Я часто собирала с берегов Тенгелиё
пылающие розы, которые там растут.
Или смотрела, как серебряные лучи бледной Лунной Девы
мерцают над снежными холмами Лапландии[48].
– ЖАНЕТТА ФИЛИППС, 1811 г.
За окном уже брезжит утро, но я слишком обеспокоен, чтобы спать. Хожу в избе по кругу и думаю, что мне делать.
Бывают мгновения, когда я уверен, что Пестун не придет. Он уже опаздывает, хотя знает, что еды не хватит надолго. Однако тут же следом я думаю, что он, конечно же, придет, наверняка уже к вечеру постучит в хижину. Ну а если его поймали за мое укрывательство? Если они подвесили старика на какой-нибудь скотобойне на мясной крюк и выпытывают из него информацию? Возможно, и Аава в опасности?
Временами я готов в спешке отправиться к ней через кайру и тут же думаю, что надо собрать свои небольшие пожитки и пойти на восток, на ферму, навеки прочь отсюда. Потом застываю на нарах, лежа часами.
Пора оставить колебания. Составлю план и буду придерживаться его, даже если небо упадет мне на голову. Выполню его, даже если буду испытывать голод, усталость, страх или депрессию, или все вместе взятое. Только так можно выжить.
Запишу план. Оборотная сторона письма может послужить документальным договором между моим телом и разумом. Беру из гостевой книги карандаш и начинаю писать.
План выживания ОФИЦИАЛЬНЫЙ
1. Экономить еду так, чтобы ее хватило на завтра. Пытаться ловить рыбу и собирать еду. Прекратить соблюдать все предосторожности вне дома.
2. Спать как можно больше, постоянно пить воду.
3. Смеяться три раза в светлое время и два раза в темноте. Даже через силу.
4. Ждать Пестуна еще два дня. Тогда это будет 399-й день моей жизни (предположительно). Если к этому времени он не придет, упаковать одеяло в рюкзак, позавтракать (если будет чем) и уйти.
Прочитал свои правила. Кажется, хорошо. Подмахну в конце еще подпись и дату. У меня есть план, в нем мой путь. Больше не нужно метаться.
Прижму письмо гвоздем между бревнами. По нему смогу уточнить, что делать, если одолеет слабость. Набрасываю одеяло на плечи и собираюсь отправиться в дровяник, когда решаю вернуться к правилам и добавить еще один пункт.
5. Прости и выясни ситуацию.
В избе я всегда сидел около дверей на деревянной кушетке, которая стала для меня местом наблюдения за жизнью Аавы и бабули. Близость к двери давала возможность легко проскользнуть в комнату Аавы или во двор.
Аава побежала наверх, чтобы сменить рыбацкую одежду на более легкую, бабушка гремела в кухонной каморке. Я смотрел на вытянувшийся рядом с печкой старинный зеленый деревянный сундук с цветами, на картину с изображенными на ней срезанными цветами. Старые фотографии вставлены в металлические рамки, по углам которых украшения в виде розы. Цветы были повсюду. Аналогичные розовые цветы, которые я получил от незнакомцев.
Аава влетела в комнату, запыхавшись от прыжков по лестнице, которые прогрохотали на весь дом. Она порхнула мимо меня, посмотрела в глаза, делая знак, что заметила, и направилась к столу. Спросила у бабули, как маленькая девочка, когда будет еда. Бабушка пробормотала что-то о дозревании картошки и соусе. Думаю, что сегодня приготовили оленину. В следующий раз, значит, снова будет рыба. В качестве гарнира – выращенный на своем огороде картофель «пуйкула» с высоким содержанием крахмала. Каждый раз – мучнистая, прилипающая к нёбу картошка. Рядом с кастрюлей неизменно стояли банки с консервированными в уксусе свеклой и огурцами, которые предлагались всегда, но зачем менять хорошо работающий вариант.
Вилки бренчали по тарелкам, нож резал картошку. За столом никто не разговаривал. Это напомнило мне о доме, его немоте, где нужно было есть быстро, чтобы настроение не успело упасть ниже нуля, прежде чем опустеет блюдо. Бабушка не отрывала взгляда от своей тарелки, ее челюстные мускулы перемалывали картофель и жаркое из оленины, рот причмокивал. Сидящая вблизи окна Аава, как обычно, смотрела на улицу. На окнах занавески с красочными, крупными цветами. Такими же.
Я слегка кашлянул.
– Что означает эта цветочная фантазия, в каждом месте эти красные цветы? – задал я вопрос, чтобы нарушить молчание. Челюсти бабули остановились. Она взглянула на меня исподлобья. Аава тут же бросилась на помощь.
– Это роза Тенгелиё. Наш собственный цветок, традиции и все с этим связанное.
Бабушка продолжила свою трапезу.
– А, понятно. Я тоже получил их.
– Как так получил? – заинтересовалась Аава.
– Они были на лобовом стекле машины.
– Так у тебя здесь есть поклонница, какая-нибудь фифочка! – заволновалась Аава.
– Я не знаю.
Бабушка поднялась из-за стола, скрылась в кухонном уголке, звякнула посудой, выпила воды и заглянула в дровяную печку, хотя там не было даже огня.
Аава развлекалась тем, что угадывала, кто прислал цветы. Возможно, это была какая-то старая вдова, которой захотелось мяса помоложе.
– А если это Алийна, женщина Ристо? У нее крутая репутация.
– Не надо, – попросил я, потому что видел, как забеспокоилась бабуля. Она кашлянула в своем углу, а потом спросила:
– Сколько ты получил?
– Две.
– И за какой срок?
– Когда-то весной первую, а вторую – недавно.
– Любовь никуда не девается, – пошутила Аава.
Бабушка не вмешивалась в болтовню Аавы, не приказывала ей замолчать, хотя я надеялся на это. Она кружилась в своем углу, ходила туда-сюда, повторяя ой-ёй. Аава заметила это и затихла.
– Ты сохранил эти розы? – спросила бабушка.
– По крайней мере, вторая все еще в машине. Могу сходить за ней.
В передней я впихнул ноги в сандалии Аавы, подбежал к машине, открыл бардачок. Недавно полученная роза лежала на документах техосмотра. Порылся еще, нашел и первую. Ее лепестки сильно измялись, но все же можно было опознать цветок. Примчался назад в дом и протянул цветы бабушке.
Она смотрела на них долго, вертела в руках и снова вздыхала.
– Вдоль, поперек и навеки на острие, – пробормотала старуха.
– Что это значит? – резко спросила Аава. Ответ бабушки задерживался. Аава наращивала обороты. Это всегда происходило быстро. – Что ты имеешь в виду, бабуля, расскажи!
– А это уже хуже, – сказала бабуля, как бы себе.
– Что?
Короткими шажками бабушка пошаркала на кухню. Налила из ведра воды в кофейник и поставила его на нагревательную подставку. Наконец она остановилась, оперлась руками на кухонный стол и перевела взгляд на меня.
– Третью тебе не получить.
Аава рассвирепела, потребовала от бабули немедленно, не задерживаясь, рассказать, что это значит.
– Вот именно, – прошипела бабушка, заставив тем самым Ааву успокоиться и сесть на стул.
Бабушка принялась рассказывать с обширными отступлениями. Начала издалека, с тех времен в Финляндии, когда лагеря для военнопленных были только что аннулированы и страна зализывала свои раны. Она рассказала о господах, которые пришли тогда к порогам с разрешением на строительство и зазывали мужиков на работу. Никто из устроителей плотины не слушал, когда местные жители спрашивали их о лососе. Ну а как будет с сигом, если вода будет перекрыта? Исчезнут ли пороги, высохнут ли тони, окажутся ли камни для ловли рыбы сачком на береговом склоне?
– Недовольство переросло в бунт, и тогда появились эти розы. Эти цветы… – сказала бабушка, подняв перед нами потрепанные розы. – В них сила.
– Что за чертовщина, бабуля… Ты путаешь, – беспокойно засмеялась Аава.
Бабуля бросила на нее ядовитый взгляд, но все же продолжила. Она рассказала о диверсиях на стройплощадках, драках, митингах и приговоре за убийство хозяина порога, из-за чего мужик сбежал аж в Мичиган.
– Потом господа начали пропадать по ночам. Когда полиция спрашивала об этом, мужики отвечали только, что это лес забрал.
– Все пересказывают это, – сказал я.
– Да. Оттуда это идет. Это было неспокойное время. Но река Тенгелиё сохранилась, – сказала бабушка и подошла к окну. Она посмотрела на пожелтевшие поля с сухой травой, а может, и дальше. – Затем наступил сорок восьмой год.
– Что тогда было? – спросила Аава. Старушка хмыкнула со смехом.
– Разве ты, Аава, никогда не задумывалась, почему у нас есть леса, а у остальных – кустарники и пустоши на месте выруб ленного леса?
– Разве это не благодаря Кекконену? Он поддержал сохранение этого края в неизменном виде, повернув умонастроения лесного начальства.
Бабушка загадочно улыбнулась.
– Тебя в школе так учили?
– Да, и всех остальных. Спасибо Кекконену за все.
– Ну, не за все, однако. Хотя, конечно, и за это надо благодарить, – сказала бабушка, тряхнула цветком и продолжила свой рассказ. – Они называли это лесоводством, хотя леса вырубали для нужд промышленности. Горные ландшафты безжалостно уничтожали, выворачивая наизнанку. Но мужики застопорили эти работы.
– Как? – спросила Аава.
– Ну так, как и раньше, – сказала бабуля и пристально посмотрела на цветок. Потом она отнесла пакет с хлебом в шкаф, как будто сейчас это было для нее наиважнейшим делом, передвинула растение на подоконнике, походила взад-вперед, словно пыталась что-то сказать, но не могла вспомнить слов. Наконец плюхнулась на свой табурет в кухонном уголке перед плитой и затихла.
Аава встала из-за стола, обошла избу, остановилась посреди длинного лоскутного ковра и прошипела:
– Эти чертовы придурки.
Цвета умерли. Над Тенгелиё ночью клубится туман, который не рассеивается даже днем. Березы сбросили листья, обнажив голые ветки. Иней скрадывает зелень елей и стволы сосен. Серое, все серое, кроме ворона над Тенгелиё. Он черный, но черный – вовсе не цвет, а темнота.
Я снова отправляюсь проводником Аарно. Отцу совсем не нравятся мои поездки. Чувствую, что он догадывается, но сдается, когда я бросаю на стол часть зарплаты. Он смог купить плуг, который переворачивает землю так красиво, что не решаешься ступать на поле вечером, поскольку стоит только любоваться следом плуга.
Теперь поля в порядке, отец отправляется собирать оленей и ловить осеннюю рыбу для дома. Я никуда не могу провести Аарно, потому что в лесах сейчас у всех полно дел.
Мама видит из окна черную машину.
– Этот бесноватый будет, наверное, всю зиму ездить, – говорит она, предполагая, что это связано с лесозаготовками. – Или это господин из речного хозяйства. В церкви говорили, что пороги будут обмерять снова.
Отец рычит с нар, что это из речного хозяйства. В устье реки Кемийоки уже перекрыто все основное течение.
– Конечно, они как безумные с этой жаждой денег.
Отец и мать не догадываются, что мое письмо поедет в машине. Я беру ведро для скота и выскальзываю во двор якобы кормить кур. За сараем ныряю в лес и оттуда бегу к камню.
Аарно пишет, что встретимся в Раануярви. Он заберет меня оттуда. Отведу его в хижину, подальше от оленеводов с их заботами. Низ живота щекочет. Скучаю по его запаху. Хочу пробовать языком соль его кожи. У меня для него новости, но расскажу их только после того, как он размякнет на мне. Понятия не имею, что он скажет.
Снег крадется на лобовое стекло машины, Аарно включает дворник. Он сильно шумит. Аарно раздумывает, не ляжет ли снег на незамерзшую землю.
– Будут трудности с транспортировкой бревен без твердого основания.
– Отвези меня на твою рабочую площадку. К местам лесозаготовок.
– Там не на что смотреть.
– Я хочу. Свози меня.
– Ну, посмотрим завтра, может, на одну из концессий Наарманкайра, или же, в принципе, район работ Палойоки нам почти по пути.
– Давай заедем сейчас.
– Ну, поедем, тогда поедем. Думаю, смогу справиться с тем, чтобы еще это время подождать тебя, – говорит Аарно, берет меня за руку и сжимает ее.
Дорога сужается и в конце концов превращается в тропу для телег. Аарно становится тем нуднее, чем больше возбуждается. Это говорит лесной господин, рассказывает об обновлении леса, пожогах, планах вырубки, кубометрах и процентах выхода.
Я не понимаю ничего.
Тропа заканчивается одновременно с лесом. Я выхожу из машины и иду к вырубкам. Перед нами возвышается небольшой холм. Поднимаюсь к вершине.
Оттуда открывается конец света. Вижу упавшие стволы, обгоревший сухостой, толстые пни, тонкие пни и камни с обожженным мхом. Вся гора искорежена. Окружающая местность полностью безжизненна. Смотрю вниз на равнину и не вижу, где снова начинается лес. На необозримых пространствах лишь разрушение и смерть.
– Зачем? – спрашиваю Аарно.
– Есть много веских причин. Эти леса были слишком старые, их требовалось обновить. Земля будет выжжена летом, чтобы семена нового леса смогли лучше прилипнуть и прорасти. Кроме рациональности в отношении леса, это отвечает также интересам страны.
Иду к нижнему склону, касаюсь черного сухостоя, уголь которого пачкает кончик пальца. Тошнота приходит без предупреждения, как прилив, и заполняет глаза слезами. Кислый, вонючий желудочный сок вытекает из носа. Сжимаюсь, прислонившись к черному стволу. Он пачкает мою шерстяную кофту. Аарно, хромая, приближается ко мне.
– Дорогая, что случилось? – спрашивает он запыхавшись.
– Иди отсюда, – кричу я и машу в воздух. Кулак попадает Аарно в бедро. Аарно отступает к дороге и спрашивает оттуда, может ли он чем-нибудь помочь.
Когда приступ проходит, вытираю слезы. Чувствую легкость. Смотрю на полупереваренные ошметки картошки и сига у корня сухого дерева. Сгустки валяются на обожженном лишайнике, как сперма Аарно на его покрытом седыми волосами животе. Разумнее было бы разбрызгать ее на это.
Поднимаюсь. Аарно идет по дороге, разводит руками и пытается придумать, что сказать. Прохожу мимо него.
– Поедем, – говорю я и сажусь в машину, хлопнув дверью.
В машине Аарно сожалеет, что привез меня сюда. Он объясняет, что иногда обычному человеку может быть ужасно сложно разобраться в лесоводстве.
– Вырубки и пожоги напоминают лесной пожар, который является совершенно естественной частью жизненного цикла наших лесов. Хотя, конечно, правда и в том, что наша развивающаяся молодая страна нуждается в сырье для промышленности.
– Ты смеешь, сатана, навязывать здесь еще свои мысли!
Аарно замолкает. Он возвращается к большой дороге в сторону Рованиеми. Я смотрю в боковое окно и кусаю губу, чтобы не заплакать. Там нет ничего естественного. Это поля сражений, безбрежные кладбища, Ихантала летом сорок четвертого года. Отец рассказывал об этом.
– Отвези меня домой, – прошу я.
– Не поехать ли нам лучше туда, к озеру Маранен? – восклицает он с испуганным видом.
– Мы никогда туда не поедем, – произношу я, отводя взгляд в сторону, прежде чем глаза успеют наполниться слезами. За окном мелькает лес.
Аарно останавливает машину на перекрестке Раануярви. Он сидит за рулем, как поганый гриб, и не встает, чтобы открыть мне дверь. Надулся, поскольку не успел вскочить на меня, хотя так был уверен в этом.
– Как в дальнейшем? – спрашивает Аарно, глядя на меня. Он ужасно красивый, хотя такой старый и ненормальный. – Встретимся ли мы еще?
– Я жду от тебя ребенка, – выпаливаю я ему, хватая рюкзак из-под ног и выпрыгивая из машины. – Но я не буду долго ждать, черт возьми! – Хлопнув дверью, бегу в лес.
