Мы приплыли на четырех лодках к реке Тенгелиё, пороги оказались более сложными из-за низкого уровня воды и каменистого русла, а не в связи с бурным течением.

К своему удивлению, заметил на берегах, увидел вблизи Полярного круга такие же ярко-красные розы, как и те, что растут в наших садах[29].

Самуэль День восьмой

До избы доносится приглушенное пение синиц. Этим утром они прилетели вовремя. Смотрю в окно на мышеловку. Она совершенно исчезает в ветвях, не заметишь, если не знаешь место.

Птицы, кажется, заняты своими делами с боковой стороны хижины. Осмелев, выхожу посмотреть на них. Размышлял ночью о том, что пора действовать решительно. Начинаю верить бабушке. Когда мы сидели с ней вдвоем у смертного одра дедушки, бабушка, гладя руку умершего, сказала, что не надо бояться смерти, потому что она уже в нас при рождении.

Не стоит бояться. Хотя и страшно.

Буроголовые гаички прыгают по веткам в поисках спрятавшихся букашек. Они порхают с одного дерева на другое. Проверили во дворе каждый уголок, кроме того, где ожидает ловушка.

Мало-помалу птицы улетают, слышу только приглушенное щебетанье в прибрежном лесу. Скоро и оно растворяется в шорохе крон.

Решил подождать их во дворе. Ветер настраивается и вздыхает в кустарнике на берегу, но лес полностью затих. Ни шелеста волны, ни карканья вороны, ничего. Тихонько зову синичек. Мое посвистывание звучит жутковато. Оно годилось бы у костра и даже было бы едва слышным, но здесь разрывает тишину, как сирена. Они не вернутся. Какая жалость. Мой проект с лаской продвигается медленно, а у меня нет времени на отсрочку. Я был так уверен, что это удастся сразу же. Как я мог забыть, что из леса никогда не берут. Он дает, если хочет.

Я сделал полный оборот на месте. Бессилие сковало тело: ощущаю бессонные ночи в руках и ничтожное количество еды в ногах. Начинаю не на шутку раздражаться. Руки сжимаются в кулаки. К черту здесь хохлиться! Пойду за синицами. Узнаю, куда они улетели. Вряд ли далеко на таких коротких крылышках. Когда найду их, заманю с собой крошками сухариков, буду говорить о приятном, как мясник свинье перед ударом кувалды. Хорошая причина исчезнуть отсюда, и это лучшее, что я знаю. Пойду прогуляюсь, синицы укажут направление, нет проблем, исчезну и вернусь, если смогу.

Возможно, не смогу.

Брожу по прибрежному лесу. Коварный ветер продувает шерстяной свитер. Жаль, что анорак пришлось отдать Пестуну, но, может быть, это крепче удержит меня у порогов. Пару раз по утрам сильно тосковал по зимней парке и ватным штанам. Отдал бы что угодно за мои длинные кальсоны из мериносовой шерсти. Не протяну долго с такой амуницией, но сегодня ее еще достаточно, хотя лучше не думать об этом.

Раздражение проходит. Приятно снова обрести занятие. Привык летом ходить. Скитания успели стать для меня панацеей от всех бед. Воздух ясный, но не холодный, такой, что с каждым вздохом чувствуешь себя немного бодрее. Иду к ручью, продолжаю путь вдоль него. Набираю темп, чувствую, как тело разогревается: сначала тепло разливается в груди и по спине и оттуда добирается до рук и ног. Смотрю на кроны деревьев, проверяю ветки. Где вы, синички?

Ноги все время хотят большего, они ускоряются, и я бегу. Бегу так, что воздушный поток гудит в ушах. Перепрыгиваю кочки, пробираюсь сквозь ивовые заросли. Подхожу к ручью, но, будучи не в силах остановиться или поискать место для перехода, шагаю прямо в русло.

В потоке скользит закрученный водоворотом плотик березовых листьев. Бежим вместе, бок о бок, и – о, как нам весело! Деревья, большие и маленькие, несутся нам навстречу. Наконец листья застревают у ствола ели, упавшей в ручей.

– Я победил! – кричу им и поворачиваю к сопкам. Карабкаюсь на крутой холм так, что на время забываю обо всем, кроме дыхания. Поднявшись на вершину, останавливаюсь. Опираюсь на колени, пытаюсь отдышаться. Чувствую металлический привкус во рту, меня тошнит. Понемногу прихожу в себя, замечаю открывшуюся взору величественную картину. Передо мной скальная вершина с вековыми валунами и спящими в забытьи соснами. Поднимаюсь к самой высокой точке на краю уступа, откуда распахиваются далекие горизонты.

Вижу тайгу, ее бескрайнее зеленое море, голые березы с коричневатой корой и озера, чья притягивающая летом синева сменилась на черноту осени, и вдруг меня буквально пронзают печаль и тоска.

Заглядываю вниз со скалы, и это совсем не страшит. Валуны зовут меня. Приди, парень, давай сюда, я уже в тебе, – шепчут они, и я начинаю плакать.

Расплакался, как ребенок, прежние образы роятся в голове, я – безутешный карапуз, чьи лыжи сломаны и болит колено.

Вероятно, эти несчастливые дни одиночества пришли ко мне как бы без предупреждения только потому, что я не видел знаков, хотя мне их втирали в лицо. Так может произойти, когда влюбляешься.

На обратном пути останавливаюсь у ручья. Следует притормозить, показавшаяся хижина этого требует. Слабая конституция высасывает из меня все силы.

Опираюсь на колени и сажусь на кочку. Она кажется холодной, это опять же подтверждает, что отсиживаться – ошибка. Скоро штаны намокнут, но мне все равно. Надо немного передохнуть.

