

Он провел пальцами по бороде.

– Я в жизни потерял много людей, – сказал он. – Слишком много. Но одну вещь я знаю наверняка. Хочешь, скажу, какую?

Я одновременно хотела и не хотела, чтобы он продолжал, но мое затянувшееся молчание позволило ему продолжить.

– Я понял, что гораздо тяжелее терять людей, которые всегда тебе что-то недодавали, чем тех, кто был готов отдать тебе все, что имел, – сказал он.

Да, ты совсем не дурак, подумала я, а сердце беспокойно забилось в два раза быстрее обычного. Но я не сказала, что его слова напрочь вывели меня из равновесия. Наоборот, я пристально смотрела на воду, смотрела на растущие вдали деревья и все в себя вбирала.

Теперь, проведя почти четыре недели в своей новой комнате, Рэймонд начал к ней привыкать. Хотя, точнее было бы сказать, что он перестал бороться против своей новой жизни в четырех стенах. Он надевал свою одежду, когда его просили, не искал больше выход, почти все время проводил в постели. Я навещала его раз или два в неделю и обычно заставала спящим. Переставляла его кресло от окна, где оно обычно стояло, к кровати и сидела там с ним рядом. Сегодня я не забыла взять из машины заветный игральный кубик и принесла его с собой. Покрутила на колене: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10. Я чувствую эти цифры на ощупь, по гравировке на металле; их расположение я запомнила много лет назад. Закрыла глаза, и тут подал голос Рэймонд.

– Он мой, отдай мне его! – крикнул он, указав на мою руку.

Я подняла кубик, но ему не дала.

– Этот? – смущенно спросила я.

Мне пришлось ненадолго вернуться в прошлое и спросить себя: разве я украла у него этот кубик? Я вспомнила, что однажды дочка Клоды позаимствовала его у меня на какое-то время. Но нет, он точно был мой. Его дал мне Рэймонд. Он сказал, что кубик принадлежал Глории. И он же объяснил, как им пользоваться.

– Он был у моей матери. Я всюду его искал, – продолжил он; первый взрыв гнева прошел, и Рэймонд говорил тоном побежденного.

– Он был у твоей матери? – спросила я, медленно выговаривая каждое слово, чтобы эта новая истина обрела отчетливые очертания.

– Да. Конечно, у моей. А как еще он мог мне достаться? Ты ее знала? Это она тебе его дала?

На глаза Рэймонда навернулись слезы, кожа вокруг глаз была мягкой, цвета мятой сливы. За окном нависали темные, тяжелые тучи. Дождик начал чертить по стеклу мокрые полоски. Чувство было такое, как будто кресло мое и земля подо мной потекли водой и я стала тонуть. А как же быть с моей мамой? Если то, что он сказал, правда, что же мне от нее осталось?

– Нет, извини. Я твою маму на знала. Какая она была? – спросила я, изо всех сил стараясь сохранить спокойствие, сосредоточив все внимание на том, чтобы голова оставалась над поверхностью воды.

– Она была сильная. Вот какая, – мрачно проговорил Рэймонд. – А еще упрямая. И голос у нее был красивый. Трудно мне теперь вспоминать.

– Ох, как бы мне хотелось, чтоб у тебя был ее снимок, – сказала я. – Когда ты ее видел в последний раз?

– Я еще маленький был, когда она ушла. Лет пять или шесть. И оставила мне этот кубик. Она хотела, чтобы он был у меня. – Он вновь указал на мою руку.

– Неужели? – сказала я и удивилась сама себе, передав ему кубик. И тут же и кресло, и земля подо мной вновь стали твердыми, я распрямилась и вздохнула полной грудью.

Он долго сидел неподвижно, закрыв глаза и прижав кубик к сердцу.

– С тобой все в порядке? – спросила я, придя в себя. – Ты не заснул?

Теперь Рэймонд смотрел на меня.

– Уверен, она уже умерла, – сказал он. – Уверен, что больше ее не увижу. Но так жизнь устроена. Мы лишь малюсенькие частички в этой Вселенной. Материя и только. Лучше здесь не пытаться из мухи делать слона. Но почему ты о ней заговорила? Ты что, знала ее? – Он снова оживился, продолжая сжимать кубик в кулаке. Цеплялся за него так, будто это спасательный плот в океане. Да, это он дал мне кубик. Он позволил мне все это время держать его у себя.