Слышу, как открывается дверь машины. Аарно кричит мне вслед. Лишь ускоряюсь, сосны шумят. Он меня не получит.
– Сбавь! ты убьешь нас! – кричал я сквозь шум двигателя Ааве. После разговора с бабушкой она стремглав помчалась к своей машине. Я метнулся вслед с обувью в руках и едва успел сесть, как раз перед тем, как она начала выезжать на шоссе задним ходом.
– Черт возьми, я с него шкуру сниму! – бушевала Аава. Щебень барабанил по днищу, на поворотах машина вылетала за пределы дороги. Я сжал ручку двери и попытался успокоиться.
– Мы умрем, Аава. Потише.
– Здесь умрет кто-то совсем другой.
После нескольких длинных прямых прогонов и безрассудно изогнутого перекрестка я начал догадываться, куда мы едем, но не понимал почему. Наконец Аава затормозила во дворе Пестуна так, что щебень гирляндой разлетелся на иссушенную летом землю.
Пестун точил топор, сидя на открытом крыльце. Он отложил свои инструменты, вытер руки о штаны, тряхнул волосами и сделал несколько шагов навстречу. Аава выскочила из машины, побежала к нему и начала орать.
– Чертовы свиньи! Вы жалкие ублюдки!
Она подошла к Пестуну вплотную, подняла руку, словно хотела ударить, и выпалила суть дела.
– Как вы смеете угрожать из-за одной собаки, прости господи!
Пестун поднял руки и медленно попятился, словно опешивший юнец хаски, которого тренировала альфа-самка стаи.
– Мне известны ваши игры с розами. Знай, что, если вы прикоснетесь к Саму, я убью вас голыми руками! – выкрикнула Аава и побежала назад к машине.
Все произошло так быстро, что я не успел ничего, кроме как выйти и встать рядом с машиной. Взглянул на Пестуна – он казался растерянным и грустным, развел руками, словно пытаясь что-то сказать, но не нашел слов. Да у него и не было времени, потому что мы снова были на дороге.
Аава колотила по рулю.
– Разве это не прекрасное место? Разве это не великолепные окрестности? Из-за одной собаки. Подумай!
Я согласился и успокоился. Может быть, это ничего и не значило, однако не стоило ехать так, чтобы шины отрывались от дороги на каждом повороте, но Аава не слушала. Она была порогом в половодье, который не спрашивает направления. Она гремела и бушевала, но, когда мы въехали во двор зеленого дома и машина остановилась, мгновенно стихла. Взглянула через лобовое стекло на стену сарая, а потом на меня. В глазах была паника.
– Саломо, – произнесла она и снова помчалась, как убегающий олень, вприпрыжку через двор, влетела на крыльцо и захлопнула за собой дверь. Я вылез из машины, покружился на месте, словно ища потерянную шапку. Наконец медленно пошел за ней следом. Сорока летала над лугом, шмель жужжал на последнем одуванчике лета, росшем у крыльца. Есть же все-таки еще в мире какой-то порядок.
Нашел Ааву в ее комнате. Она сидела на кровати с побледневшим лицом. Ящик комода был выдвинут. Из него торчали пластиковые соломинки, окатанные камушки, афиша кумира с фотографией молодого Джонни Деппа. Аава посмотрела на меня со слезами на глазах и подняла с колен прозрачный полиэтиленовый пакет с тремя высушенными розами. Она прошептала:
– Цветы Саломо.
Втыкаю штыковую лопату в основание ели Арвиити и слышу шорох ветвей.
– Извини, – говорю я и снова ударяю. Под толстым слоем мха с торфом раскрывается гладкий, красноватый гравий, на поверхности которого сантиметровый промерзший слой. – Прошу прощения, что я была такая тупица. Я только очень хотела увидеть город.
Я сделала ошибку. Ошибки надо исправлять. Ребенок от такого мужчины, ниже этого упасть невозможно. Если бы отец узнал, он бы выбросил меня на дорогу и убил себя. И не зря.
Достаю из кармана перчатку. Украла ее из машины Аарно. Это блестящая коричневая новая кожаная перчатка, настоящая перчатка господ. Теперь Аарно ищет ее там, сердится, куда ее затолкал. Пусть купит новые, богач.
– Мне перчатка нужна больше. И тебе. Вам.
Ветви тяжело вздыхают. Дерево низко наклоняется, и я пугаюсь, что верхушка сломается.
– Не надо, – прошу я дерево. – Я исправлю это. Поверь мне. Я подставлю живот Сонни для удара копытом или схожу к бабке в деревню Вяюстяйя. Она умеет изгонять паразитов.
Кладу перчатку на корень. Приношу с берега два гладких красивых камня.
Опускаю их на дно ямки и сверху на них перчатку. Покрываю перчатку хвоей и сеном, а затем забрасываю землей. Разравниваю ямку, сметаю землю тонкими веточками и пристраиваю сверху толстый слой мха, чтобы никто не узнал о моем тайнике.
Все знают о моем тайнике. Им же я принесла это.
В доме тревожно, напряжение не прошло даже к ночи, хотя пора было спать. Небо черное, как смоль, и даже полная луна не видна. На первом этаже бабушка гремела кастрюлями, дергала задвижку дымохода, хлопотала всю ночь. Аава проплакала свою подушку до мокроты. Он лежала у меня на груди и крутила засохшую розу перед глазами.
– Саломо подарил мне их в то последнее лето. Он сказал, что цветы – это наш вечный секрет. Это волшебные цветы, с помощью которых можно путешествовать в удивительные места в поисках потерянного сокровища, говорил он. Однако если это раскроется, магия исчезнет, – сказала Аава. – Он знал, что когда-нибудь и я узнаю, – продолжила она и снова залилась слезами.
Я гладил ее по голове, пытаясь успокоить.
– Что плохого сделал Саломо? Самый дорогой дядя в мире, – всхлипнула она.
День был ужасный, но здесь нам было хорошо. Я был для нее плечом, на которое она могла опереться и положить свою голову, когда было трудно.
– Ты должен прекратить это, – прошептала она.
– Что?
Она подняла голову и посмотрела на меня красными глазами.
– Поиски собаки. Прекратить немедленно и сказать всем, что Нанока нужно застрелить.
– Не могу закончить.
– Можешь. Держись подальше от леса, уезжай отсюда и не возвращайся.
Я выкатился из-под Аавы и сел на край кровати.
– Я обещал Тронду и Матти. Себе. Зима приближается. Инуитские собаки вновь приручаются. Он вернется к человеку.
– Ты веришь этим россказням!
– Разве у меня есть что-то другое?
– Да! Я.
Аава встала с кровати. Покружилась вокруг и распахнула окно. Холодный воздух начал стелиться по полу. Мгновенье она смотрела в темноту, затем, обернувшись, сказала решительно:
– Обещай мне, что закончишь.
– Но я не могу.
– Саму, я прошу.
Я ничего не ответил. Добавить было нечего. Лег на спину, глядя в потолок. Для Аавы это было, вероятно, слишком.
– Тогда пока. На этом все. Уноси ноги.
– Аава, не надо.
– Ты был хорошей терапией летом, но знаешь, сейчас осень.
– Послушай… это…
– Краснощекий снова не может вымолвить ни слова.
– Не начинай…
– Вот так маленькие мальчики заикаются. Давай, выметайся отсюда, – взревела Аава, подняла с пола мой анорак, скомкала его и выбросила сквозь приоткрытую дверь на лестницу. Куртка раскрылась в воздухе и бесшумно опустилась на ступеньки.
Рованиеми, 6 ноября 1948 года
Дорогая Айла, все ли у тебя нормально? Искал тебя в лесу много часов. На следующий день отправил машину на перекресток, и водитель сказал, что твой велосипед исчез. На основании этого осмелился думать, что ты добралась до дома.
Твое известие потрясло меня так, что я не мог спать. Честно говоря, я в слезах из-за этого много дней. С одной стороны, это так красиво и естественно. Ребенок – высшая степень любви между мужчиной и женщиной. Одного этого достаточно для слез. И потом ты говоришь, что собираешься уничтожить его самым ужасным способом. Это сломало меня.
Скажи, что это неправда. Скажи, что ты сказала это только в порыве гнева.
Отчасти я понимаю твои чувства. Я был слишком неосторожен и поэтому заставил тебя стыдиться. Стыдно это и мне, но не обо мне сейчас речь.
Помню, какие прекраснейшие мгновения лета связаны с тобой, я радовался, что в жизни еще осталось хорошее и для меня. И каждый раз, когда в конце этих мгновений мы расставались, мое сердце болело. Думал, что будет со мной, если это закончится. Где я снова найду свет? Внезапно я оказался в ситуации, когда боюсь потерять двоих вместо одного.
Это слишком, Айла. Я не могу этого вынести.
Надеюсь, что когда-нибудь ты сможешь понять мои действия и что я в конце концов смогу довести до твоего сведения, какую работу я выполняю для нас, для нашей страны. Надеюсь также, что ты не будешь жить в том заблуждении, что я радостно иду по безлесной земле. Нет, я человек кайры. Мне требовалось стать более жестким для выполнения огромной задачи. Понимаешь ли ты, что нам нужны лесозаготовки? Нашей нации нужна древесина. Лесу, отчизне, нам всем требуется новое начало, и его дают нам эти работы в наших глухих лесных краях. Мы должны поставить эту страну на ноги. Нам, наконец, следует освободиться от ига русаков.
Когда я пишу свои строчки на бумаге, Маранен отдыхает под прозрачным льдом, словно мертвый. Для меня больше не кричит пронзительно гоголь, не поют маленькие сосенки. Хотя я тоскую в связи со скорым приходом зимы, именно сейчас мне кажется, что маленькое озерцо – единственная стабильная вещь в моей жизни. У меня больше нет дома, есть только дом-кулисы и слившиеся с серым, ожесточенные люди в его укрытии. Все прошло, а теперь, вероятно, и ты. Я опустился на дно бушующего моря жизни, откуда трудно подняться. Я не хочу тонуть, но если мне что-то и нужно, то это ты.
Ты как-то сказала, что злоба и страсть живут как соседи. То же самое я могу сказать о горе и страсти. Мне так хотелось показать тебе Маранен. У него много общего с твоим тайным местом. Я хотел бы опустить твое белое тело на мою шкуру и смотреть, как огонь разыгрывает пантомиму теней и света на твоей коже. Не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь понять, как много ты для меня значишь. Надеюсь, что смогу еще раз показать это тебе.
Рованиеми, 5 декабря 1948 года
Моя Айла,
день укорачивается быстро, мое солнце совсем погасло. В этом году полярная ночь будет для меня чернее, чем когда-либо.
Работы в ваших тундрах и этой зимой не продвинутся так, как ожидалось. У нас не хватает мужчин. Почему-то ваши хуторяне не успевают работать на благо отчизны, хотя мы надеялись на помощь местной рабочей силы. Я был уверен, что придут мужчины из Туртола, но и они решили остаться дома.
При такой нехватке рабочих рук двое мужчин исчезли на второй неделе работ, не сказав ни слова. Даже зарплату не получили, так спешили.
Был и печальный смертельный случай, о котором, очевидно, слышала и ты. Что могло так утомить человека сразу же, в начале зимы. Ветеран, патриот, который всегда с таким энтузиазмом относился к работам по восстановлению. Так мы все думали. Меня быстро назначили новым начальником, но это сложно, потому что все лучшие усердно трудятся по концессионным соглашениям на территории Северной Финляндии.
Это, конечно, наименьшая из моих печалей. Думаю о тебе и маленьком так сильно, что боюсь потерять хватку. Скажи, что вас еще двое. Напиши мне, прошу. Ругай меня, втаптывай в землю словами, но скажи, что ты не решилась на это крайнее действие. Мы совершили грех, за который сейчас расплачиваемся. Не ухудшай ситуацию совершением преступления. Нашей стране нужны дети. Ты знаешь, что многие женщины умерли от рук этих шарлатанов.
Я хотел бы компенсировать тебе все. Скажи мне, как я могу это сделать. Может, приедешь сюда хотя бы на один день? Могу послать человека за тобой, да и ходят же эти омнибусы. Я мог бы отвезти тебя в Похьянхови на ужин, чтобы мы смогли обсудить дела спокойно. Был бы счастлив заплатить тебе за твое время такую же зарплату, как за сопровождение в походах.
Составляю список своих печалей на пустой странице гостевой книги. Идет дождь, капли барабанят по крыше, ветер атакует деревья.
Упорядочиваю объекты моих горестей в порядке важности. Список немного облегчит положение, поскольку тогда не нужно горевать по всем поводам одновременно, а можно либо сосредоточиться на самых важных, либо грустить по порядку. Номер один в списке – Аава, и это место намереваюсь оставить за ней, хотя наши отношения в состоянии неуверенности, которая размером с Эверест.
На втором месте в моем списке – Нанок, и это притом что бывают дни, когда мне хотелось бы протянуть его веткой по боку. Как бы ни старался, я не могу избавиться от мысли, что все произошедшее – отчасти его вина. Этот демон прогрыз люк трейлера и сбежал. Скитался, разбойничал и убивал, заманил и меня за собой, и вот теперь я здесь. Тем не менее он на втором месте из всего того лучшего, что когда-либо случалось со мной.
Третье место достается матери, несмотря ни на что. У нее нет, в конце концов, никакой вины, кроме брака с отцом, союза, в котором, вероятно, никогда не было никакого другого объединяющего фактора, кроме пульсирующего кусочка плоти. Затем и он исчез, и между ними не осталось ничего, кроме пустоты. Лицо матери вытянулось и застыло в каком-то опущенном положении. Отец начал издавать звуки, как животное. Стонал при пробуждении, охал при подъеме, ухал, отправляясь в туалет, гримасничал и покашливал за кофейной чашкой, словно его тело боролось с трудностями.
На четвертом месте в списке мой названый отец – каюр Матти и на пятом – Санна. Такие хорошие люди. Насколько сильно они обеспокоены? Может, уже звонили домой? Ну а в полицию? Может, скоро загудит вертолет, пролетая над плоскими макушками сопок, скользнет по поверхности озера и заберет мальчика домой? Подумать только, если он доберется до этого ущелья, в глубине которого озеро с двойным дном. Я услышу шум лопастей винта, выбегу на берег, размахивая одеялом, они заметят меня, подберут на борт, и я расскажу им все, что знаю об этой безумной местности.
Но как они догадаются искать меня здесь? Матти и Санна думают, что я преследую собаку. За это они меня поддразнивали.
Если вертолет или Матти, или кто-то еще и найдет что-либо, так это мою брошенную машину. Там они и сосредоточат свои поиски.
На шестом месте – Кемппайнен. Спасибо ему за сладкий смех.
Места с седьмого по девятое достаются Пете, Сюзан и Сисси. Такие классные питомцы. Десятое место – плохое, надо обдумать точно, поэтому я прерываю записи и встаю, чтобы добавить дров в печку.
За десятое место будут бороться Джеймс с отцом. Джеймс – ездовая собака Матти, колеса саней, тянет как сумасшедший и ест дерьмо во время отдыха. Неограниченные количества собачьего дерьма – своего, чужого, чьего угодно. Матти пытался устранить привычку, добавляя в еду мясо, витамины, проводя дополнительные курсы глистогонного лечения, запрещая словами, но Джимми продолжил свое хобби. Ему, видимо, просто нравится вкус дерьма.
Появляется мысль, что я практически не скучаю по отцу. Очень мало он когда-либо давал для этого поводов. Я должен вернуться к тем далеким проблескам детских воспоминаний, в правдоподобие которых начинаю терять веру. Может, папа никогда не рыбачил со мной, пожалуй, никогда не хвалил за роскошного окуня или за то, что я очистил весь двор от снега после метели до того, как он пришел с работы.