Ручей течет под почтенными разлапистыми елями. Вода темная, но я знаю, что это связано с недостатком освещения, а не с илом, потому что летом мы с моей женщиной жадно пили из него, как антилопы гну после многодневных странствий по саванне. Вода плавно перекатывается через отглаженные потоком камни, покрытые ярко-зеленым мхом. Она клокочет в небольшом водовороте за упавшим стволом, где прячутся мальки кумжи.

Смотрю вниз по течению так далеко, что лес появляется на горизонте. Она и сейчас там. Если бы я вырезал лодку из коры, сел в нее, пустил по течению и только держался, приплыл бы к большому озеру. Если бы смог догрести до другого конца озера, опять спускался бы по течению. Оказался бы в следующем озере, другой реке. Река расширялась бы, встречая озера, и, наконец, я попал бы в тихую заводь, у края которой стоит бледно-зеленый дом. На верхнем этаже в комнате моя женщина скидывает с себя дневные заботы и шмыгает голышом под холодное одеяло.

Земля зовет меня к себе. Откидываюсь на спину, прижимаясь к холодному мху и вижу, как серые облачные плоты проплывают над макушками деревьев.

Вероятно, я мог бы отправить сообщение. Почта в бутылке. Втолкнул бы письмо в водочную бутылку и бросил в поток, надеясь на лучшее. Вдруг удалось бы. Требовались только молитвы, удача и ветер с севера, да чтобы бутылка не разбилась на порогах, не застряла в ветках, привязях и неводах для сельди, чтобы течение ручья унесло ее подальше от берега, и тогда леденящее дыхание старухи Лоухи, хозяйки Похьёлы[31], смогло бы доставить ее.

В конце концов послание прибыло бы к ее берегу, попав между лодками для лосося и сетей, в мешанину вешек, вершей, мережей, ведер, блюд и сиговых потрохов. Она взяла бы бутылку, улыбаясь шутке маленьких детей, но все же разбила бы ее о камень и прочитала.

И сразу же поняла бы, что послание адресовано ей, прочитала бы, вначале проглотив разом, а потом много раз медленно.

Приветствую тебя отсюда, где все началось. Точнее не могу сообщить, поскольку боюсь, что кто-то другой найдет это письмо. Я в затруднительном положении, и лучшего не ожидается.

Не умею злиться или требовать объяснений. Слишком поздно для этого. Но одна просьба у меня есть.

Представь себе белый, безбрежный простор, который открывается бескрайними горизонтами повсюду вокруг тебя. Такой белый, что кажется, будто попал внутрь полого светильника из шелковой бумаги, куда яркий свет проникает снаружи и где ты можешь плыть в любом направлении, не думая ни о высших сферах, ни о низших, если бы земля не притягивала к себе так сильно.

Добавь звуки, шум полозьев, завывание ветра, шорох лап и тяжелое дыхание. В запахах нет необходимости, ибо их уносит ветер.

Проделав это, капни перед собой небольшое пятнышко ярко-голубого. Это кусочек вечного неба, под которым можно видеть бесконечность.

Это тундра.

Постараюсь попасть к тебе. Если все же не получится, представляй меня в этом пейзаже, к которому я всегда так стремился.

Прочитав, она вытрет слезы и признается себе, что любила тогда, любит до сих пор, спрячет письмо под жилетку, на свою большую грудь, потому что знает, что мне нравилось за нее держаться.

– Удастся ли? – спрашиваю у ручья. Ручей звенит и хихикает в ответ, смывая разом все грезы. Пахнет гниющим мхом. И этот запах исходит от меня.

Июнь 2009

Людская толпа волновалась и кипела, как каша, клокотала и вздымалась, как потерявшее направление стадо оленей, сбившееся в тесную кучу. Гулкий рев порогов тонул в рокоте голосов, хихиканье и пьяном мычании. В потоке перед порогом стояли два рыбака. Просвистевшая в воздухе леска рассыпала водяные капли в затянутом маревом небе, северный край которого окрасило ночное солнце. Под золотистыми стволами сосен вилась тропинка, ведущая в сторону грохочущих басов. На скале бушевал летний костер. Вокруг него кружились мои ровесницы в обтягивающих топах и привлекающих внимание джинсах, армия парней в кепках пыталась произвести на них впечатление.

Это был Каараннес, и от него исходил дух многообещающего приключения.

Я посмотрел на свою одежду и понюхал рукав. Я был как тролль Рёлли. Рубашка потная, в пятнах и пахла псиной. На отворотах походных брюк явные следы собачьего дерьма. Чертов дед, что сотворил.

Под вечер мне позвонили, и это заставило меня приехать к озеру.

– Приезжай забрать шкуру. Бродит по двору, паршивая дворняга, – сказал старик в трубку. Когда я спросил о характерных приметах, он ответил, что это та уродливая скотина – возмутитель спокойствия, и не задавай глупых вопросов. В завершение старик поклялся, что, если я срочно не появлюсь в их местности, собака умрет.

Ничего не оставалось, кроме как прекратить гладить рубашку и сказать Матти и Йоханнесу из соседнего питомника, чтобы они отправлялись на террасу, не дожидаясь меня. Мне необходимо поехать на запад, на поиски собаки.

Я вырулил свой «Хайлакс» во двор этой злосчастной избы, окна которой выходили на суровое озеро. Нанока там не было. На месте был только похожий на пьянчугу старик, сидевший под хозяйским флагштоком с недопитой бутылкой пива «Лейона».

– Аа-а, такой вот парень здесь гоняется за собакой, – протянул старик, и его лицо выразило любопытство.

– Где же собака?

– На том берегу она всех достала. Но ты же еще совсем мальчик. Хотя, конечно, в таком возрасте уже вполне понимают, как трахаться, – съязвил старик, обнажив свои почерневшие длинные пеньки зубов. Его смех был настолько хрипло-протяжный, как будто в горле клокотала литровая бутыль соплей.