– Нет, я ее не знала. Но хотела бы знать, – сказала я, и внезапно это стало абсолютной истиной, хотя до этого мгновения я ни разу в жизни не думала о своей бабушке. Рэймонд воплощал философию жизни в настоящем настолько полно, что ребенком я была убеждена: у него вообще не было прошлого.

– Моя дочка Астра такая же, как она, – сказал он, озарившись внутренним светом, и я спросила себя, не ошиблась ли я в чем-то. Может быть, с ним все в порядке? Может быть, это я утратила представление о реальности? – Она независима, – прибавил он. – Умна. Она лучше, чем я. Ты когда-нибудь встречалась с моей дочерью?

– Нет, – еле выдохнула я, наклонилась к Рэймонду и взяла его свободную руку. Теперь мне было легко его касаться. И в эту секунду я решила, что не буду ему ничего говорить о том, что я сделала в Небесной; пусть она живет в нем так, как он себе ее представляет. Потому что как Рэймонд уже больше не Рэймонд, так и Небесная уже совсем не такая, какой была. Если вообще была какой-то.

Последние три недели я была очень занята. Прежде всего надо было снова расчистить проезд и замостить его на подъеме, чтобы легче было ехать по снегу. После этого экскаватор снес прогнившую избушку, ту, в которой умерла мама и где я жила все те годы, а остатки вывезли грузовики вместе с бараком, школьным автобусом, трейлером и годами копившимся мусором. Потом я сказала, чтоб спилили березы, росшие вдоль обрыва утеса, и накололи дров. Их я велела сложить в новый металлический сарай, который сама собрала из готового набора частей. Даже знак внизу у дороги сняла. Теперь вместо Лагеря снова раскинулась поляна. На ней ничего нет, она больше, чем была раньше, залита светом, и с нее открывается вид на долину внизу. А точно посредине выкопана яма под фундамент дома, который я собираюсь построить. Завтра утром должен прийти подрядчик со строителями, которые начнут монтировать опалубку. Дом будет небольшим, но с отдельной комнатой для Хьюго с семейством, чтобы они могли приехать летом или в зимние месяцы, если захотят. Я строю дом, собираясь прожить в нем остаток жизни, на могиле всего того, что было здесь раньше: Дорис, Глории, Клоды, Рэймонда. Моего детства. На твердой земле. Потому что это и составляет суть того, что делаем мы все, разве не так? Мы не просто материя. Мы не какие-то там долбаные звездочки в космосе. Мы как одна человеческая жизнь, наложенная поверх жизненных ран и трагедий других людей.

Рэймонд, смотревший на меня очень пристально, нахмурил брови.

– Извини, – спросил он, – ты сказала, что знаешь мою дочь?

– Да, – на этот раз ответила я. – На самом деле я хорошо ее знаю. Очень близко.

– Вот это здорово. Она нечасто сюда наведывается, но я не против. Я уже получил от нее гораздо больше, чем заслужил. Эта девочка ничем мне не обязана. Я всегда – с того самого дня, когда она родилась, делал все так, чтобы она никогда ничего не была мне должна.

– Ничего? – спросила я, уже не в состоянии сдерживать рыдания.

– Это правда, Астра, – ответил он, отвернувшись к окну. – Ничего.

Ох, стареющее мое сердце, подумала я. Потому что так оно и было, разве я не права? Вот чего ждали мы оба. Ему надо было достаточно смягчиться, чтобы любить меня, а мне стать настолько открытой, чтобы позволить этому случиться.

Я долго оставалась с отцом, может быть, несколько часов, пока он крепко не заснул. Когда дыхание его стало неспешным и ровным, я тихонько распрямила его пальцы и взяла десятигранный кубик, прислушиваясь к шуму дождя. Хотя это заняло какое-то время, в итоге я сформулировала свой последний вопрос. Поднесла кубик к губам, прошептала слова и бросила его на кровать. Потом очень аккуратно подняла и положила на астрологическую книгу отца точно в том же положении, в каком он остановился на одеяле. Ответ на мой вопрос был совсем рядом, умоляя меня понять, насколько он мне нужен, но я встала со стула и отвернулась.