Я всегда думал, что маленьким играл с машинкой, сидя у него на руках, но на самом деле ничего не помню об этом. Таких фотографий не было. Может, он уже тогда был человеческим обломком, проглоченным шахтой. Может, он никогда не говорил ничего хорошего. Может, с его стороны всегда было только игнорирование и недооценка. К примеру, когда Йони ударил меня по голове пластиковой лопаткой и я с плачем пришел домой, отец, сидя на диване и не отводя взгляда от телевизора, подытожил, почему не дал сдачи.
Распределение мест между Джеймсом и отцом придется отложить до следующего раза. Также я должен обдумать, как быть с Лого. Я не знал его, вероятно, его никто не знал, но он мог быть моим лучшим и единственным другом детства. Однако мне не хватило мужества сблизиться, потому что это привело бы к проблемам. Попал бы вместе с Лого в центр внимания.
Всегда чувствовал, что Лого не растяпа. Казалось, что он легко справлялся с учебой, спокойно выполнял задания, не паниковал и не боялся. Он как бы жил в безопасном мире книг по биологии и истории и не зацикливался, если на уроке от какой-нибудь бестолочи получал резинкой по щеке.
Я должен был осмелиться. Мы могли бы поговорить о многом. Он мог стать хорошим парнем, ведь он знал Балто. Только достаточно хорошо осведомленные люди знают собаку – лидера заключительного этапа Великой гонки милосердия.
Смотрю в окно. Дождь хлещет по двору, черная ель с ловушкой напоминает ссутулившегося великана. Замечаю, что ловушка перевернута. Она держит в своих железных когтях серого крота. Наконец-то.
– Вити, у нас добыча! – радостно кричу под нары. Без каких-либо предосторожностей бегу под дождь прояснять ситуацию. Буроголовая гаичка висит, пойманная в петлю за шею, точное попадание. Ей не потребовалось мучиться из-за моего проекта, она просто умерла, и значит, не так много я просил. Вынимаю птичку. Кажется, что она еще теплая в моей руке. Кладу ее в карман и заряжаю ловушку снова. Приманка не требуется, потому что кусочек хлеба – на прежнем месте в крепежном устройстве.
Бегу в избу.
– Вити, иди смотреть, что мы поймали! – воплю я, хотя знаю, что она не выйдет, когда орут. Лег на бок на нары. Раскачиваю птичку за ножку и восхищаюсь ее совершенством. Перышки похожи на мягкий мех, ножки такие хрупкие, что выражение «птичья кость» приобретает совершенно новые грани. Трудно представить, что такой комочек выдерживает морозную зиму. Как она не замерзает? Глажу птичку по голове, касаюсь ее крошечного клюва, веки полуопущены, ледяной глаз словно смотрит прямо на меня.
– Не волнуйся, малышка, спаслась от холода. Пригодишься Вити. Знаешь, мне кажется, что она похудела. Есть ли у нее настоящая еда, когда нигде не видно даже кротов?
Жду. Лежу неподвижно, держа птичку пальцами, а голод разрастается в тишине. К счастью, это больше не продлится долго. Завтра я покину эту хижину.
Вити не слышно. Где она теперь слоняется, когда стоило бы, наконец, прийти в гости? Проходит час или полчаса, время изменило свою сущность, я больше не знаю, как оно движется. Часы все еще идут стабильно, но время скачет и замедляется. Иногда оно останавливается на месте, но день все равно сменяется вечером.
Держу гаичку в руке. Птичка уже окоченела. Спазмы сводят желудок.
Встаю, сажусь за стол, кладу птичку на спину и раскрываю ногтями грудь. Под перьями видна капля красноватого мяса. Беру нож в руку, осторожно надрезаю грудину сбоку и отделяю филе лезвием. Кладу кусочек на картонную тарелку и проделываю ту же процедуру с другой стороны.
– Думаю, ты не возражаешь, если мы разделим это? – кричу под нары. Посыпаю сверху крупной морской солью и подношу кусочек к глазам. Медленно кладу мясо на свой покрытый слюной язык, сдвигаю к зубам и кусаю.
Опять иду через двор с очередной охапкой дров. Такое чувство, что я неделями только и делала, что таскала дрова в печь. Сапог скрипит, березы покрыты густым инеем, и небо – сплошная холодная синева. Неужели эти морозы никогда не кончатся?
Я одна дома с Лаури и Эенокки. Отец все дни отсутствует. Он перестал вздыхать в избе и все время куда-то уходит. Мне кажется, что у него спутался календарь. Летом он раскачивался, а зимой, когда следовало бы лежа коротать темное время, скачет как ненормальный. Слишком большие заботы могут запутать голову.
Он говорит, что валит бревна в конце участка, и действительно иногда привозит на Сонни груз во двор. Временами, однако, отправляется с Сонни совсем в другую сторону и возвращается только вечером. Когда спрашиваю, где был, он отвечает, что просто ездил.
– Если каждый день понемногу ездить на лошади, она не заболеет, – отвечает он и хлопает рукавицами.
У нас и новые заботы. Господа планируют плотину для Каараннеса. У нас в деревне полно злых мужиков. Руки идут в ход, как ветряные мельницы, когда они рассказывают отцу, что видели. Они спрашивают, закончится ли это когда-нибудь, или так у нас отберут все. Я слышала, что они говорят о розах. «Навеки на острие мерзавца», – взревел однажды Эркка Люлюмаа на нашем крыльце, когда выносил картофельные очистки овцам.
Мама в Мелтосъярви. Она ходит по деревням и собирает подписи для устройства школы. Говорит, что сейчас наступило такое время в мире, что Лаури и Эенокки должны попасть в настоящую школу, в которой есть настоящий учитель. Отец сначала был против, но после того, как мама однажды рявкнула на него, замолчал. Мама сказала, что если наши леса и воды так хорошо годятся, то надо получить что-то хорошее взамен. Когда она наберет в список сотню имен, отнесет его в церковь. Отец обещал свозить ее на Сонни, но мама ответила, что и сама умеет управлять лошадью.
Бросаю дрова перед печью. Слышу шум. Черная машина снова проезжает по дороге. Аарно не сдается. В течение месяца он писал по два раза в неделю. Сначала совсем потерял голову, почему я не сообщила ему о беременности раньше и почему убежала таким образом. Не отвечала ему ничего, поскольку мама учила, что, если не можешь сказать что-то хорошее, разумнее промолчать. Затем он начал выпрашивать и скулить, а когда я и на это не ответила, его письма стали черными, как дверца печки-каменки.
Он сожалеет. Он хотел бы исправить все и надеется, хотя знает, что не способен на это. Расстраивается, что он такой старый и на такой работе, что не годится мне. Он просит жалости, как побитая дворняга, и поэтому я ненавижу его все больше.
Это вовсе даже не значимый человек, а жалкий бедняжка, которому дано слишком много власти, и он плачет в подушку, когда свеча в избе задувается.
Это большой ребенок, которому требуется титька в рот, чтобы успокоиться. Пусть тянет соски своей жены, чертов козел. Вероятно, у бабки еще болтаются какие-нибудь кожаные мешки.
Конечно, я и на этот раз схожу за письмом и прочитаю его. Решаю, что вначале проеду на лыжах и сниму ловушку, чтобы сгоряча не порвать проволоку и не сломать изгородь. И только потом вскарабкаюсь на камень.
На камне замечаю, что письмо на этот раз в коричневом конверте. Вероятно, белые конверты закончились. Подходит замечательно. Белый – цвет мечтаний, облачно-пушистые и легкие снежинки, которые тихо кружатся в безветрие. Коричневый – цвет земли и дерьма. Все между нами стало грязным.
Распечатываю письмо уже в лесу. Сосредотачиваюсь, поскольку уже сильно разгорячилась. Объехала все ловушки. На болоте опять попалась белая куропатка, вторую унесла лиса. Наконец прохожу на лыжах эту домашнюю петлю по пустоши, которая ведет к камню, и оттуда на дорогу. По ней водитель черной автомашины всегда привозит письма. Уколом палки снега не пробьешь[49] – настолько точно проинструктировал Аарно. Стоило бы ответить ему один раз и написать, что пора закончить, но я не могу заставить себя. Да даже и не хочу. Приятно, что он страдает.
Начинаю читать письмо. Вижу, что он опять старался над ним долго.
Рованиеми, 12 декабря 1948 года
Моя дорогая Айла,
нашей печи-голландке это письмо нравится больше, чем мне. Начинал письмо вновь и вновь и бросал в огонь. Собирался написать тебе о расколовшейся ясности, которую только странствующий по кайре может найти в своих походах. Хотел написать о кумже и лососях, белых ночах, но знаю, что ты, лесная дева, знаешь об этом уже все. Хотел написать тебе что-нибудь красивое и великолепное, но в себе я могу найти только черноту. Во мне живет великая тоска и печаль по тому, что я никогда не получил. Разве есть что-нибудь более печальное?
Чем дольше живу, тем становлюсь все увереннее в том, что непрерывность жизни является ее единственной целью. Причина существовать, родиться, жить и в конечном итоге превратиться в землю. Книги, картины, рабочие свершения не имеют в действительности никакого смысла, когда биологические факторы выходят на первый план.
Долго воображал, что тексты и картины составляют смысл моей жизни, но они – пустота, самообман. Так же, как старая, пышно-ветвистая сосна на краю вырубки, мужчина должен сеять семена новой жизни.
Я не смог этого. Тоскую по сертификату преемственности, что не умру полностью, хотя мое тело когда-нибудь похоронят. Ида не смогла родить мне ребенка. Это наичернейший уголок в моей душе. Даже эта вой на, которая взяла от нас все, не ощущается так же.
Мужики на лесозаготовках при виде меня снимают шапки, опускают свои пилы на снег и кланяются. Они счастливы, если им удается пожать руку большого господина. Они благодарят меня за то, что я дал им работу и, на радость их вечеров, еще и мои рассказы. А я смотрю на их непослушных мальчиков и завидую. Отдал бы свое жилье, книги и одежду, если бы мог быть как они: растить новое поколение на место тех мальчиков, которые с честью полегли на полях сражений.
Айла, я отдал бы за собственного ребенка все, что угодно. Мог бы оставить свой дом и работу, прекратить писательскую деятельность и выставить себя на посмешище людям. Отдал бы все, лишь бы мой ребенок мог жить и расти. Айла, пожалуйста, не делай малышу плохого.
Засовываю письмо за пазуху, поднимаю рукавицы с сугроба и еду на лыжах домой.
Вешаю куропатку в сарае на гвоздь, набираю охапку дров на завтра и коротких поленьев на вечер. Выпекаю в печи пресный хлеб и отвариваю картошку, чтобы отцу оставалось только сесть за стол, когда вернется из леса.
Затем залезаю в каморку на чердаке, прихватив бумагу и ручку. На этот раз я ему отвечу. Пишу, что нам нужно встретиться, поскольку у меня к нему важное дело.
Шаги поднимают в воздух ковер желтых листьев. Я искал Нанока с самого утра, как сумасшедший, действительно сумасшедший. Звонил Ааве, нажимал десятки раз на значок зеленой трубки, повторяя в уме заученные наизусть слова примирения, но она не отвечала. Отправлял тщательно обдуманные сообщения, спрашивая, можем ли мы увидеться и поговорить.
Как будто ветру выстукивал свои слова. Наша история закончилась, я осознал это. Но она не могла закончиться, тут же думал вслед. Однако на этом, пожалуй, было все.
У меня только один выбор. Поэтому это вовсе и не выбор. Какая глупая поговорка. Требовалось поймать собаку, пристегнуть любым способом карабин ремня к металлическому кольцу на ошейнике. Если бы я только смог поймать его, протащил бы по деревням и прокричал в дома, что здесь он теперь, увезу его и уеду сам, сообщите номер счета, компенсирую расходы по вашим оленям. У каждой попавшейся мне навстречу бабушки, глазеющей детворы и у болтающегося на углу паба пьяницы я попросил бы прощения за причиненные беспокойства и неудобства, связанные с моим присутствием. А если бы кто-то ударил, я подставил бы другую щеку, как страдающий Христос, и поблагодарил бы. Привел бы к ним собаку и доказал, что я, в конце концов, каюр, который держит свое слово.
Все бы выяснилось. Я пришел бы к пронзительно зеленому дому, встал под окно каморки верхнего этажа, как побитый и униженный, и сказал: пойдем со мной, уедем в тундру. Оставим это больное место.
Однако сейчас я бросился вперед по сосновому лесу. Услышал неистовое тявканье лайки. Прогремел выстрел. Охотничий сезон был в полном разгаре, и все же я не мог привыкнуть к этому. С каждым залпом сердце подкатывало к горлу. Не пойман ли он.
Я увеличил скорость, пыхтел в гору, мчался вниз. А если он выбежит к лайке и покажется одному из охотников? Он же получит из дробовика в бок.
Я шел вперед без направления и конечной точки, но знал, что Нанок был где-то здесь. Он никогда не согласился бы уйти из этого леса.
Зазвонил телефон. Странный номер.
– Саму.
– Правда? Когда?
– Отлично, приеду сразу же.
– Может, пройдет час.
Бежал по болотам и склонам, под большими деревьями, по колышущемуся морю листвы, натирая в сапогах пальцы. Какая-то женщина, собиравшая бруснику, видела Нанока. Он вышел посмотреть на нее, казался ручным, совсем не боялся, хотел познакомиться, вилял хвостом. Знал это! – крикнул я радостно и снова сосредоточился на дыхании. Приближалась зима, и встроенный в пса код активировался. Наследственность вынуждала его прийти к человеку.
Эта мысль сделала мои шаги всемогущими. Они хрустели по вереску, сгребали мох со скалы, рисовали узоры на прибрежном песке у ручья. Я подбежал к машине, тяжело дыша, сел за руль, вытащил из кармана телефон и набрал потными пальцами сообщение:
Привет, какая-то женщина видела Нанока, он был вполне ручной. Дело решится, потом поговорим. С
В телефоне осталась только одна палочка зарядки. Я сунул его в нагрудный карман, чтобы согреть. Выдержал бы он некоторое время, чтобы я смог отправить Ааве радостные вести.
Я выжимал из «Хайлакса» насколько хватало смелости, снова промчался по дороге, отсыпанной гравием, заехал на шоссе, шмыгнул на другую небольшую дорогу, мне не нужно было гадать на перекрестках, потому что проезжал там и раньше. Где я только уже не был.
Нашел место, склон горы в конце тропы, гладь озера по левую руку, оттуда менее километра до следующего водораздела. Нигде не мог найти звонившую, хотя она обещала подождать. Не видел и ее машину, только один след поворота от колес. Может, она устала ждать. Попытался перезвонить. Звонок прозвучал, но женщина не ответила. Я покружился на склоне, не увидел никаких признаков присутствия ни женщины, ни собаки.
Опять обман?
Сколько раз я отправлялся в путь, полный надежд, а потом был сильно разочарован. Наверное, я плохо обучаюсь, маленький глупец. Даже собака быстрее бы научилась, что не стоит воодушевляться, если не получаешь награды. Собаки не мечтают и не планируют. У них в душе нет такого беспокойства, заставляющего бежать. Они просто плывут во времени. Вот почему они мудрее людей.
Я не знал, куда идти и что делать, поэтому сел на кочку и стал ждать. Солнце склонилось низко к горизонту, но еще грело на склоне. Запищал телефон, я торопливо откопал его из переднего кармана анорака. Неужели она смягчилась?
Сообщение было от мамы.
Привет, Самуэль. Приедешь домой на День отца? Пока. Мама
Я смотрел на экран. Слезы навернулись на глаза. Ждал ответное сообщение из палаты на верхнем этаже, а приветствия пришли из-под земли.
Мысленно видел мать, печатавшую сообщение в тихом темном доме, по одному знаку поочередно. Что-то в этом есть, когда стареешь, приходится сидеть в темноте.
Должно быть, она писала сообщение долго. Писала, читала, удаляла снова и снова. Решила отложить все нежности, спрятать тоску и уныние, оставить только дело, потому что так было легче для всех. Не обязывало бы меня приезжать. Поэтому короткая фраза, только вопрос, казалась самым эмоциональным сообщением. Скрыв свою тоску, она показала, насколько я важен для нее.