Я исследовал берег и прибрежный песок. Ни когтей, ни отпечатков лап. Болтовня старикашки, пустые слова, принесенные северным ветром. На берегу услышал далекий рокот летнего вечера и вспомнил, что действительно был канун летнего солнцестояния – празднование Юханнуса. Нормальные молодые люди не бродили в одиночку по пустынным берегам в погоне за своей далекой мечтой. Понимающие толк в жизни стопроцентно расслаблялись, общались друг с другом, пересекались и чередовались, при удаче даже перекрывали друг друга. Праздновать должен человек в Юханнус, а не спрашивать о дворняге.

Звук раскатывался биением пульса по спокойной поверхности озера. Музыка. Там, вероятно, какая-то вечеринка? Чем внимательнее я слушал, тем больше притягивал к себе этот звук. Это был запах меда на хоботке пчелы, стук клюва дятла-желны о сухостой. Это был зов полуночного солнца.

Над дверью ресторана сияла вывеска, на которой красными буквами было выведено: Паб «Робкий арктический голец». Направился туда. Обогнул построенную у края порогов площадку, на которой бушевала рок-группа. Усилители выдавали ритм сполна. Рэпер в рубашке лесоруба, свободных джинсах и кепке свидетельствовал с широкой северной нотой:

«Мне не нужны длинные жерди, чтобы пересечь болото. Я прокладываю свой собственный путь, свечи у чувака зажжены»[33].

Перед пабом пахло сигаретами. Я открыл дверь. Теплый, влажный воздух ударил в лицо. Во двор шмыгнули две молодые женщины с выпученными глазами – я придержал для них дверь. Женщины достали сигареты из своих сумочек и, казалось, были одного мнения, что этот парень чертовски напрягает.

Нырнул внутрь, окинул взглядом людское море и направился к стойке. Попеременно оглядывал официанта и клиентов. Пышногрудая блондинка в летней юбке прошла, покачиваясь, мимо, за ней проследовала еще более пухлая малютка с роскошными бедрами. Из лож доносилось отвратительное мычание парней. Да и как могли звучать эти бородавочники? Всегда и везде одинаково. На перемене, в раздевалке бассейна, на последнем ряду сидений в автобусе – везде одна и та же безмозглая болтовня.

Я протиснулся сквозь толкучку и вдавился к стойке. Поднял палец, надеясь, что кто-нибудь из официантов увидит это. Хотя жажды не было, сделал заказ, чтобы был повод остаться и поглазеть на людей.

К то-то протолкнулся боком к стойке, настолько близко от меня, что я смог почувствовать запах кожи. Вспомнил ее.

Осмелился взглянуть через плечо. Я был прав. Это была женщина из деревенского бара. Она подняла руку и крикнула Ярмо. Потный бармен с полными пивными кружками в руках посмотрел в сторону женщины и кивнул.

Я незаметно приосанился, помахал пальцем в воздухе и сделал вид, будто не заметил женщину. Но женщина узнала меня.

– Все еще не нашел собаку, – произнесла она. Я обернулся, ее темные глаза смотрели на меня лукавым взглядом: – Я знаю, где она.

– Ну, где же?

– Информация платная.

– Сколько? – продолжил я, начиная подыгрывать, хотя понимал, что и она ничего не знает. Такие они были, много пустых слов из большого рта, но тут хотя бы красивые зубы.

– Кекконен и уедем, – сказала женщина, придвинувшись ближе. – Черт возьми, не могу больше здесь находиться. Глаза щиплет.

Я огляделся вокруг. Бородавочники пристально смотрели на нас. У дверей двое парней постарше отвернулись, как только наши взгляды встретились.

– Что значит Кекконен? – спросил я.

– Ярмо, эй! – крикнула женщина и махнула рукой через стойку. – Один Кекконен! – заказала она и, обернувшись ко мне, спросила, что для меня.

– Лимонад.

– Лимонад?

– Хотя бы «Джаффу», – сказал я, и она развеселилась.

– Кекконен и один лимонад «Джаффа». Мой красавчик заплатит!

Бармен пришел с напитками и остановился на минутку поболтать с женщиной о том, что компания настолько расслабилась и загуляла, что сам Ярмо сможет присоединиться к празднованию Юханнуса только после двух часов ночи. Бармен рассчитал стоимость напитков и, возвращая сдачу, сказал нуу-у-пожалуйста, потому что это полагалось сказать. Затем он наклонился ко мне, прикрыл рот рукой и прошептал так, чтобы женщина обязательно услышала:

– Будь, парень, с ней осторожен.

Женщина хихикнула, сказав Ярмо, черт возьми, и что-то прострекотала следом. Я глотнул лимонада. Он был холодный и сладкий. Мне было стыдно.

Женщина молча потягивала свой коктейль. Я не осмеливался произнести ни слова, ибо из моего рта могло вылететь что угодно. Даже лимонад.

Взглянув на полку с виски, я увидел, как Ярмо и его товарищи набирают обороты в своем забеге. В этом была их работа, требовалось удержать массу присутствующих в течение всего вечера в изрядном подпитии. Я сканировал глазами стены; у дверного проема висели фотографии, афиши, старая реклама артиста, внизу которой грубым почерком приписано 19.5. в 21. Над дверью туалетов висела декоративная металлическая табличка, на которой были выгравированы очки Кекконена и текст: Кекконену за все спасибо. Дверь открылась, внутрь ввалилась группа молодых людей и музыканты.

– С кем ты здесь? – спросила женщина.

– Один. Приехал искать собаку.

– И решил, что найдешь ее в пабе?

– Нет, конечно, – начал я, но женский смех перекрыл мое объяснение. – Его видели на той северной стороне.

– А потом ты подумал, не отправился ли он выпить в честь Юханнуса? Ты, вероятно, специализировался на стрижке собачьих когтей, Мерци[34], верно?