Я хотел ответить маме, что у птенца под свитером грусть, что я тоже теперь один и без любви, что крылья меня еще не поднимают, но такое писать нельзя. Пришлось бы уничтожить телефон и сделать трюк с исчезновением, иначе мама и отец начали бы поддерживать связь.
Они получили бы сигнал к действию. Были бы тайно счастливы, что, в конце концов, они все еще нужны. Они спрашивали бы, ел ли я. Сказали бы, что приедут. Отец попросил для тебя место в третью смену. Хочешь жить дома или отцу просить для тебя съемную квартиру от муниципалитета?
Я не смог бы сопротивляться в таком состоянии. Отправился бы с ними, вернулся на круги своя, погрузился в темную шахту и никогда бы не смог оттуда выбраться.
Я точно не поеду домой на День отца. Не поеду даже на Рождество. Не покажу носа в том крае, пока не выяснятся дела с Аавой и мой разум не восстановится. Кроме того, я сейчас занят, новый сезон начнется уже на Рождество. Нельзя отлучиться ни под каким предлогом.
Написал сообщение:
Привет, мама. Мы действительно заняты, приближается сезон. Не смогу приехать на День отца. Будет видно, успею ли на Рождество. Привет папе. Все в порядке. Пока. Саму
Положил телефон в карман брюк, вытер глаза, громко откашлялся, стряхнул с плеч гору чувств и пошел назад к машине.
«Хайлакс» мелькнул среди сосен. Я подошел ближе и застыл, глядя на машину. Увидел на лобовом стекле под дворником цветок, такой безобразный цветок, что вздрогнул. Отошел под прикрытие деревьев, проверил дорогу, оглянулся.
Услышал шум приближавшейся машины. Спрятался за камнем, чтобы переждать. Из-за поворота показался чертовски красный фургон. Это был Пестун. Он припарковался перед моей машиной, вышел, взглянул на нее и стал смотреть в сторону леса. Похоже, готов был кричать.
Пестун походил взад-вперед по дороге. Затем достал телефон и позвонил. В моем кармане зачирикало, я поднялся из укрытия и вышел навстречу с поднятым телефоном.
– Аа-а, привет, – приветствовал меня Пестун на этот раз корректно, как человек человека. – Что это парень здесь дежурит?
– Сегодня здесь видели собаку. Какая-то женщина звонила по этому поводу.
– Ага.
– Но собаки здесь не было. Только цветы, – сказал я и указал на окно автомобиля. – Это третий.
– Вот, черт, – сказал Пестун, в раздумье потирая свою шапку. – Нужно отодвинуть машину подальше.
Он залез в свою машину, проехал по кругу с открытой дверью и припарковался метрах в тридцати.
– У тебя же нет ничего ужасно важного в машине?
– Наверное, нет, а что?
– К ней не стоит прикасаться.
– Ой, я что – должен оставить машину там?
– Да, когда там эта роза… Ты не должен касаться машины.
– Или что?
– Я не знаю. Это уже хуже, – подтвердил Пестун и задумался, пристально глядя на мой «Хайлакс». – Я увезу тебя.
– Куда?
– В безопасное место. Тебе не стоит сейчас показывать свой нос на людях.
Я смотрел на Пестуна, машину, розу с острыми лепестками и пытался сообразить, что делать. Ветер прошелся по кронам и сорвал с берез последние листья. Они кружились, шуршали и хрустели на окоченевшей земле. Лес вокруг был тихим, от пламенного звона лета не осталось и следа.
– А если я просто поеду на ферму, – сказал я и направился к машине.
– Нельзя! – рявкнул Пестун так, что я вздрогнул. – Не прикасайся к ней.
– Или что? Что произойдет тогда?
– Я не знаю. Но ты видишь, что роза с остриями. Она не должна быть такая.
– Или иначе навеки на острие?
– Да. Садись в мою машину, я отвезу тебя в такое место, где тебя не найдут.
– Полностью между руслами рек и от реки Мартимойоки до сопок тундры.
– О боже, нет. Не могу такую большую территорию, там же уже организованы рабочие площадки.
– Ну тогда пока. Можешь отвезти меня домой.
– Подожди, не сейчас. Что, если бы она начиналась от муниципальной границы и охватывала бы, например, области Юлиторнио и Туртола?
– И лес Аалискайры тоже.
– Не верю, что удастся. Это такая огромная территория, что трудно ее обосновать научным лесоводством.
– Ну тогда пока. Вези меня домой.
– Не торопись. Мы обязательно найдем какое-нибудь решение. Что, если от линии Кайнуункюля – Кивиломполо на север до высоты Аалистунтури? На востоке границей будут муниципальные границы.
– Покажи на карте… Да. Это подходит. Если не сдержишь своих слов, расскажу отцу, и он сдерет с тебя шкуру, как с куницы.
– Я всегда держал свое слово.
– Клянись именем Тенгелиё.
– Клянусь именем Тенгелиё.
Пестун остановил машину. Приехали. Я встал с затекшими ногами с переднего сиденья «Хай-Эйса» и сразу понял, где мы находимся.
Мы отправились знакомым маршрутом, по петляющей, едва заметной тропинке, веером расходящейся в глухих сырых местах и полностью исчезающей на скале. Прошли мимо скалы Зла, обогнули продолговатое озеро с черной водой и голыми березами по берегам. Место было то же самое, хотя в это с трудом верилось. Так далеко то летнее великолепие, все эти воспоминания, белые ночи, которые мы провели здесь вместе с Аавой.
Пестун молчал. Мне тоже сказать было нечего. По пути он говорил в основном о погоде и птицах. Рассказал, что арктическая морская утка улетает. Что нет певчих птиц, когда дует ветер с севера.
– Думаю, что зима начинает наступать, – сказал он и окончательно замолчал. Я смотрел со своего лежачего места на его правую руку, которая переключала рычаг передач и постукивала по рулю. Два раза хотелось спросить что-то, но я не произнес ни слова, потому что все вопросы казались слишком незначительными.
Когда мы вошли в хижину, Пестун нарезал стружку на полене для растопки, но не затопил. Сел на скамейку, окинул избу взглядом, быстро взглянул на меня, потом на свои руки и сказал, в чем причина беспокойства.
– Топи ночью, так дым не привлечет сюда никого, – пояснил он, добавив, что хижина сейчас лучшее для меня место: северные олени южнее, лоси все еще на берегах и в низинах, так что идти сюда незачем. На ферме ни в коем случае не стоит появляться, потому что все знают, что я там живу.
Он достал из рюкзака на стол немного съестного, посмотрел содержимое шкафчика для еды и счел ситуацию приемлемой.
– Да, с этим ты справишься, если не съешь все сразу. Я заберу тебя через неделю-полторы, когда ситуация немного прояснится. Дай мне куртку.
– Зачем?
– Я отнесу ее туда, к реке. Должно же быть какое-то объяснение, почему ты не вернулся назад к машине.
– Ай, будто бы я утонул в реке?
– Да, через некоторое время это станет известно.
Я сорвал с себя анорак и протянул Пестуну. Старик положил его на стол, свернул в рулон и засунул в собственный капюшон, как в мешок.
– Откуда мне знать, что ты с ними не заодно.
Пестун взглянул на меня.
– У тебя есть варианты? – спросил он и сделал долгую паузу. – Я никогда не годился для таких хлопот, – добавил он и покрутил свою шапку. Затем снял ее с головы и положил на стол.
– Почему Саломо получил те розы? – спросил я.
– Да… Саломо-бедняга. Нужно ли для этого что-то такое особенное, – сказал Пестун и вырвал мозоль с ладони. – Саломо был мне как брат. Он выкопал эти старые дела. Болтался по кайре все отпуска и выходные.
– А разве там нельзя ходить одному?
– Это же я пытался сказать и тебе.
– Но я мог бы заплатить за тех северных оленей.
– Ты бы просто послушал.
– Аава винит тебя.
– Да, – сказал Пестун покорно, пожал плечами, надел шапку на голову и пошел к двери. – Надо идти, – добавил он и ушел. И после него – тишина.
Мауно шагает навстречу от угла хлева с полной охапкой сена. Навозная куча дымится из-под снега. Из пазов бревенчатого хлева просачивается пар. На Мауно только серая шерстяная рубашка и толстые штаны из грубосуконной ткани, болтающиеся на подтяжках.
– Догадалась, что ты опять не поехал на день Тапани[50], – говорю я.
– Не смог. И должен же кто-то ухаживать за этими коровами.
– И я осталась в этом году прислугой для коров.
– Зайдешь в избу?
– Для того и пришла.
– Хорошо. Брошу только это, – сказал он и пошел в овчарню.
Подо мной скрипят диванные пружины. Мауно ходит по избе с рассеянным видом. Намеревается что-то приготовить, поворачивает в сторону крыльца, но не выходит, а останавливается и приглаживает волосы за ухо.
– Что ты потерял?
– Думал, что бы тебе предложить.
– Мне ничего не надо. Наелась на Рождество до отвала.
– Да и я, – говорит Мауно. – Вчера съел так много оленины, что, наверное, к оттепели рожу олененка.
– Я могу быть повитухой, – говорю я, и мы смеемся. – Иди сюда, рядом.
Мауно становится серьезным и смотрит на меня. Я похлопываю диван ладонью, и Мауно подчиняется. Долго сидим тихо. Беру его за руку и щекочу ладонь пальцем.
– Я все еще нравлюсь тебе? – спрашиваю.
– Нравишься.
– Нравлюсь, хотя я не безупречна?
– Нравишься.
Встаю перед Мауно и стягиваю шерстяной свитер. Спускаю юбку и шерстяные штаны, пинаю кучу одежды в угол. Стою перед ним голая и втягиваю живот внутрь.
– Хочу, чтобы ты показал мне это, – говорю я, хватаю его за голову, прижимая лицом к своему пупку.
Настенные часы тикают в тихой избе. На улице уже почти темно, на печке трепещет свеча. Длинный тряпичный ковер кажется холодным для голой спины. Мауно сопит мне в подмышку с закрытыми глазами. Его кожа покрыта мурашками, и я чувствую, что он дрожит от холода.
Глажу его волосы. Они густые, отливают желтым, как крем. Его стройное тело – гибкое, как пружина. Он прекрасный человек по своей сути, красивый и невинный, как ребенок.
– Мауно, будешь ли ты моим мужем Мауно открывает глаза и улыбается своей вечной улыбкой.
– Я буду для тебя даже жердью в изгороди.
За окном туманный купол Млечного Пути. После полуночи упаковываю сумку, потому что не могу спать. Слизываю соль с ладони и пью больше, чем хочется, потому что знаю, что, прежде чем дойду до места, от моего высохшего скелета ничего не останется. Глотаю следом растительное масло, и меня тошнит. Нашел бутылку прогорклого растительного масла в сарае рядом с коптильней. Ужасный вкус, но в нем энергия.
Упаковываю в рюкзак шерстяное одеяло, бутылку масла, которого осталось еще примерно с два пальца, пакетик соли и кружку. Это все, что мне требуется, потому что больше ничего нет.
Слышу довольно отчетливо, как скребется Вити, но, когда замираю и прислушиваюсь, доносится только потрескивание из печки. Хочу верить, что Вити пришла попрощаться. Понимаю, что и она тоже не всегда может общаться. У нее есть и другие заботы перед началом зимы. Может быть, она делает запасы, как белка.
Подметаю пол. Дрова и растопку принес уже с вечера, подготовив для следующего постояльца. Вымыл кофейник и вытер стол. Упаковал письма в пачку и спрятал на прежнее место. Теперь мне нужен только рассвет. Жду, лежа на спине, хотя так переживаю, что хотелось бы ходить туда-сюда.
Однако нельзя напрягать ноги заранее, потому что они будут топать после того, как я в последний раз закрою дверь хижины.
Пробуждаюсь от света. Вероятно, я задремал. Встаю, надеваю куртку, цепляю на спину рюкзак и прощаюсь с избушкой и Вити.
– Спасибо за компанию, Вити, всего наилучшего. Сейчас ухожу, ухожу и назад не оглядываюсь. Пожелай мне удачи!
В воздухе витает ощущение праздника. Наконец-то что-то происходит.
Выхожу на лестницу. Под ботинком скрипит.
Снег.
Ночью выпало много снега, и падает до сих пор. Белая небесная пелена лежит на ветках, укрыв кусты довольно прочным слоем, тропа к сараю совсем исчезла. Этого я боялся. Об этом свидетельствовало массовое бегство птиц, об этом пытались рассказать синички: зима идет, зима, готов ли ты, человек?
Стою на лестнице и слушаю. Слышат ли остальные этот звук? Это злорадствующее ржание, пронзающее голову. Кто остальные? Никого нет. Это лесной хор смеется. Славная шутка. Из лучших розыгрышей. Мальчик Саму не попадет никуда. Как же, туда. Из этого ничего не выйдет, останутся следы, их обнаружат, и буду я болтаться на крюке в сарае у озера вместе с Пестуном.
Сижу на ступеньках хижины и плачу до опустошенности. Снег тает на руках и шее. Становится холодно. Вытираю сопли с щеки рукавом шерстяной рубашки и встаю, чтобы вернуться в избу. Синицы сидят на ели у берега и поют мне тюйю-ю, тюйю-ю, тюпица.
Хватаю снег руками, скатываю снежок и бросаю его в сторону птиц так сильно, что боль пронзает плечо.
– Улетайте отсюда!
Спектакль закончился. Все кончено.
Отец врывается в избу, как западная вьюга. Бросает рюкзак к стене, пыхтя, стягивает ледяные сапоги и швыряет их в нишу.
– Этот дьявол еще осмеливается показывать здесь свою рожу, – раздражается он, а мама спрашивает, о ком речь.
– Ну, кабан. Мужики выворачивают наизнанку наши горы, а свинья только сидит памятником в доме деревенского совета.
– Что у него за дело?
– Соглашение. Он хочет согласия, чтобы можно было спокойно безобразничать. Приедет в следующий понедельник и попытается уговорить всех, чтобы никто не препятствовал.
– Что там сделано?
– Ничего.
– Эта изба Котакулха и этот пропавший мужик. Ты знаешь об этом? – допытывается мама.
– Не тебе беспокоиться о лесных делах, – сердится отец и чешет за ухом.
Дом деревенского совета бурлит, густой табачный дым окутывает людей покрывалом, большинство из них – знакомые мужики из деревень. У некоторых с собой и жены. Я увязалась пойти с отцом, хотя он говорит, что это собрание не для детей. И вообще, безопасно ли это, размышляет он вслух, сообщая, что жители Мелтоскайры такие горячие, что и с лесного управляющего могут снять его волчью шкуру.
Теперь и я в это верю. В глазах мужчин сверкает гнев и угроза. Некоторые говорят громко и непристойно, но страшнее всех молчаливые, которые пристально смотрят на пустую сцену деревенского совета, как волки, преследующие раненого оленя. Боюсь, что Аарно не поздоровится. Боюсь, что отец ввяжется в какую-нибудь глупость.
Толпа волнуется и затихает. Оборачиваюсь и вижу входящего Аарно. Этот сумасшедший с двумя своими друзьями идет через главный вход сквозь толпу. На ходу разговаривает, желает всем хорошего дня, здоровается за руку с Элиной Кайтаярви, кланяется мужикам так пристойно, как умеют только те, кто вырос в Хельсинки. Проходит вперед. В зале тихо, как в засаде на лося. Словно мужики дрогнули оттого, что он осмелился пройти так близко.
Аарно поднимается по лестнице. Я вижу, что у него снова болит нога. Она всегда беспокоит, если ее не гладят. Эта нога тоскует по любви, ей нужны женские прикосновения.
Аарно откашливается, говорит что-то о теплой избе и морозной погоде, снимает шубу и вешает ее на стул, кладет сверху меховую шапку и рукавицы. На нем фланелевая рубашка с воротником-стойкой и толстые суконные брюки на подтяжках.