Мои щеки пылали, скоро они осветили бы весь бар, засияли, как ночное солнце за порогами. Я стеснялся – думаю, это была моя участь в этом мире. Вначале стесняешься, затем краснеешь, а потом стесняешься, что покраснел.

– Выпей газировку и пойдем отсюда, – сказала женщина. Она наклонилась поближе и прошептала: – Здесь пахнет оленьей мочой.

Я проглотил свой напиток и огляделся. Стадо молодых быков на лежбище в углу молча провожало нас заторможенными взглядами.

Мой «Хайлакс» скользил сквозь тихий вечер. Мы обогнули сверкающие глади озер, на которых качались лодки, и скошенные лужайки дворов с кострами, искры от которых устремлялись в небо. Дети на перекрестке своих родных переулков махали нам рукой, облокотившись на велосипеды. Так делают в Юханнус, в середине лета – все друзья, как будто каждый чувствует связь с другим только потому, что в это мгновение так легко жить.

Северное лето вот-вот вспыхнет во всей своей красе. Лес, озера и хутора произвели новый урожай. Все кругом выросло, в том числе вера в будущее.

Мы подъехали к Т-образному перекрестку.

– Куда теперь? – спросил я.

– Есть ли у тебя спиртное?

– Нет.

– Тогда отсюда направо.

Женщина представилась как Аава[35]. По-моему, это имя идеально подходит таким, как она. Она общалась со мной так, как будто мы были всегда знакомы. Совсем не безразлично, скорее, настолько прямо и в то же время искренне, что я даже не смущался. Казалось, она рассказывала свои истории так, как если бы они были общие для всех, без застенчивости и стыда. Она рассказала, что работает в пабе, где мы познакомились, и что сейчас проводит первую неделю своего настоящего летнего отпуска. Она уже не работала и предыдущую неделю, потому что менструальные боли были слишком сильными.

– Когда у меня месячные, я вою, как ужаленная, – рассмеялась она.

Ирония, которую Аава взращивала в пабе, исчезла совсем. Может быть, это был ее способ проверить мою позицию. Не имеет значения, поскольку я заметил, что мы действительно разговаривали – о том о сем и даже больше того.

– Что на самом деле тебя очаровывает в этих хаски? – спросила Аава, когда я рассказал ей о ездовом спорте и своих планах завести собственную гоночную упряжку и питомник ездовых собак.

– Не знаю, но что-то в этом есть. Что-то совершенно удивительное. Может быть, эта сила. Ведь они тянут груз тысячу километров. Или, может быть, эта связь, когда ты с этой стаей в едином движении на всем протяжении пути.

– Ты когда-нибудь ездил верхом?

– На лошади?

– На чем же теперь скачут? – начала шутить Аава, но, к счастью, продолжила свой рассказ, прежде чем я спешно затормозил бы машину, чтобы перебежать через дорогу, нырнуть в озеро под камыши и охладить там свое пылающее лицо.

– У многих людей возникает такая тесная связь с лошадьми, как у тебя с собаками. И у меня был когда-то пони, – сказала она.

Аава рассказала, как в детстве у нее появился пони. Его звали Пону, он был белый с черными пятнами. Но однажды, когда она вернулась из школы, загон был пуст.

– Отец в пьяном виде обменял его на ездового северного оленя. Боже, в какой ярости я была. И до сих пор.

– Это был хороший северный олень? – спросил я.

– Ну нет! Страшно норовистый и всего боялся. Отец зарезал его почти сразу же.

– Довольно дерьмовый бартер.

– Довольно паршивый человек.

– И в моем отце похвалить нечего.

Воцарилось молчание. Такая финно-угорская тишина, которая столь же естественна, как разговор. Ни один не давил на другого, каждый думал о своем рядом с другим. Аава смотрела из бокового окна на лето. Я изучал ее черты: плавно изогнутое ухо, за которое она убирала свои каштановые волосы, шею, под мягкой кожей которой двигались сухожилия.

– У меня никогда не было больших страстей, – произнесла Аава и посмотрела на луг, над которым навстречу солнцу порхали легкие парашютики цветочных семян. – Я как эти одуванчики. Лечу, куда ветер дунет.

Длинная прямая дорога закончилась крутым поворотом и четырехсторонним перекрестком.

Мы ехали от солнца, на юг.

– Прямо вперед, – скомандовала Аава.

Она сообщила, что местная, с озер, повидала мир, прозябала в южных городах с их пресловутой лучшей жизнью, но так и не смогла влиться в нее. Леса были такие странные, деревья слишком большие или совсем крохотные. Вода весной коричневая от ила, а летом сине-зеленая от водорослей. В одно мгновение оказалось, что сети калечат рыбу, и они перестали ловить.

– Ты ловила там сетями? – удивился я. Аава мгновение смотрела на меня, словно оценивая.

– Ну конечно. Рыба же там есть. В воде.

– Очень немногие женщины в этом возрасте ловят рыбу сетями, да и вообще чем-то.

– Разве есть возрастные ограничения?

– Я не об этом.

Аава снова замолчала. Лес вокруг нас изменился на одном из коротких интервалов пути.

– Ух, ну и картина, – подытожила Аава. Мы долго смотрели на открывшуюся перед глазами разруху, криво выросший молодняк, острые торчащие корни старых деревьев в перекореженной земле.

– Почему в ваших краях лес в хорошем состоянии и так отличается от других регионов? – спросил я.

– Кекконену за все спасибо, – улыбнулась Аава. – И Ярви. Аа-Ии-чертов-Ярви[36].

– Ой, это писатель? Я читал его книги.

– Да, и мы. Мимо этих художественных образов никто не прошел в школе. «Лесными тропами Тапио»[37], – скривилась Аава и пальцами поставила кавычки на кабине. – Ужасное дерьмо.

– Но как эти двое связаны с лесом?

– Во всех смыслах. Яря и Уркки[38] сохранили наш лес и водоемы.