– Итак, – произносит он. – Ну и много вас здесь собралось. Вероятно, можем начать. Меня зовут Аарно Ярви, и сегодня я здесь по делу Лесного управления и государства Финляндии. Как, очевидно, многие из вас знают, мы встретились с неожиданными трудностями на наших рабочих площадках в западной кайре. Две избы сгорели, в одной из них хозяйка серьезно пострадала и была вынуждена уйти с работы. Был несчастный случай со смертельным исходом, и лесорубы покидают участки без предупреждения. Кроме того, в этой области было действительно трудно завербовать мужчин и получить лошадей. Поэтому, уважаемые жители западной кайры, мне начало казаться, что мы вам не очень нравимся.
Когда Аарно это говорит, зал хохочет.
– Он же умник, как Хеллант[51], – кричит кто-то из глубины зала, и все снова смеются. Это нарочитый смех, с оттенком яда. Однако Аарно смеется вместе со всеми, машет рукой крикуну, присаживается на край стола и продолжает как ни в чем не бывало.
– В последние годы я много бродил по этим кайрам не только по рабочим делам, но и в связи со своими увлечениями. У вас великолепные леса и богатые рыбой водоемы, немногие регионы нашей страны характеризуются таким богатством и разнообразием природных ландшафтов.
– Ну и на кой черт их портить, – кричит тот же мужик.
– Я и хочу сказать об этом. Может быть, их не нужно трогать. Может быть, их надо оградить от концессий и гидроэлектростанции, – говорит Аарно, и зал снова волнуется. – Я представил этот вопрос на рассмотрение в Хельсинки и совершенно особо – спикеру парламента Кекконену, которого знаю лично. Предложил, чтобы здесь, в западных тундрах, главным образом на территории муниципалитетов Юлиторнио и Туртола, была бы создана опытная лесоводческая область. Цель состоит в том, чтобы в этой области продолжить ведение лесного хозяйства прежним способом, чтобы в дальнейшем она послужила эталоном сравнения с теми территориями, на которых проведены вырубки для ведения лесного хозяйства современными методами.
Аарно прерывается, и зал взрывается возгласами. Внезапно все хотят высказаться, выразить сомнение или задать вопрос. Отец смотрит на меня с выражением удивления на лице. Аарно поднимает ладони в сторону зала и просит тишины.
– Однако я подчеркиваю, что это только план. Нельзя быть уверенными, пока документ не будет подписан, но упомянутая мною охранная область лесов и вод – это моя позиция, и, кажется, моя идея находит поддержку как в Лесном управлении, так и в парламенте. После того как я описал спикеру Кекконену свой опыт рыбалки в вашей кайре, он поддерживает также всяческую охрану ваших рек и ручьев и планирует продвигать решение этого вопроса.
– Брешет, дьявол, чтобы можно было спокойно рубить, – доносится из зала.
– Конечно, мы эти господские речи знаем.
– Пусти козла в огород!
Аарно поднимает руки, пытаясь успокоить зал. И тут в дело вмешивается отец.
– Ноо-оо, – гремит отец так, что у меня в ушах звенит. – Рты закрыть сейчас, – кричит он, и зал замолкает. – Послушаем спокойно, что скажет лесной управляющий, – заканчивает он мягким и миротворческим голосом. Не верится, что это говорит тот же человек, который только что так страшно орал.
Аарно кивает отцу, лучистые морщинки разбегаются от его глаз, когда он замечает меня рядом с папой. Аарно продолжает.
– Я всегда держал свое слово. Поэтому и сейчас ничего не обещаю, но хотел приехать и лично сообщить вам эту новость. Конечно, надеюсь, что у нас будет порядок и спокойствие на тех рабочих площадках, которые организованы на эту зиму. Надеюсь и верю, что они будут последними в этом регионе. Я понимаю неизмеримую ценность ваших девственных лесов и вод.
Аарно заканчивает. Отец демонстративно хлопает в ладоши так, что в зале раздается эхо. Все смотрят на нас. Затем отец Мауно начинает аплодировать. К нему присоединяется Мауно, следом и я. Наконец весь зал рукоплещет.
Аарно смотрит на отца, снова кивает ему и улыбается. Отец кивает в ответ.
Сижу в конце стола. Я просидел уже половину оборота звездного неба, планируя развести огонь еще днем, решил настрогать растопку, но вспомнил, что дрова далеко, в сарае, бессильно опустился на скамью и стал ждать.
Из носа капает на стол. Из капель вырастает небольшая лужа. Это тестовый водоем. Когда он замерзнет, я пойму, что в избе мороз.
Конечно, можно было принести дров заранее, надрать бересты с березы во дворе или собрать натеки смолы с ели на растопку, но я не мог начать. Легче спокойно сидеть под одеялом, покачиваясь, чтобы было теплее. К чему здесь спешка, куда же здесь, ждем лета.
Ласки не видно целую вечность. Синички исчезли навсегда – после того, как я бросил в них снежок. Чувствительная компания. Лесная сорока кричала за дверью так пронзительно, что меня пронесло бы, если бы в кишках еще что-то осталось. Затем и она улетела. Вóроны здесь не остановились, покружились рассеянно над озером и направились к замерзшей земле. Это следует считать хорошим знаком, ибо есть поверье, что, если ворон облюбовал место, значит, там кто-то полностью измучен.
Так чувствовал себя и Лого. Еще и хуже. Он был более одиноким, чем я, потому что был один среди других.
Лого застрелился из охотничьего ружья отца в котельной своего дома. Зрелище было настолько суровым, что пришлось менять систему отопления, поскольку родители не могли больше входить в то помещение. Я все еще не понимаю, почему только утром после выпускного вечера девятого класса. Почему именно тогда, когда все мучения уже закончились и он мог свободно уйти?
Возможно, это была его месть. В то утро шайка Никканена превратилась в тихих мальчиков, Плёсё и учительница шведского языка Сойле плакали. Или, может быть, дело в том, что по окончании средней школы у него, наконец, появилось разрешение сдаться. Может быть, средняя школа была его гонкой «Айдитарод», а выпускной аттестат говорил о том, что он храбро боролся и прошел, несмотря на все препятствия.
Заставляю себя подняться. Ноги занемели от холода. Пальцы ломит. Выкарабкиваюсь во двор и начинаю пробираться к сараю. Мир купается в белом, с неба сыплет снег. Снежинки складируются в сугробах на крыше, ветках, моих волосах. Смотрю на небо и открываю рот. Снежные хлопья тают на губах, приходят воспоминания давно минувших дней. Я делал так раньше, распахивал руки и открывал рот при первой метели.
Прекращаю игру и смотрю на окружающее меня белое покрывало. Замечаю, что ловушка опять сработала.
Не может быть.
Пробираюсь к ели. Ловушка сработала как надо. Она неустанно ждала свою добычу. При приближении жертвы жестко ударила.
Вити висит, попав в ловушку головой.
Ласка так прекрасна сейчас, когда полностью изменила свой цвет. Ее вообще невозможно различить в белизне ландшафта, если бы метель не раскачивала ее тельце на фоне темного ствола ели.
Аккуратно вынимаю Вити из ловушки, кажется, что она еще теплая. Язык грубо торчит между передними зубами. Отламываю маленькую веточку ели, открываю рот и засовываю язык внутрь.
Так.
Один глаз закрыт, другой открыт. Закрываю палочкой и другой глаз, но зверек кажется настолько отсутствующим, что решаю открыть оба. Пуговичные глазки по-прежнему кажутся живыми и яркими. Вот такой я хочу запомнить Вити. Осторожно кладу своего маленького дружка на ладонь и несу в хижину.
Кайса помогает мне надеть платье в верхней каморке. Мы не разговариваем, поскольку я сказала, что не могу слушать ее истории, когда меня тошнит. Я сильно взволнована. Кайса ненадолго обиделась, но уже сейчас ухмыляется мне в зеркале с английскими булавками во рту.
Мауно самостоятельно купил в Торнио ткань для свадебного платья, из той же поездки он привез и кольца. Ткань светлого цвета с красными цветами и зелеными листьями. Я сказала ему, что она слишком летняя, но, по его мнению, это не проблема, поскольку скоро снова наступит лето.
Мама сшила платье. Я просила ее сделать мешком, но она ответила, что человеку лучше гордиться тем, что есть, чем скрывать это.
– Не стоит обращать внимание на косые взгляды. Плод любви растет в твоем животе. Иногда только дела идут немного не по порядку. Любой, кто говорит об этом плохо, сам гнилой.
Платье смотрится красиво, но и с животом не ошибешься. Сегодня это шепот, но шушуканье заканчивается, и начинаются сплетни. Конечно, я знаю эти истории.
– Ей срочно пора замуж, раз сын Пиети обрюхатил.
– И в доме Ломполо зима спит в грехе.
Кайса, вспорхнув обратно в каморку, говорит, что пастор пришел, и Мауно там красивый, как Тауно Пало[52]. Смотрю в зеркало на свое отражение.
– Ты очень красивая, – говорит Кайса, и сегодня я с ней соглашаюсь.
В дверях избы ощущаю теплый влажный воздух. Дом полон гостей. Мауно видит меня, и быстрая улыбка проскальзывает на его губах. Он еще не подходит ко мне. Он так великолепен. Но пастор – дерьмо. Вижу это с первого взгляда.
Пастор подходит поздороваться и начинает говорить, глядя на мой живот и набухшие груди. Он поднимает свой вороний клюв и пытается облегчить настроение перед лицом греха предложениями, которые специально выучил для подобных неприятных ситуаций. Вся его сущность дышит превосходством. Он, бедолага, задвинут церковью в медвежий угол, и сразу же вынужден видеть слабость плоти. Сам всеми способами пытается быть совершенным, слишком короткая ряса на нем. Как наполненная жиром гнилая картошка.
Тетя из Торнио разговаривает с матерью. Среди гостей есть также женщины из деревни. Кайса хвалит платье и меня маме, и мама так довольна, что гладит Кайсу по плечу. Мама и сама великолепна в своем синем платье. Она всегда надевает синее, при любой возможности. Когда она переехала сюда из Торнио, старый дедушка спросил ее, потому ли тебя зовут Синикка, что на тебе всегда синяя одежда.
Пастор говорит, что можно начинать. Отец находит меня в толпе гостей.
– Смотри-ка, ты настоящая финка, – говорит он и берет меня за руку. – Пойдем на крыльцо ожидать, когда позовут.
Отец стоит рядом со мной в красивой серой жилетке, из кармана которой свисает цепочка часов. В нем ощущается чувство собственного достоинства, утраченное в предыдущие годы. Он изменился, снова посмеивается и рассказывает вечерами Лаури и Эенокки дурацкие истории. И сейчас я вижу около его глаз морщинки смеха и думаю, что этот день будет самым счастливым в моей жизни, хотя Вяйнё не смог приехать.
Отец ведет меня сквозь толпу гостей, все сторонятся, освобождая проход, в конце которого нас ждет пастор и Мауно. Я не поднимаю глаз от пола, но потом вспоминаю слова матери и смотрю на людей. Вижу улыбки, слезы в уголках глаз матери Кайсы, сияющие глаза Лаури и серьезного Эенокки, которого смущает вся эта церемония.
– Споемте псалом, – говорит пастор, и раздается шелест страниц сборника псалмов.
Господь, несущий счастье всем,
щедрый даритель,
Господь, прибежище благословения,
посмотри на венчающихся,
которых святое слово сейчас
соединяет воедино[53].
Пастор произносит проповедь. Я слышу слова, но не понимаю их. Смотрю только на Мауно, опускаюсь на колени, когда положено, повторяю, что просят говорить. Наконец, Мауно надевает кольцо мне на палец и вздрагивает от волнения.
Пастор смотрит на меня и говорит, что перед глазами всемогущего Господа вся община может видеть, как растущая в матери новая жизнь сможет теперь прийти в мир в благословении Господом святого союза.
Стыд обжигает мои щеки. Осмелился, черт возьми, все испортить. Лучше бы заткнулся, если не знает, о чем говорить.
Звенят собственные и одолженные у соседей праздничные кофейные чашки. Гул разговоров наполняет избу, часть из них слышна и во дворе. Мы с Мауно во главе стола, пьем кофе, который Мауно смог тайком привезти осенью из Швеции. Отец сидит напротив отца Мауно и что-то говорит. Мама не может усидеть на месте, бегает с блюдами и кофейниками в руках, хотя было решено, что Кайса и сестра Мауно Ритва будут обслуживать гостей.
– Разум вернулся к лесному управляющему, – говорит отец Мауно моему отцу. – Вероятно, мужики Тенгелиё привели его в порядок.
– Да, у них в обычае повиноваться розе, – говорит отец, шумно прихлебывая из чашки. – Хотя, конечно, надо благодарить Кекконена. Этот Ярви не кто иной, как батрак для таких больших господ.
– А такие, как мы – батраки батраков, донный отстой.
– На дне плавают самые рисковые сиги.
– Да, так, – соглашается отец Мауно. Мауно берет меня за руку под столом и шепчет, что я любимая. Щекочу пальцем его ладонь, потому что это – наша жизнь. Мауно – хороший человек.
Вечером о празднике не напоминает ничего, кроме спертого воздуха после присутствия большого количества людей. Мама проветривает избу и кладет в очаг светлые дрова, чтобы воздух сменился. Отец сидит в кресле-качалке и потихоньку набирает скорость. Его глаза не омрачены заботами. Приятный день оставил на его лице теплую улыбку. Лаури и Эенокки грызут пресный хлеб с маслом в конце кухонного стола. Их глаза спокойны, день и для них был переполнен событиями.
Я сижу в обнимку с Мауно на раздвижной кушетке. Так хорошо жить. Малыш проснулся. Он молотит мой живот так, что смешит меня. Кладу руку Мауно на свой живот.
– Потрогай, и у малыша праздник.
– Ага-а, – спохватывается отец и встает. – Мать, не наступило ли время и для нашего подарка, – говорит он, направляясь в спальню. Мама вытирает руки тряпкой и выходит из кухни с озабоченным взглядом. Отец возвращается из спальни с картой в руках.
– Подойдите-ка поближе, молодые, – зовет он и расстилает карту на столе.
– Мауно говорит, что участок Пиети достанется Яакко. Тот же старший сын, да и на самом деле там делить нечего. Но и вам требуется свой угол, когда родится ребенок… Так вот, мы с матерью подумали, что на той стороне дороги, – говорит он и стучит указательным пальцем по карте позади нашего дома, – там будет место вашего дома. Туда легко проложить дорогу, а за участком растут строительные сосны. Да и поля найдутся, на которых можно вырастить ячмень и картошку, – произносит он, отрывая взгляд от карты. – Что скажете?
Мауно смотрит на отца и мать, потом на меня. На его глазах слезы. Он полагал, что нам придется уехать, отправиться на поиски работы в Кеми.
– Супружеская чета Пиети благодарит вас, – говорю я отцу.
Отец пожимает руку Мауно и касается моей щеки. Мама обнимает нас всех.
– У меня есть еще одно дело к тебе, отец.
– Какое же?
– Не отведешь ли нас к ели Арвиити? Представишь нас сейчас, когда мы – единое целое.
Просыпаюсь во второй половине дня от собственного плача. Не помню, отчего плакал. За окном уже смеркается. Встаю, голова кружится, пошатнувшись, ударяюсь головой о печку. Ночью топил, но изба уже остыла. Натягиваю сапоги. Вода на плите еще относительно теплая. Наливаю в кружку, в которой болтается последний чайный пакетик.
Нашел вчера в сарае на гвозде старую рваную рабочую рукавицу. Разрезал ее ножом на полоски и сделал круглую подстилку. Положил на нее Вити, свернув калачиком. Зверек лежит так красиво. Напоминает отдыхающую собаку, которая наблюдает за хлопотами своего хозяина.
Вечером вытащил письма из секретной дыры, поскольку мне было грустно и одиноко. Читал их Вити вслух, и от этого стало немного легче. Правда, все письма были скоро прочитаны, кроме одного. Его я намеренно приберег на завтрак. Духовная пища, когда нет ничего другого.
– Вити, не прочитать ли нам и это, последнее, – говорю я и беру в руку письмо, написанное Аарно. Оно датировано апрелем 1950 года, более чем через год после предыдущего.