– Замечательно.

– В некотором роде, – устало протянула Аава.

Она вытянула шею к лобовому стеклу и, посмотрев на почтовые ящики и дома, сказала, что скоро приедем. Я нажал на газ, шум мотора стал менее слышен, отсыпанная гравием дорога отбрасывала камни в днище автомобиля, как в незваного гостя.

– Сюда! – воскликнула Аава.

Мы свернули на ухабистый двор. Я остановил машину. Аава с двадцатиевровой банкнотой в руке поскакала по двору к дому, выбирая лучшую дорогу. Перед захолустным амбарным сараем валялись большие топливные баки и груда ржавого металла, напоминающая каток экскаватора. В углу двора ворчал норвежский серый элкхунд, привязанный за поводок, в свою очередь пристегнутый к недоуздку. Рядом с собачьей будкой стояла собранная из досок яранга. Вероятно, осенью там коптили мясо. Небо было яркое и чистое, солнце окрасило сухую траву и стволы сосен во дворе в сплошное золото, так что весь этот беспорядок выглядел в общем-то довольно красиво, немного напоминая старые фотографии в домашнем альбоме, где мама и папа еще улыбаются.

Я огляделся, размышляя, где находится это место, и никак не мог понять, как это собака вдруг оказалась бы здесь, среди домов, к югу от границы леса, где она раньше никогда не бывала.

Через несколько минут показалась Аава. Она бежала к машине, радостно размахивая яркой пластиковой бутылкой.

– Что в ней?

– Радость и любовь, – рассмеялась Аава, вскрыла пробку и отхлебнула.

– А теперь тем же маршрутом обратно.

– Разве здесь нет собаки?

– Нет, Мерци, здесь нет. Поезжай.

– Куда мы идем? – спросил я, теряя терпение. Тропинка, казалось, никогда не кончится. Хлопнул по тыльной стороне ладони. Разжиревшие от моей крови комары разлетелись красными брызгами по коже.

– Любезный господин, доверьтесь мне! – провозгласила Аава, поднимая бутылку высоко в воздух и хихикая так, что кроссовки начали соскальзывать с тропинки.

Мы обогнули большой скалистый утес, поднимавшийся из озера. Дивное зарево летней ночи окрасило скалу с такой суровой торжественностью, что я почувствовал ее святость не спрашивая.

– Это скала Зла, – пояснила Аава. – Древнее место жертвоприношений, – добавила она вскользь и бросилась наутек. Я смотрел ей вслед. Она бежала, как олененок, упруго, но немного покачиваясь. Впереди в конце тропинки показалась серая стена бревенчатой избы.

Когда я вошел во двор, женщина уже отхлебывала из своей бутылки. Она сидела на крыльце, наклонившись к сжатым коленям и повернув внутрь носки ступней. В такой позе она выглядела подростком, хотя, очевидно, была старше меня на много лет.

– Выпей самогонки, – сказала она и протянула бутылку.

Я сделал, как было сказано, втянул длинным глотком. От крепкого самогона на глазах выступили слезы. Послевкусие было одновременно отравляюще резким и сладким. Настоящий продукт.

– Ого, и у тебя жажда, – засмеялась она.

– С вами станется.

– Ну, что?

– Ничего особенного.

Мы пили молча. Спиртное ударило в голову. Начал потихоньку понимать, что, вероятно, не собака была историей сегодняшней ночи. Я проводил Юханнус моей жизни с красивой женщиной, но все же в глубине души меня раздражало, что Аава обвела меня вокруг пальца. Она играла в ту же игру, которой, кажется, развлекались здесь все местные. Хотя и была разговорчивой, но хотела сохранить тайну как свою собственную. Секрет, которого, конечно же, не существовало.

Не было никакого пса. Его видели здесь точно так же, как до этого у редкозубого.

Но что тогда? Какая разница, если Аава просто хотела провести праздничную ночь со мной вдвоем? Кто-то же должен разбить мою голову до синяков или даже сломать несколько ребер. Может, тогда я пойму.

Я позволил Наноку проникнуть под кожу. Это было доказательством того, что я еще не созрел для каюра.

Щуки плескались, гагара кричала. Маленькие птахи заливались трелями. Летняя ночь обострила чувства, все звуки и запахи стали ощущаться с особой чистотой и пронзительностью. Аава возбужденно объясняла мне историю окучивания картофельного поля.

– Тогда этот простофиля толкнул тачкой с бугра еще немного земли на грядку, – сказала она, рассмеявшись.

Мимо нас со свистом пронеслась пара нырковых уток-гоголей, покружившись немного в дальнем конце озера, где сиги рисуют на поверхности круги, постепенно затихая. Ночь была прекрасна, но раздражение не смылось даже спиртным.

– Нет здесь собаки, – сказал я и глотнул еще немного. В ответ получил только фырканье. – Ее здесь нет, – повторил уже решительнее.

– Будь уверен, что есть! – возмутилась Аава. – По крайней мере, на прошлой неделе была. Спрыгнула с того противоположного берега в озеро и переплыла его. Совсем меня не боялась.

– Как так не боялась?

– Она меня не боится.

– Не верю. Она же совершенно дикая.

– Верь во что хочешь, – сказала Аава и встала. Она шумно вошла в избу, принесла оттуда бумажный пакет, сбоку которого красовалась фотография лабрадора-ретривера, бросила на лестницу. Затем достала из-под карниза пустую металлическую миску, поставила ее на лестницу и наполнила сухим кормом.

– Я кормила ее, – сказала она. – Как ты видишь, миска совершенно пустая.

Я посмотрел на женщину с таким нескрываемым недоверием, что она заметила это. Поставила миску на место, села рядом со мной и начала рассказывать. Она увидела собаку впервые на подледной рыбалке, на небольшом священном озере с двойным дном. Собака выглядела такой голодной, что Аава отдала ей часть своего улова: небольшую кумжу.

На следующий день она пошла и выложила на лед консервы для собак. Судя по следам, собака приходила и съела их. Когда наступило лето и сошел снег, пес надолго исчез. Затем появился у хижины.

Он бежал по тропинке, наклонив морду к земле, как будто следовал за женщиной по следам. Аава разговаривала с ним, и он уже не убегал, а махал хвостом в знак приветствия. Она оставила ему еды, и с этого все началось. Собака показывалась не в каждый приезд, но еду из миски съедала всегда.

Я смотрел на Ааву и думал, правду она говорит или притворяется, погружая меня все глубже и глубже в ложь. С виду она казалась честной. Когда она повернулась и посмотрела на озеро, в ее глазах появилась странная грусть, которая не соответствовала ее настрою, но охватила так, что мне стало стыдно за свое раздражение. Я хотел извиниться и обнять ее, но не умел этого.

– Я насвистывала ему и пела… Он такой красивый… Ах, дай мне еще выпить.

Я протянул бутылку. Аава взяла ее и подняла повыше к свету, прищурив глаза. На дне больше не плескался жемчуг.

– Неужели, развратник, ты все выпил? Вот ненасытный рот! – ругалась Аава со смехом, затем заставила себя встать и, восстановив равновесие, нырнула в хижину. Я последовал за ней в сумрак избы, не чувствуя ног.

– Здесь обычно было, – комментировала Аава, заползая на четвереньках под нары. Послышалось дребезжание. Свет от двери задержался на ее джинсах.

– Я знала! – донеслось из-под нар. Аава вылезла с почти полной бутылкой хорошего бренди. – Секретная дыра не обманет.

Поскольку вечер длился целую вечность, вероятно, было уже утро. Но в белые ночи различить было невозможно. Лесное озеро сверкало так же, как и во время приезда, только солнце изменило свое положение. Теперь оно оказалось на востоке, за лесом.

На севере гагара уже затянула свою задумчивую мантру. Наступил момент, когда комар не летает.

Аава лежала на береговом утесе, опершись на локоть, рядом с ней – яркая бутылочная гильза.

– Саломо там, – сказала она, небрежно махнув рукой к озеру. – Я знаю. Рука казалась безвольно расслабленной, как плеть, прикрепленная к плечу, и я ждал шлепка, как в вестернах, когда кожа бьет по коже. Однако не услышал этого.

Аава перевернулась на спину и прищурившись смотрела в небесную синь. Кукушка прокуковала шесть раз.

– Я во хмелю, как кукушка. Но разве кукушка во хмелю? – Аава засмеялась, но внезапно ожесточилась и села. Темные брови изогнулись, в глазах мелькнуло то ли безумие, то ли гнев, а может, и то и другое.

– Он поднялся из озера, выплеснул мутную воду из глубины легких, встряхнул шкуру и завыл. Придется выковыривать сглаз ложкой. Вынуть его и закопать в землю под вишней, как разложившиеся утробные плоды за сараем.

Аава разразилась взрывом истерического смеха и успокоилась только после того, как смогла поднести бутылку к губам. Она высосала всю бутылку, дождавшись, пока в рот не стекла последняя капля.

– Все, к черту, в беспорядке, – резюмировала она, обтерев рот рукавом.

– Да, так, – согласился я, глядя на озеро. Не мог понять, где находится это место, как ни старался сосредоточиться.

– Долго тянешь, чувак, трахайся! Ты ничего ни о чем не знаешь!

Я ничего не ответил. Конечно, я не знал. Ничего. Ни о чем. Как я даже мог бы?

– Ну-у, не сердись, красивый мальчик, – произнесла Аава игриво. – Хотела испытать тебя. Много ли имеешь?

– Чего много?

– Все равно.

– Девятнадцать.

– Довольно длинный! – воскликнула она и от смеха снова повалилась на спину. Поднялась на локте и простонала, потирая голову: – О господи.

Я встал и шатаясь пошел к берегу. Чувствовал, как краснеют мои щеки. Не знал, что отвечать таким людям и как с ними себя вести. Женщина была как сила природы, а когда требовалось, так сквернословила, что даже самый грубый старик из питомника хаски оказался бы на втором месте. Однако требовалось действовать.

Проклял свое опьянение. Какой жалкий хмель. Он должен был снять препоны и придать смелости. Должен был привести к удивительным решениям, которые воплощаются только в одурманенном состоянии. Что за несчастный слабак во хмелю.

Тяжело дыша, я вдыхал утреннее тепло и размышлял. Никогда не был голым перед женщиной. Не знал ничего об этом, как это делается. Как его толкнуть внутрь, в какой позе, куда девать при этом руки? Вопросы роились в моей голове. Сомневался, пока мой дух не окреп.

Если намеревался получить, не требовалось ничего, кроме как подойти ближе, взять за руку и посмотреть, к чему приведет ситуация. Если собирался сделать, следовало сделать немедленно. Я глубоко вздохнул, выпрямился, придал лицу подходящее выражение. Сжал руки в кулаки и повернулся в сторону Аавы.

Безумная женщина спала на камне.

Шагнул в сияние дня. Ступени скрипели, голова гудела, дневное тепло волнами хлынуло мне в лицо. Зашел за угол, помочился. Кружился по двору, пытаясь понять свое точное местонахождение на планете и соединить вчерашний и сегодняшний дни в какой-либо континуум. Порвалась связь времен. В моей голове часы показывали только утро, но палящее с высоты солнце говорило о другом. Хотелось пить, кружилась голова.

Я шмыгнул в хижину – как можно тише, чтобы не разбудить спящую, нащупал рукой кружку и пошел к берегу. Зачерпнул воды и выпил, потом еще и еще, торопиться было некуда, не получил ничего. Стоял и прислушивался, как похмелье разбирается с моим телом.