Дорогая Айла,
безмерно рад новостям и фотографии. Утверждаю, что в нем есть немного и от меня. Думал о нем, как об Юрьё Густаве, но, конечно, понимаю, что ты хотела сама выбрать имя. Оута[54] – очень красивое имя, с запахом кайры. Самое главное, что у вас все хорошо.
Запоздалые поздравления также в связи со свадьбой. Полностью понимаю твою ситуацию. Ты же не можешь растить его в одиночку. И знай, я всегда держу свое слово. Доказательством пусть послужит предложение премьер-министра Кекконена министерству о создании опытного лесохозяйственного участка в ваших областях. Отправляю презентацию в приложении. Предложение будет утверждено парламентом, вероятно, уже осенью. Это означает, что ваши леса сохранятся.
Знай также то, что у меня по-прежнему нет никаких требований в отношении мальчика. Для меня достаточно знать, что он живет там, с тобой в безопасности. И тебе не нужно беспокоиться о его пропитании: отправлю деньги под твой камень, когда только попросишь. Надеюсь, ему досталась от отца в крови любовь к лесу, и он сможет пользоваться чудесными дарами вашей природы. Искренне верю, что когда-нибудь даже услышу о его походах.
Следуя твоим желаниям, я не буду тебя беспокоить, хотя это тяжело для меня. События, пережитые с тобой, были особенными, такое ощущение, что все хорошее, что могла предложить жизнь, было сконцентрировано в тех коротких интервалах наших встреч.
Всего наилучшего тебе, моя буйная головушка.
– Слышала ли ты, Вити, что я читал? Поняла ли что-нибудь? И я нет. Надо прочитать снова.
Смотрю на письмо, пытаюсь осознать прочитанное, и когда понимаю, в это надо еще поверить и как-то после этого еще обдумать, что все это значит. Прихлебываю чай и представляю, что в нем есть сахар, потому что сахар взбадривает.
– Знаешь, что это значит? Именно то, что все шиворот-навыворот и сикось-накось. Все не так, как кажется, каждый – не тот, кем представляется.
Хлопаю ладонью по стопке писем, из нее выпадает порванная с угла записка, похожая на торопливо нацарапанную памятку. Написано другим почерком, чем письма Аарно и Айлы.
15.6.1989
Пожары в избах, пропавшие с лесозаготовок мужики.
На фоне бунта против плотины, Х. Койвистонпяя – историческая преемственность
Кекконен и Ярви → связь, заповедная область
Ярви и Айла → связь
Айла?!!!
Но знал ли Кекконен?
Тема диссертации!
Перечитываю записку вперед и назад, вдоль и поперек. Прочная бумага с черной разлиновкой кажется знакомой.
Обхожу комнату кругом и возвращаюсь к столу. Хватаю гостевую книгу. Та же бумага.
Последняя страница книги небрежно вырвана. Прикладываю записку сверху. Она идеально подходит.
Смотрю дату на записке – 15.6.1989. Листаю книгу так быстро, что годы и события проносятся мимо меня так же, как человеческие жизни.
Собирали ягоды в августе 1994 года, рыбы не было в апреле 1992, в декабре 1991 на деревьях снежные шапки. Затем передо мной запись, сделанная 15.6.1989. Почерк такой же, как в записке.
Два здоровенных сига с глубины. Одного в коптильню, другого в слабую засолку. Повезло!
– Саломо.
Саломо. Пропавший дядя Аавы.
Снова просматриваю письма Айлы и Аарно. Смотрю на газетную вырезку о Хансе Койвистонпяя с изображенной на краю розой, на путаную записку, написанную Саломо.
У меня начинает давить в груди. Он знал.
– Вити! Саломо знал. Вот почему следовало заставить его замолчать.
У бабули – секрет размером с кайру, который никто не должен знать. Конфиденциальность входила в договор. Раскрытие дела было бы скандалом.
Бабуля предостерегала от одиноких прогулок по лесу. У нее весь дом полон роз. Она организовала цветы для меня и Саломо и обеспечила их действенность.
Моя любимая живет с сумасшедшей. Я должен предупредить ее. Отсюда следует выбраться.
– Вити, сейчас отправляемся.
Снег рыхлый, ноги не хотят идти. Заставляю их двигаться, но сапог крутится, слабак не справляется.
И все же я иду.
Ставлю одну ногу перед другой, иногда пошатываюсь и падаю в сугроб, встаю и сразу же опять продвигаюсь вперед.
Пытаюсь сосредоточиться на каждом шаге поочередно. Делаю из шагов цепочку, и в конце цепочки, где-то там – Аава. Пойду прямо к ней и расскажу правду. Или, может быть, по пути куплю в баре что-нибудь поесть, хотя бы сырный рулет с толстым куском ветчины и масла.
Я действительно медленно бреду, рюкзак качается, рубашка намокла. Девственный лес берет меня в свои объятия, рядом со мной уже другие деревья. Еще пять шагов, затем небольшой перерыв. Два шага делаю нормально, на третьем запинаюсь и падаю плашмя лицом вниз. Затем снова делаю два шага вперед, опускаюсь на мягкий снег и выравниваю дыхание. Снег растаял на руках, и они мерзнут.
Смотрю на свой след. Хижина все еще видна между елями.
Собираюсь с духом и продолжаю. Приказываю своим конечностям.
– Вперед. Теперь необходимо! – кричу я, но ноги застывают на месте. – Идем! – подбадриваю себя, но сил не осталось. Сажусь в сугроб. Ноги – спагетти, спагетти из муки твердых сортов пшеницы. Сейчас поел бы приготовленные мамой спагетти с мясным соусом. Коричневый жирный соус, душистый перец и соль. Никаких специй, никакого томатного соуса, только жир и соль со свиным и говяжьим фаршем, пропитанным салом. К этому можно добавить компот из разных фруктов или сливовый кисель со взбитыми сливками.
Мальчик скучает по маминой еде. Немного и по маме. Как они там, может, услышали, что мальчика нигде не видно. Заставляю себя встать и повернуть в ту сторону, откуда пришел. Зубы стучат, изо рта вырывается неудержимый протяжный вой. Надо добраться до хижины.
Когда метель наконец отступает и небо проясняется, пустынное озеро начинает звучать. Уй, уй, – кричат забытые во льдах, осиротевшие нырковые утки. Голоса – как божественный струнный инструмент: то низкие, мощные аккорды, затем просветление и следом трагический обрыв. Внезапно с озера доносится свистящий металлический звук. Словно ракета пролетела над водой. Так ли это больно, когда волну убивают?
Звуки напомнили мне оставшуюся в памяти картину замерзания родного озера, наблюдаемую когда-то с дедушкой. Он сказал, что старуха Лоухи, хозяйка Похьёлы, грохочет к югу в своих санях из векового льда, скрипят полозья, и я поверил его рассказу. Верю всегда всему.
Вечное небо зажигает звезды уже во второй половине дня. Сначала кажется, что звезд всего несколько, но темнота раскрывает все новые, и когда прищуриваюсь, понимаю, что их больше, чем я когда-либо смог бы сосчитать. Морозно, всполохи северного сияния проносятся по небу. Небесный огонь отражается в зеркале озера, которое застыло в своих берегах. Не плещется больше волна о прибрежные камни, только над протоками еще клубится пар. Пустынная земля замолкает на долгую ночь. Я тоже устал. Думаю, мы станем единым целым.
На затылке – одеяло, подо мной – сложенный вдвое пакет от собачьего корма, сижу на своем месте и смотрю на голубой пейзаж. Пол-избы в инее, лужица соплей, шириной с доску стола, замерзла. Я привыкаю к холоду. Это типично для людей на открытом воздухе. Однажды Матти рассказал, как после тысячемильных гонок в Финнмарке он был вынужден проспать пару ночей на холодном крыльце, потому что в доме ему казалось слишком жарко.
Растительного масла осталось в бутылке всего на пару глотков. Возможно, что я и не допью его, потому что мне надоели постоянные позывы с обеих сторон. Кроме того, у меня больше нет обостренного чувства голода. Голод – это человеческое и суетное, а я теперь над этим. Я – замерзающий лес, берегу свои силы до лучших времен.
Вити лежит на столе поверх гостевой книги. Глаза уже начали затуманиваться. Надо бы похоронить, но я не смог найти лопату. Не хочу закапывать зверька в снегу, потому что это кажется слишком временным. Нехорошо по отношению к маленькому другу, если землеройка отгрызет пальцы в отместку, а сорока выклюет еще и глаза.
Глажу Вити. Шубка удивительная, таких тонких и ровных шерстинок я никогда не видел. Уверен, что никогда не держал в руках ничего такого красивого и гладкого, но потом вспоминаю груди Аавы. Мои руки и губы никогда не уставали от них, а когда я прижимался к ним щекой, слышал шум сердца.
Молюсь, чтобы это необузданное сердце все еще билось.
Ночью решил, что сегодня натоплю печь настолько, чтобы растопить воду. В принципе, я все еще реализую свой план. Только не спешу с делами, потому что время проходит незаметнее, когда планируешь все досконально.
Подсчитал шаги, необходимые для операции. Потребуется сделать приблизительно шестьдесят восемь обычных шагов, чтобы от лестничного косяка поддеть снега в кастрюлю и принести из сарая дров. Правда, снега так много, что шаг может немного укоротиться, но в любом случае я должен справиться за семьдесят пять шагов.
Время измеряю теперь по небесной сфере. Если облачно, останавливаю его течение. У меня своя шкала, и она принадлежит только мне. Я договорился с собой, что растоплю печь только после того, как Большая Медведица покажется из-за ели. Вероятно, это уже скоро. Пора идти за дровами.
Раз, два, три… семь, и кастрюля наполнена снегом. Восемь, девять, десять – дверь закрыта, четырнадцать – кастрюля на плите, поворот не считается шагом. Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать… тридцать восемь – отдышаться, дверь сарая открыта, тридцать девять – горсть растопки из угла и небольшую охапку дров. Сорок, больше не могу, сорок один, Нанок, сорок два, шестьдесят девять, семьдесят, дрова на пол, бог не помогает.
Это наверняка был Нанок.
Два непарных глаза в стороне тропинки под ветвями ели, если бы не глаза, он был бы неразличим на фоне белого пейзажа. Что он здесь делает?
Когда подхожу к ели, собаки уже нет. Но следы есть. Это знакомые углубления. Приветствую их как старого друга. Одна задняя нога отходит немного в сторону при каждом шаге, чертя когтями дугу на снегу. Нанок покружился вдали от хижины и проскользнул затем вдоль берега по своим следам на север.
Вижу собаку, выходящую на лед из узкого прохода. Не очень хорошая идея. Из-за сильного течения это место на озере замерзло последним. Хотел бы крикнуть и предостеречь, но сдерживаю себя, потому что знаю, что происходит, когда начинаешь вопить такому господину. Он помчится галопом, лед обломится, и он упадет в образовавшуюся прорубь. Если и сможет выбраться не захлебнувшись, кустарник на противоположном берегу качнется раз, и потом снова надолго станет тихо.
Нанок перебирается через озеро и начинает подниматься в гору. Пытаюсь проследить следы к узкому проходу, но сил нет. Встаю на колени, сердце колотится, не хватает кислорода. Если не можешь, значит, не можешь. Вынужден исследовать место перехода издалека. Высокие ели на противоположном берегу выглядят как члены ку-клукс-клана в своих белых капюшонах, сосны на вершине скалы Зла торчат, как большие белые поганки, на склоне среди елей гигантская осина протягивает свои толстые ветви. О, если бы Нанок еще вернулся.
Сажусь на снег, он проседает подо мной, как будто бы созданное для меня кресло. Смотрю на скалу Зла. Она всегда выглядит одинаково угрюмо, этакий обвинитель, будь то летняя ночь или зимняя синева.
К то-то движется по ее вершине. Мгновение кажется, что это падающий с дерева снег, но это Нанок.
Собака кружит по горе, останавливается и смотрит на озеро, затем снова движется, как будто что-то ищет. Слезы наворачиваются у меня на глазах. Потрясающее зрелище. Как из самых безумных детских мечтаний: доблестный хаски в белой пустыне. Ради таких картин я так сильно старался, и теперь она здесь, передо мной, живая.
Пес поворачивается в мою сторону и поднимает морду. Он вытягивает голову к небу, и над поверхностью озера разносится печальное стенание.
Дикая собака воет.
Высказав, что наболело, Нанок смотрит через озеро. Кажется, что прямо на меня.
– Я тоже скучаю, – шепчу ему так тихо, чтобы он точно не услышал. Затем я прикладываю руки рупором к губам и отвечаю ему на языке, который мы оба понимаем. Это язык одиноких, которым потерявшиеся кричат своей стае.
Насвистываю вначале низким голосом, тихо, как бы мурлыча. Затем лаю дважды и жалуюсь. Пою, высказывая все свои горести и печали, а когда заканчиваю, чувствую себя очищенным. Не знаю, принадлежу ли я к стае Нанока, но мы оба отвергнуты и нас ненавидят. Ничего другого не хотел я так сильно, как быть вместе с этой собакой. Мое дыхание прерывисто, как у ребенка, только что закончившего плакать. Нанок взвизгивает дважды и ускользает. Снег намочил мою одежду.
Дрожа от холода, бреду в хижину. Пытаюсь разжечь огонь. Спичка гаснет, потому что руки сильно трясутся. Все еще чувствую холод, и это замечательно, потому что только мертвые не ощущают боли.
Чиркаю новую спичку, она, вспыхнув, гаснет. Или он пришел, чтобы забрать меня, да, точно. Третья спичка загорается, поскольку я не дышу, но гаснет при резком толчке в бересту. Чиркаю снова, кричу, дрожу, и наконец огонь начинает лизать растопку, разгорается и освещает меня, как самую ясную из светлых мыслей. Это же совершенно очевидно. Невероятно, что я раньше не понял. Один плюс один равняется трем, как всегда.
Виден пар от дыхания, в избе довольно морозно. Может, лучше раздеться? В мокрой одежде теплее не станет, но голым замерзнешь еще больше. Могу выбрать чуму или холеру, но на этот раз у меня есть честная альтернатива.
Снимаю брюки и рубашку, вешаю их над печкой сушиться. Надеваю сапоги, открываю дверцу печки и, хихикая, закутываюсь в тонкое одеяло ждать, пока растаю. Он хотел, чтобы я пошел с ним в большой лес к мачтовым соснам и елям тролля Рёлли. Мне казалось, что крайняя граница леса находится дальше на западе и севере, но предполагать можно всегда, это бесплатно. Полагал, что знаю местонахождение, но мое знание географии оказалось не на высоте. Это была не избушка посреди леса, а хижина на последнем водоразделе, на расстоянии одного озера и журчащего ручья от вечности.
Он прячется в глубине леса, как я и думал, и поэтому, только потому, жив. Проскользнул туда первый раз уже весной. Он приходил оттуда в ночь на Юханнус, проплыл сквозь туман к берегу и вернулся туда же. Он был в безопасности в том лесу, куда почти никто не ходит. Если ситуация станет невыносимой, туда могу пойти и я.
Он пришел ко мне, звал с собой в безопасное место, но на этот раз я был не в силах пойти. Надеюсь, что он придет снова, поскольку у меня за время моего странствия накопилось к нему много дел.
Нанок сидит на берегу спокойный, словно устроился ожидать моего пробуждения. Прохожу вдоль стены и говорю ему с добрым утром и о погоде, как если бы это было естественной составляющей нашей жизни по утрам. Почему-то я совсем не удивился, увидев его. Может быть, во сне я тайно ждал этого, или в глубине души чувствовал, что это произойдет.
Застегиваю молнию, черпаю свежий снег и мою руки. Внезапное движение пугает Нанока. Он поднимается, выгибает спину и шмыгает под защиту деревьев.
– Не уходи, Нанок. Ко мне, – говорю я ему, скрывая панику. Он смотрит на меня нерешительно, делает два шага в сторону и возвращается назад на прежнее место. Он обеспокоен и не доверяет.