Услышал, как открылась дверь и показалась Аава со всклоченными волосами. Подошла и присела рядом со мной на камень.

– Доброе утро, – сказала она охрипшим со сна голосом.

– Добрый день, – ответил я.

Лицо Аавы было белое, как свежевыпавший снег, глаза оплывшие. Плохое самочувствие отразилось на ее лице.

– Ни к черту, – вздохнула она.

Я зачерпнул в кружку воды из озера и протянул Ааве.

– Спасибо, – произнесла она и начала пить, держа кружку трясущимися руками.

– Что мы делали? – спросила она тихо, вытирая рот рукавом.

– Ничего особенного. Ты залезла на тот камень. Стало холодно, я затащил тебя внутрь избы спать.

– Спасибо, – сказала она тихо, как будто боялась рассыпаться от обычного звука собственного голоса. – Чертовски счастливый Юханнус.

– Чертовски счастливый Юханнус, – повторил я.

Когда кружка Аавы опустела, я протянул руку, взял кружку и наполнил снова. Под палящими лучами солнца воздух над озером дрожал. В природе сменилась рабочая смена. Животные молчали, только пеночка-весничка печально щебетала о чем-то, да у растений были свои дела. Ветер шелестел полностью раскрывшимися листьями осины, где-то за хижиной одна сосна скрипела о другую, камыши в устье реки постукивали в ритме ветра, как колотушки барабанщика. Лес разговаривал.

Аава громко вздохнула и бросила в воздух разрозненные ругательства.

– Жаль, что ночь проспала в норе, – сказала она и попыталась, сделав усилие, показать, что ей смешно.

Внезапно она поднялась и сорвала с себя блузку. Сняла обувь, стянула с ног носки и сбросила брюки на прибрежный мох. Скинула лифчик, и груди начали колебаться вверх и вниз, словно радуясь наступившей свободе. Аава была полностью обнажена, изгибы белокожего тела вырисовывались на темном фоне леса, роскошные и гибкие, острие темного треугольника указывало на секретное место, и я не знал, как быть. Смотрел на женщину, потому что глаза хотели, но все же заставил себя быстро перевести взгляд на траву и воду. Затем начал блуждать по небу, как будто выискивая на нем дневные звезды.

Аава вошла в воду, охнула от ее холода, но, быстро осмелев, нырнула.

Скоро я услышал приглашение из воды.

– Замечательно! Давай и ты!

– Нет, не сейчас, – крикнул я. – Приму потом душ в хижине.

Аава вышла из озера, вода стекала по ее коже, огибая торчащие от холода соски, и это было для меня уже слишком. Я сосредоточил взгляд на своих ботинках. Увидел за ними стебелек вереска, на котором демонстрировала себя маленькая голубая бабочка.

Аава вытиралась своей рубашкой, стоя в одних трусиках, а я не мог ничего другого, как только наблюдать за движениями бабочки. Они были легкие и неуклюжие одновременно. Бабочка переставляла свои тоненькие ножки, пытаясь сохранить равновесие. Крылья, как парус, встречали ветер, и бабочке приходилось быстро махать ими, чтобы не упасть.

– Там он идет, – услышал я слова Аавы. Поднял взгляд. Аава одной рукой сушила волосы рубашкой, ее груди покачивались, другой рукой указывала на озеро. Я увидел расходившийся по воде след, впереди которого белела голова, рассекавшая водную гладь.

– Нанок! – воскликнул я и вскочил. Аава действительно говорила правду. Он прятался здесь, в тиши пустынного озера.

– Он вышел из того же места, что и в прошлый раз, но в другом направлении, – сказала Аава.

– Поговори с ним, скажи что-нибудь, – поспешно прошептал я.

– Если я спою ему, как в прошлый раз? – сказала Аава, быстро взглянув на меня. Я ничего не ответил, хорошо еще, что смог кивнуть. Аава откашлялась, выражение ее лица стало серьезным. Пес уже почти подплыл к противоположному берегу, когда она начала петь.

Голос звучал чисто и ясно. Песня странная, голос как у ангела. Трудно было поверить, что он принадлежал этой сквернословящей северной женщине, из которой еще не выветрилось похмелье.

Я видел, как пес повернул голову, но направление его движения осталось прежним. Он выбрался на противоположный берег, стряхнул на бегу большую часть воды со шкуры и скрылся в лесу.

– Просто продолжай, – шепнул я.

Аава снова запела и потихоньку пошла ближе к озеру. Она стояла на обрывистом берегу, полуголая, и над гладью озера звучала песня. Мокрые волосы казались почти черными, вода стекала по спине.

С противоположного берега, в конце бухты, с мелководья поднялась на крыло пара чирков-свистунков. Вскоре из прибрежного кустарника показалась собака. Пес поднял морду и навострил уши. Стоял с поднятой мордой и, казалось, не боялся никого. Он был в отличном состоянии: блестящая шерсть, четко выраженные мускулы.

На этом она закончила. Озеро замолчало.

– Спой еще, снова, – зашептал я. Аава обернулась, и я увидел ее заплаканные глаза. Она медленно покачала головой. Я в тревоге посмотрел на противоположный берег.

Нанок ушел.

Айла

1948

Спим с Кайсой в ее летней каморке, которую отец сделал для нее на чердаке из картона. В каморку ведет дверь, есть окно и кровать. Кайса – моя лучшая подруга. Несколько часов подряд болтаем о нашей поездке на танцы. Кайса рассказывает о парне из Сирккакоски. Его зовут Пааво, и он пахнет миндалем.

– Ты хорошо почувствовала его запах… Поскольку вы были так близко.

Кайса смеется. Ее щеки пылают, когда она объясняет, что ощущала, когда поняла желание этого парня. Это было очень тяжело.

– Я смогла дотронуться до него.