– Все в порядке, – сообщаю я, думая, как бы уговорить его остаться. Усаживаюсь в дверном проеме хижины и, поскольку ничего не могу придумать, начинаю разговаривать.
– Прости, но я съел твое угощение. Ничего съедобного сейчас нет. Ты, вероятно, пришел за едой? Пришел посмотреть, нет ли здесь опять миски с кормом, как летом? Так ли это, Нанок, верно? А я думал, что ты пришел посмотреть на меня, позвать в безопасное место, под защиту этого леса. Разве это не сумасшедшая идея? Я же там не выживу, будет беда. У меня нет такой шубы, как у тебя, нет даже куртки с собой, можешь себе представить!
– Твоя шерстка выглядит здоровой, лес заботится о тебе. Вероятно, тебе здесь хорошо? Ничего удивительного, здесь, конечно, спокойно, но друга не хватает, и еды, и пуховика. Иногда я мечтаю, как хорошо было бы надеть меховую шапку на голову.
Пес вроде бы успокоился от моих речей. Уши опускаются, он зевает и усаживается лизать лапы.
– Тебе, кажется, хочется спать. Разве снег дает спать? Или у тебя там нора? Конечно же, пещера внутри священной скалы Зла. Ты там обитаешь? Было бы приятно сходить туда, тебе стоило бы взять меня с собой.
– Если хочешь, можешь приходить спать в хижину. Топлю печь почти каждый день. Всего остального не хватает, но только не дров. Пойдем топить избу, Нанок? Ко мне, Нанок, ко мне.
Хотя приглашение было не приказом и даже не просьбой, а всего лишь спокойно сказанным словом, пес сомневается. Он снова встает и оглядывается.
– Не уходи, давай поговорим еще. Поговорим и все выясним. Я не рассказал еще всего, даже приблизительно. Садись и слушай, куда тебе торопиться. Разве я много прошу после всего этого?
Собака садится, как будто бы все понимает. Мы застываем на своих местах, в пятнадцати метрах друг от друга, и я рассказываю все. О матери и отце, сводном дедушке, бабушке, темно-серых школьных днях, о Лого и, конечно же, о Лысом. Удивляюсь, что он был его предком, разве это не чудесное совпадение, или – откуда знать? – быть может, так и должно было случиться. Рассказываю о своих мечтах, о самом замечательном годе своей жизни и о лете, которое было настолько безумным, что в человеческой жизни бывает только одно такое. Благодарю пса за то, что он привел меня в эти края, ругаю, что все зашло слишком далеко. Сообщаю о своих страхах, ужасных ночах, таких не пожелаешь даже наихудшему, самому ненавистному человеку, такими ночами я просто хотел, чтобы пришла бабушка, схватила меня в охапку и показала бы, как медведь ходит по мху. Рассказываю все, что знаю о мире и о небе, каким прекрасным оно мне кажется.
– У Саму – словесный понос, Нанок, разве это не смешно.
Нанок виляет хвостом, встает и отворачивается.
– Не уходи! – вскрикиваю я, но собака не слушается. Встаю и кричу: – Нанок, НЕЛЬЗЯ!
Чудесным образом Нанок останавливается и смотрит на меня.
– Подожди там, не уходи, – умоляю я и ковыляю в избу.
Нельзя терять времени.
Если собираешься сделать, следует делать немедленно.
Хватаю Вити в руку и выскакиваю из избы. Пес ждет на прежнем месте, хвалю его хорошим мальчиком, пробираюсь в дровяной сарай, беру в руку топор и быстро прошу прощения.
Опускаю топор, от Вити отлетает хвост. Ударяю снова, падает задняя лапа. Слезы заливают глаза, но я бью вновь. Искромсал своего маленького друга на сантиметровые куски. Мясо, кровь и содержимое кишечника смешались с белой шерсткой. Собираю кусочки в ладонь и бросаюсь наружу. Приближаясь к хижине, иду медленнее, глубоко дышу. Слезы льют ручьем. Но Нанок все еще на месте.
Сажусь в дверях и начинаю приманивать.
– Нанок, ко мне, иди посмотри, какие у меня вкусняшки, – говорю я и бросаю кусочек на середину расстояния, отделяющего меня от собаки.
Нанок видит бросок и поворачивается посмотреть, навострив уши.
– Лакомства, Нанок, иди возьми. Смотри, здесь есть еще, – зову я и приглашаю рукой. Придаю своему голосу игривость и беспечность, но чувствую, как он дрожит. Вытираю нос рукавом, смахиваю кончиком рукава слезы. Теперь надо приободриться.
– Подойди же посмотреть, какие деликатесы Саму нашел для тебя.
И Нанок подходит, долго крутя мордой, медленно, но верно. Хватает добычу и возвращается назад, делает пару движений челюстями и глотает. Затем поднимает голову и смотрит на меня, обнадеживающе виляя хвостом.
– Должно быть, было вкусно, верно, разве зверек может быть невкусным? Приди, возьми еще, просто подойди, – прошу я, протягивая руку. Пес смотрит поочередно то на меня, то на руку и делает шаг. Он смотрит непрерывно, обдумывает свои варианты. Я беседую с ним о том о сем, говорю о гагарах и лебедях, о кумже, резвящейся в устье ручья, и как забавно смотреть на сига, плавающего у поверхности. Нанок пригибается, осторожно крадется поближе, готовый в любой момент броситься прочь. Если сейчас я даже чуть шевельнул бы сапогом, он умчался бы навсегда.
Между нами – всего метр, у меня перехватывает дыхание, но я выдавливаю улыбку на лице. Произношу тихим, мягким голосом слова, которые сам не осознаю. Это скорее мурлыканье, чем колыбельная песня.
Затем морда касается моей руки. Я дрожу. Кажется, словно полюса соединяются, энергия бежит от руки к голове, а оттуда вдоль позвоночника к пальцам ног. Собака хватает лакомство с руки и отбегает в сторону, чтобы съесть.
– Хороший мальчик, – шепчу я. – Собственная инуитская собака Саму.
Я осторожно встаю и, медленно двигаясь, вхожу в избу. Оставляю дверь открытой и сажусь на скамейку. Снова протягиваю руку и подзываю: ко мне, ко мне. Нанок сомневается, заходит за угол хижины, возвращается, вытягивает шею и нюхает.
– Здесь есть еще, приди возьми, Вити от этого не будет хуже.
Нанок подходит, но останавливается перед дверью.
– Просто подойди, возьми угощение.
Нанок исчезает из дверного проема и пропадает надолго, даже кажется, что он убежал. Наконец он возвращается, входит в избу, берет лакомство и убегает.
– Замечательный мальчик! Так и должно быть!
Мы продолжаем нашу игру. Проходит час, может, два, не знаю, потому что не успеваю следить за небесной сферой, но я рад и воодушевлен, поскольку Нанок с каждым разом возвращается все быстрее, чтобы получить угощение. Каждый раз расстояние, на которое он отбегает, сокращается, и в конце концов он съедает свои кусочки лишь в двух метрах от дверного проема.
Смотрю на свою запачканную кровью и шерстью руку и на последний оставшийся кусочек. Это мордочка Вити с половинкой черепа. Что-то белое выступает на месте разреза. Боюсь, это мозг, и меня тошнит.
Делаю глубокий вдох. У меня есть еще один шанс. Я – одинокий игрок перед онемевшими от напряжения болельщиками равных команд в финале чемпионата мира, овертайм закончился, и моя задача – пробить решающий пенальти. Никто не осмеливается шевельнуться, ни даже шепнуть.
Встаю, ноги как студень. Подтаскиваю скамейку немного ближе к двери и смотрю на Нанока, который стоит во дворе и тихонько виляет хвостом. Сажусь и снова зову.
– Ко мне, Нанок, иди возьми. Сделай то, что должен. Здесь это чудесное лакомство, приди, просто приди.
Нанок быстрыми шагами входит в избу. Он уже доверяет мне. Когда он почти подходит, бросаю голову Вити на нары. В Наноке просыпается инстинкт хищника, и он прыгает вдогонку. Тогда я бросаюсь к двери, плотно закрываю ее и вдавливаю ржавый крючок на место.
На крыльце грохот. Закрываю «Северные ведомости», встаю из-за стола и откладываю газету в сторону. В ней опять не было ничего правдивого. Выпрямляю спину. Кто там пришел?
В дверях появилась темная фигура дюжего мужчины. Оута. С годами он становится похожим на своего отца. То, как снимает кепку с головы, приглаживает волосы. Как смотрит мрачно исподлобья, даже когда рад.
– Мой единственный пришел проведать свою старую мать.
– Уже ли у мамаши кофейник горячий?
– Не думала, что ты придешь. Хотя, конечно, у меня утром так текли слюнки, что гадала, кто сюда придет.
– Это неудивительно. У тебя сегодня день рождения. Поздравляю.
– Ну, вовсе нет, – говорю я и смотрю календарь. – Да, точно. Полагала, что на следующей неделе. Старость не приходит одна.
– Она приходит каждый год в одно и то же время, – говорит Оута и смеется. Он красивый, когда смеется. Мог бы делать это чаще.
Иду на кухню и ставлю кофейник на плиту. Бросаю несколько поленьев в топку и возвращаюсь. Оута стоит посреди избы. У него в руках два полиэтиленовых пакета. Я знаю, что в них. Шоколад и цветок в горшке. Каждый год в день рождения он приходит в дом с этими подарками. Это его способ показать, что он любит, – раз в год, небольшим поступком. Он так никогда и не научился произносить это вслух, хотя покойный Мауно наверняка подавал ему пример. Он такой же замкнутый, как и его отец. Такой чувствительный, что должен представлять себя жестким, чтобы не сломаться.
– Счастья тебе, мама, – говорит Оута и подает один пакет. Я благодарю его сердечно и обнимаю, хотя он и не любит нежностей. Это тоже дико, маленьким в первые годы жизни он всегда сидел на чьих-то руках. На полевых работах целыми днями у Мауно на колене так, что у того нога отнималась полностью. Теперь же сразу сторонится, если к нему прикоснуться.
Оута садится на раздвижную кушетку. Ставит второй полиэтиленовый пакет на пол и откидывается на спину. Закидывает правую ногу на левую и качает ею. Так он делал еще ребенком.
– Что в той другой сумке? – спрашиваю я.
– Хм? Да так. Это… – Оута запинается и, бормоча, усаживается прямо. – Думал, что если к ели Арвиити… унести, – выдавливает он почему-то с трудом.
– Ну конечно, давай. Нужно и дерево когда-то вспомнить.
Оута видит большой чемодан в дверях дома и оживляется.
– Собираешься в поездку? – спрашивает он.
– Не я, Аава. Она скоро весь чердак запакует в машину.
– Куда она отправляется?
– Не говорит. Уходит и приходит, туда-сюда, как в горячке.
Через некоторое время я продолжаю:
– Скучает по тому мальчику. Мы не слышали о нем уже давно. Из питомника тоже звонили Ааве, спрашивали, не видела ли она его. Аава говорит, что телефон мальчика не отвечает.
На это Оута не говорит ни слова. Он опирается локтями на колени и бегает глазами по щелям пола, словно ему задано измерить их ширину. Что-то ускользает.
– Ты увел его в лес? – спрашиваю я.
– Что? – ожесточается Оута. – Вовсе нет, – говорит он, приосаниваясь, кладет шапку на колено и чешет бороду. – В нем сидит такая дурь, что он ничему не верит.
– Чему он не верит? – спрашиваю я.
Оута замолкает. Он смотрит на стены и считает пальцы. Бесполезно пытаться, вижу, что он не скажет всего. Он такой же несчастный врун, как и его отец.
– Да-а, да-а. Но теперь у нас этот кофе, – говорю я ему.
Оута проходит на кухню. Пол скрипит под тяжестью его шагов. Он берет зеленую чашку, из которой всегда пьет, и наливает кофе. Садится в конце стола, достает из-под колпака булочку и начинает беседовать.
– Олени еще не ушли в южные области, – говорит он и поднимает ногу на колено. Он чешет лицо, трет глаз, вытирает перхоть с рукава, ерзает на стуле, как будто не может сидеть спокойно. – Был один раз в хижине Керо. Хотел пойти снова, но эта зима пришла так неожиданно… знаешь ли, туда пробираться, – объясняет он и дует на горячий кофе. – Стоило бы отнести в избу продукты на случай непредвиденных обстоятельств. Шкаф был довольно пустой.
– Возьми добавки, – говорю я, указывая на тарелку с булочками. Оута кивает и изо всех сил старается, чтобы наши взгляды не встретились.
Хлопает дверь автомашины. Аава мчится через двор и рывком открывает дверь. Она видит Оуту, останавливается и смотрит на него таким злым взглядом, что у меня начинают мерзнуть ноги. Это такая невыносимая трагедия, что даже от кофе Оуты перестает идти пар. Эта непутевая оставила дверь открытой?
Оута вливает в себя кофе, гримасничает и охает. Затем встает, проходит мимо Аавы, не говоря ни слова, берет шапку с покрывала и вываливается во двор. Глаза Аавы сверкают, она разворачивается и бежит на чердак так, что дом гремит.
Я замечаю, что у ножки кушетки остался полиэтиленовый пакет. Оута ушел так поспешно, что забыл здесь подарок для ели Арвиити. Беру пакет в руки и заглядываю внутрь. Вижу ткань. Достаю из пакета и расстилаю перед собой.
Красный анорак.
В избе пять глаз, поэтому она кажется такой неприятной и подозрительной. Пять глаз – неполное число или один лишний, несоразмерность. Пять глаз – два моих, два глаза Нанока и глаз Вити на половинке головы, которая не сгодилась обманутому. Пять глаз, три способа смотреть. Два глаза напряжены, два боятся, один смотрит в бесконечность. Отвратительная композиция.
– Вот теперь мы здесь, – говорю Наноку, хотя вижу, что он осознает это и сам. Он беспокойно крутится на нарах и застывает на месте.
– Вот такие мы звери, всегда строим козни. Извини, – продолжаю я, хотя знаю, что этого он не поймет. – Это будет грубо.
Смотрю по углам, но топор силой взгляда не прилетит из сарая. Рядом с плитой к стене прислонена металлическая угольная кочерга. Спокойно протягиваю к ней руку и медленно покачиваю ее в воздухе. Она кажется достаточно тяжелой.
– Дело продвинется, если немного подправить, не так ли?
Ставлю кочергу под ногу и надавливаю. Ручка сгибается, и скоро кочерга напоминает плоский обоюдоострый топор. Пробую конец кочерги и смотрю на Нанока, который присел и пригнулся. Словно пытается вжаться в угол. Если посмотрю на него в этой позе еще хоть мгновение, мои представления о нем разобьются окончательно. В нем нет ничего от той кровожадной жестокости, которую я приписал ему в связи с убийствами лебедя и оленей. Не могу смотреть на него, этому нужно положить конец. Если намереваешься сделать, следует делать немедленно.
– Нанок, послушай, подойди же взять угощение, здесь есть еще, – говорю я и протягиваю сжатую в кулак руку. Другой рукой придерживаю кочергу, лежащую на плече. Но он даже не шевелится. Я тоже не хочу двигаться. Боюсь, что это перерастет в вой ну. Пес перепугается, начнет кусаться, а с ранами мне уже не выжить.
– Смотрю на твою прекрасную шубку и думаю, какая она теплая. Понимаешь, я замерзаю до сумасшествия. Сознаешь ли ты, что я голоден? Нет другого варианта. Пока ты в бегах, я в опасности. Тебе следует кончать это, нельзя так безрассудно носиться, это, в конце концов, невозможно. Смотри, как лес уводит, такой он бывает.
– Итак, подойди же посмотреть, что у меня есть. Мы закончим это сейчас, Нанок. И без того продолжалось слишком долго.
Пес сидит в углу, опустив уши, не смея даже шелохнуться. Я осторожно встаю и наблюдаю за его реакцией. Нанок словно уменьшается, плотнее прижимаясь к нарам, и я понимаю его очень хорошо. Сам лежал на этих нарах в ожидании смерти, знаю, что это такое. Почему в конце надо так безумно бояться?
Делаю шаг ближе. Потихоньку сажусь на другую скамейку, между нами чуть больше метра. Нанок нервничает, пытается закопаться передними лапами за подушку.
– Так, не о чем беспокоиться.
Решаю утомить его. Считаю вслух до ста, потом, перескакивая, до тысячи, мурлычу числа и смотрю в окно. Боковым зрением замечаю, что собака успокаивается. Пою и нахваливаю, что все нормально, к двум тысячам подходим, но у нас есть время. Сижу на месте так долго, что в избе начинает смеркаться. Жду до тех пор, пока Нанок, расслабившись, не укладывается на нарах.
Только тогда продолжаю задуманное.
– Разве не стоит довести это до конца при дневном свете? Напрасно мы откладываем на завтра.
Снова протягиваю руку.
– Подойди же взглянуть, что у меня есть. Ко мне, Нанок, ко мне.
Пес взвизгивает и встает, виляя хвостом.
Он потягивается, тщательно расправляя свои конечности. Вероятно, успел задремать, когда, наконец, удалось полежать на сухом.
– Подойди и возьми угощение, – подбадриваю я и подзываю рукой. Другой рукой держу кочергу, которая по-прежнему лежит на плече.
Нанок встряхивается так, что его хвост ударяется о стену. Затем он беззаботно подходит ко мне.
Разжимаю ладонь.
– Смотри-ка, что здесь, – говорю я, поднимая кочергу высоко в воздух. – Возьми это, мальчик. – Нанок тянется мордой к моей раскрытой ладони. Длинный синеватый язык высовывается наружу. Нанок лижет мою руку.
Он активно слизывает кровь и грязь, и я таю от этого прикосновения. Как долго я этого ждал…
Белый хаски ласкает мою руку своим шершавым языком, и чем больше лижет, тем больше ему это нравится. Он энергично виляет хвостом, словно приглашая меня включиться в игру.
– Черт тебя возьми, – бормочу я и опускаю свое оружие на пол. Ласкаю Нанока рукой, почесываю лоб, треплю за ушами. – Я был здесь так долго.
Наклоняюсь ниже, пес лижет мое ухо. Обнимаю его руками за шею, прижимаюсь к нему лицом. И только тогда позволяю печали заполнить меня.
Просыпаюсь на нарах, Нанок умиротворенно лежит в ногах с приподнятой головой. Я счастлив, и осознание этого приносит еще большую радость. Сажусь, треплю Нанока, боже мой, как хорошо жить.
– А теперь давай разожжем печь, нагреем избу! Растопим воду и выпьем бокал. Вот одеяло, ложись на него, все в порядке. Ой, сумасшедший, что я собирался сделать. С тобой было бы, как с инуитской собакой, еще чуть-чуть – и сделал бы из тебя рукавицы и суп. Снял бы с тебя шкуру, разве это не абсурд! Я был так ужасно голоден, понимаешь, наверное, такими мы, щенки хищников, становимся, когда дела плохи. Но сейчас уже лучше. Конечно, справимся, если не думать.
– Итак, уже горит, пойду за водой. Жди здесь, не волнуйся, зачерпну только с того угла полную кастрюлю снега.
– Так, на это не ушло много времени, просто полежи, снег превратится в воду, а потом я покажу тебе странную вещь. Подожди, смотри же, что это. Я нашел такие письма, они немного похожи на вой человека, понимаешь ли, бормотанье и все такое.
– Это письмо. Послушай-ка, совершенное безумие. Утверждаю, что в нем есть немного и от меня. Понимаешь, что это значит? Все вверх тормашками. Не так, как прежде.
– Нам нужно отправиться к Ааве. Ее нужно предупредить.
– Сделаем сани, ты увезешь меня отсюда, потому что в тебе еще есть силы двигаться. Ты совсем не похудел. Где ты находишь такую хорошую еду? Я пытался ловить рыбу, но из этого ничего не вышло. Не видел ни рыбешки. Всего лишь одна синичка. У нее хорошее мясо, но его ужасно мало. Надо поймать десятки, чтобы голод прошел. Ее тушка еще, наверное, там под нарами, подожди. Вот здесь она, очень плохо пахнет. Не хочешь съесть ее? Просто возьми, пожалуйста, так, немного лакомства для мальчика, это хорошо, он же такой товарищ. Витину голову ты, вероятно, уже ночью съел.
– Надо бы найти такую пластину, пластик или фанеру, которая скользит, из нее можно согнуть основание. Доски и гвозди найдутся, хотя бы оторвем косяки. Или если бы сделать лыжи! Эта идея получше. Если найти где-нибудь гладкую доску, вырезать по шаблону и загнуть концы над печкой. Убрать занозы и смазать свечкой. Ты сделаешь мне колею и потащишь за собой. Так я выдержал бы весь путь.
– Смотри, вода уже растаяла, выпьем немного. Хорошо, что и ты можешь немного запить лакомство. Окуну чашку в кастрюлю, пей прямо из нее. Уже теплая, хорошо, лучше усвоится. Надо взять в придачу и соли, чтобы не кружилась голова. Из снега вытапливается мягкая вода, минералы отсутствуют, во рту это чувствуется. Довольно мягкая. Хочешь соли? Ты, вероятно, не одобришь. Собаки до соли не больно охочи.
– Сделаем лыжи, вот чем мы займемся. Пойдем на запад, через большой лес, через него безопаснее. Ты знаешь места, сможешь ориентироваться.
Я брожу по сумрачному двору вокруг хижины, заглядываю под фундамент, перерываю чердак сарая, пытаясь найти подходящий материал для лыж. Складываю в кучу все найденные мною веревки, бросаю их на стол и начинаю конструировать упряжь. Из ивы, вероятно, можно согнуть хомут.
Лес за окном стонет в метели. Снега скоро наметет до паха.
Изба нагревается, вечереет, и я открываю дверцу печки как источник света. Огонь весело полощется на бедре, конечно, нам хорошо. Бросаю взгляд на окно. Оттуда смотрит незнакомый мужчина.
Голод и холод забрали все, лицо как у больного раком, щеки запали, глаза провалились и подернулись пленкой, такой же затуманенный взгляд, как у покойной Вити.
Усталость возвращается в конечности, темнота в мозг.
Сгребаю веревки в кучу и бросаю в огонь. Или стоило бы отправиться отсюда, но куда? С какими мышцами? Не знаю, что это за психическое расстройство только что случилось. Наверное, я был так счастлив, что эта собака наконец-то моя. Ждал этого. Но ожидание было слишком долгим.
– Ты пришел слишком поздно, слышишь, соня? Вставай! Ну, встанешь ты уже отсюда, дурень? – кричу я, сотрясая воздух. Хватаю пса за загривок и тащу к двери. Он скулит и сопротивляется, но я выталкиваю его наружу.
– Иди! Проваливай отсюда, – бушую я, но Нанок не слушается. Он прижимает уши и кружит вокруг меня – кажется, что ищет дыру в дверном проеме, чтобы нырнуть назад к теплу печки.
– Нет! Уходи! – рычу я и хватаю щетку на крыльце. Размахиваюсь. Щетка попадает в бок, собака воет. – Беги! Уходи и спаси себя сам! – кричу я, и силы оставляют меня. Валюсь на тропинку. Вытошнило бы, если бы было чем. Собака бежит к берегу и продолжает оттуда свои прерванные скитания, постепенно сливаясь с белым пейзажем. Метель, кажется, скоро кончится.
Аава тащит сумку с одеждой с верхнего этажа к дверям. Она опять плакала, это видно по глазам, ой, бедная крошка. Надевает обувь, поднимает дорожные сумки и выходит. Из окна вижу, как она заталкивает сумки в багажник автомобиля, смотрит на двор, затем на дом и отправляется по снежной целине к берегу. Снега по колено, а у нее короткие ботинки. Быстро намочит носки, глупая, но я не хочу ворчать из-за этого. Она идет к ели Арвиити. Дерево – хороший повод делать глупости.
Я достаю пакет Оуты из ящика комода и вытаскиваю из него красный анорак. Ощупываю изношенную ткань, затем кладу куртку на кушетку. Складываю, пряча капюшон и рукава, разглаживаю ладонью скользкую ткань и засовываю обратно в пакет.
– Можно подойти? – спрашиваю у Аавы. Она счистила снег с толстого корня и сидит на нем, поджав коленки. – Хотя к дереву не принято сопровождать, – продолжаю я, вытаскивая из мешка одеяло и расстилая его рядом с Аавой. – Сядь на него, чтобы не замерзнуть.
Аава вытирает сопли рукавом и тянет одеяло под себя.
Сажусь рядом с крошкой. Долго ни о чем не говорим, потому что она такая расстроенная, а я не знаю, с чего начать. Наконец, спрашиваю, пыталась ли она еще звонить мальчику.
– Телефон выключен, – говорит она и смотрит мне в глаза. – Бабуля, они убили его.
– Этому я не верю.
– Но он получил три розы. Навеки на острие.
– Это не всегда означает то же самое. Думаю, что он просто заблудился.
– Откуда ты это знаешь?
– У меня такое чувство.
Аава усмехается и дует на пальцы.
– Его стоит сейчас срочно поискать, – продолжаю я.
– Конечно, они его ищут.
– На более широкой территории. Это большая кайра.
Мы сидим тихо и смотрим на реку, которая, расширяясь, переходит в озеро, как это было всегда. Зима подчинила себе все вокруг. Она взяла и нас. Припозднившаяся стая дроздов суетится в прибрежных березах. В порогах гремит лед, а во мне – давно спрятанные слова. Думаю, ничего не поможет, кроме как выдавить их наружу.
– У меня в молодости было нечто похожее, как у тебя с мальчиком, – говорю я, но Аава только смотрит на реку и словно ничего не слышит. – Такие трудные отношения, которые не продлились. Так что я знаю, что это такое.
– Ах, да-а.
– У нас был обмен письмами. В них о том о сем. Тебе стоило бы прочитать их.
– Я сейчас не в состоянии.
– Письма находятся в хижине Керо под нарами, в особом углублении. Там и мои письма, он отправил их обратно.
– Ой, в секретной дыре? Там нет ничего, кроме разбавленного спиртного, да вряд ли это.
– Там они, под гвоздем. Сходи возьми, прежде чем уедешь.
– Нет. Давай когда-нибудь потом, – говорит Аава и смотрит на порог, откуда поднимается легкий туман. Только центральная часть озера еще не замерзла. Черные воды Тенгелиё струятся сквозь белый ледяной покров тонким, расширяющимся к середине ручейком, как вульва матери-земли.
– Этого человека звали Аарно Илмари Ярви, – говорю я, и Аава словно пробуждается.
– Что?
– Да, так. Он самый. Он был много старше меня.
Аава разводит руками, подыскивает слова, но не может сказать ничего, кроме как ох-хох.
– По-моему, тебе стоит прочитать эти письма.
– Не настаивай, бабуля. Не сейчас. Схожу когда-нибудь потом.
Продолжаем сидеть. Рвота и понос бурлят в моем животе одновременно. Слова делают это, слова, которые я проглотила так глубоко, что все эти годы не могла даже вспомнить, что они существуют, а теперь их нужно откопать наружу до последнего слога.
– Я родила ему ребенка, – говорю я и чувствую, как Аава шевелится рядом со мной. – Мальчика, – произношу я, и слово проходит сквозь меня, как электрический разряд. Аава вскакивает.
– Какого черта! – кричит она, и я вижу, как она начинает раздуваться. Это растущая грозовая туча, она поглотит все вокруг, прежде чем разразится. В этом она пошла в меня.
– Но у тебя же только один сын!
– Мауно научился с этим жить. Принял Оуту как собственного сына. Для твоего отца это было гораздо тяжелее. Мауно я все рассказала до того, как он родился. Никто больше ничего не знает об этом, – говорю я и замолкаю в ожидании, когда разразится гроза.
Но этого не происходит.
– Но дедушка Мауно…
– Мауно – не твой кровный дед.
– Дедушка Мауно – мой дед, – вспыхивает Аава, и я вижу, что молния находит выход из тучи. – Дедушка Мауно – лучший дед и самый замечательный человек из всех окружающих. Вы все вместе взятые – сатанинская рать, сумасшедшие лжецы.
– Но это правда.
– Я не верю тебе! О черт, бабуля, еще и это.
– Не ругайся. Старики слышат.
– Не мели ерунду, здесь нет других стариков, кроме тебя. Никогда не было других. Все это – сказки, сказки старой беспамятной старушенции…
– Стыдись, – обрываю я, и Аава замолкает. Я пытаюсь успокоиться. Закрываю глаза, глубоко дышу. – Все на бумаге. Поезжай на лыжах в хижину и прочитай, тогда нам не нужно будет спорить.
– Послушай, бабуля, мне кажется, что с этого места я поеду на лыжах к черту и очень сердитая.
Аава смотрит на меня. В ее глазах сверкают молнии. Она резко поворачивается и отправляется к дому.
– Сумасшедшие, – повторяет она снова и бросается бежать.
Кто бараном родился, бараном и умрет.
Ветер шумит в кронах и сбрасывает снег с ели Арвиити. Вместе со снегом падает ветка. Поднимаю ее. Это не большая ветвь, но и не прутик.
– Что бы это значило, – спрашиваю я у дерева, но оно молчит, ни звука. – Извини, – говорю я от имени Аавы. – Да, я знаю, что здесь неуместно сыпать ругательства.
Встаю. Аава стремительно шагает к дому. Она сбивается с тропы и, качнувшись, хватается за березу. Дерево стряхивает ей снег за шиворот. Она вытаскивает мокрый снег из-под воротника и сыплет проклятиями, жужжа как шмель.
Вот она, горемычная крошка, уходит. В конце концов все от нас уходят, думаю я, достаю из пакета анорак и разворачиваю. Аава уже успела добраться до двора. Сейчас или никогда.
Поднимаю анорак над головой двумя руками. Налетевший с реки ветер надувает полы куртки, она полощется – красная и грешная, как российский флаг. Затем я набираю в легкие воздух и кричу имя своей крошки.
Сижу за столом всю ночь. Изба холодная. Не было сил растопить. Скрестил руки и пытаюсь молиться, но обратной связи нет. Зачем ему, который там, где-то, меня слушать или мне помогать. Устаю и засовываю руки в карман. Так лучше. Меньше мерзнут.
Утром посланники смерти наконец-то приходят. Боялся я совершенно напрасно. Это совсем не так страшно. Слышу их рыскающие шаги за дверью. Они подступают со всех сторон, крадутся к хижине. За задней стенкой что-то стучит, они повсюду. Скребутся за дверью. Затем кто-то касается дверной ручки.
– Сюда! Что вы там медлите. Вот он я.
Но никто не заходит. Они развлекаются. Я смотрю в окно, но не вижу ничего, кроме белизны. Ну, хорошо же.
Вскакиваю, скамья летит на пол в сторону нар. Пинаю дверь с силой и кричу, чтобы доводили свое дело до конца, я готов к суду старой ведьмы.
Нанок сидит перед дверью и виляет хвостом.
– Нет… что ты… пришел назад.
Бессильно оседаю у двери. Нанок тотчас же пробирается между моих ног и лижет лицо.
– Привет, мальчик, ты скучал? И я тоже. Думал о тебе всю ночь.
Я обнимаю тебя, а ты меня. Так делают друзья.
Нанок навострил уши и смотрит на озеро. Прикладываю руку чашечкой к уху. Теперь и я слышу. Это же… Песня?
…уточка плывет
Там прорастает надежда Тенгелиё
Сквозь бурю и сладостный зной…
– Так красиво, правда? Я знаю, что Аава и твой друг тоже. И ты скучаешь. Но Аава придет, и скоро мы снова будем вместе, все трое.
Мы сидим на ступеньках, я и мой белый вожак, сидим и ждем, и небесные краны вновь открываются.
– Смотри, Нанок, идет снег, словно падающие куропатки, красивые белые птицы. Слышишь, как они опускаются, одна на другую?
– Это зима. Зима – это наше время.