– Ты взяла его член в руку!

– Ну, что ж такого, через брюки, глупая.

– Выйдешь теперь за него замуж?

– Не важно, хотя бы и выйду.

– Ты точно влюбилась.

– Не знаю, хотя возможно.

И я рассказываю об Аарно, но только то, что все видели. Что он танцевал со мной, что мы сидели и болтали о разном. Смотрели на рыб, разговаривали, как отец и дочь, или же он бы мог быть почти моим дедом. Самые сладкие разговоры оставляю нерассказанными, как и то, что я написала ему уже второй раз, и что я, ненормальная, предложила ему, для того чтобы увидеться еще раз летом, отправить мне по почте официальное письмо с просьбой отпустить меня гидом на рыбалку. Вместо этого говорю Кайсе, что Аарно пахнет деньгами, городом и немного лосьоном для бритья. Он родом из Хельсинки и долгое время жил там.

– Хотела бы побывать в Хельсинки, увидеть там автомобили, дома и городских людей, – признаюсь я.

– Вероятно, попадешь, когда вы поженитесь, – говорит Кайса.

– Глупости.

– Он тебе нравится. Тебе нравится запах города.

– Но твой Пааво любит запах пота.

Кайса молотит кулаком по моему плечу и смеется до тех пор, пока у нее не перехватывает дыхание. И пытается рассказать, что мытье мхом ничуть не помогло.

Уже почти ночь, когда я возвращаюсь на велосипеде домой от Кайсы. Небо светлое, мир утратил цвета. Деревни спят. Только у порога заметно движение. Подъезжаю ближе и вижу длинноногую стройную фигуру за работой. Это Мауно. Сворачиваю к берегу. У меня к нему дело.

Мауно как раз собирался встать на мостки, держа в руках сачок для ловли лосося, и тут увидел меня. Он смеется, а мне не смешно.

– Ну что, Айла по ночам разъезжает? – кричит он сквозь рев порога.

– Заскочила поговорить, – отвечаю и подхожу ближе. – Ну, что, сплетник?

– Кто сплетник?

– Ты рассказал отцу, что я танцевала с этим господином леса.

– Не говорил. Глупости. С чего ты решила…

– Я тебе нравлюсь, и ты стал ревновать. Как ты, черт возьми, смеешь.

Мауно оторопел. Он роняет сачок, делает шаг, подходит почти вплотную и медленно разводит руки.

– Да, ты мне нравишься. Ты мне так нравишься, что я никогда не сделал бы тебе ничего подобного.

Мауно выглядит серьезным, грустным. Затем он берет сачок и идет на мостки. Он больше не смотрит на меня. Якобы только рыбачит.

Самуэль День девятый

Мухи проснулись. Они отогревают свои окоченевшие лапки и выползают из норок в тепло хижины. Часами наблюдаю за ними. Они ползут вверх по оконному стеклу, пытаясь найти свой путь к дневному свету. Их семь, и у каждой один и тот же план. Они стремительно взлетают, опускаются на нижний край окна, цепляются присосками к стеклу и начинают подниматься вверх. Бегут до тех пор, пока не встретят оконную раму. Там мгновенье раздумывают, крутятся взад и вперед по раме, снова взлетают и приземляются в новом месте окна с таким видом, словно абсолютно уверены, что на этот раз им все удастся.

Их вера в будущее безгранична, они упорны и до конца позитивно настроены, как Матти Саайо. Они такие же глупые, как все те предприимчивые люди, которые вовремя не сообразят, что их стремление в конце концов ни к чему не приводит. Проводят время, карабкаются, а затем уходят в землю или возносятся, каждый по своей вере.

Мухи полностью уверены в победе. Они собираются играть и выиграть эту игру. Верят в удачу и успех, лишь бы сначала найти свой путь наружу. Они уверены, что, как только сумеют выбраться, их ждет чудесное лето и заманчивая падаль, на которой можно посиживать и спариваться.

Я тоже верил когда-то в подобное. Был уверен, что здесь получишь то, что заслуживаешь. Если работаешь, получаешь. Нужно только делать сразу же! Верил в работу и усилия, в целеустремленность, уровень которой измеряется, когда тебе совсем неинтересно, и вот сейчас я здесь, вместе с мухами в одной хижине, в одинаковой ситуации. Ждем, поджидаем и сохраняем позитивный настрой.

Сопротивление было напрасным. Люди в этом забытом богом крае осознали это. И Аава тоже.

В их домах питьевая вода стояла в ведре на столе. Я не видел у них ни телевизора, ни кофеварки, ни компьютеров, ни микроволновок, хотя пытался найти. Электрическая плита, радио и холодильник – стандартный набор бытовой техники. Даже мобильник, бога ради, такой изношенный старый вариант – с игрой «Змейка»[40] из прошлого. Когда мы носили воду для сауны, я спросил Ааву, не разумнее ли проложить трубу из колодца и качать воду насосом. Она удивилась, зачем: «Разве нам не хватило для мытья? Давай назад, если считаешь, что я грязная».

Теперь, когда я прячусь здесь, в объятиях большого леса, в компании своих блуждающих мыслей и все еще робкой – что меня огорчает – ласки, начинаю понимать их. И для меня было бы разумнее смириться. Мне показали мое место в ряду шахтеров, но я был настолько горд, что не принял его. Мне нужно было получить больше – или, говоря точнее, все. Думал, что это храбрость, но с таким же успехом это можно назвать жадностью и глупостью.

Во второй половине дня движение мух замедляется. Они перестают бегать, медленно ползут к подоконнику и застывают там, сжавшись. Мне тоже холодно. Решил опять нарушить инструкцию по безопасности, данную Пестуном, и разжечь небольшой огонь в печке, хотя еще не ночь. Думаю, не повредит, если совсем маленький огонек сделаю. Надо быть уж совсем невезучим, если кто-то почует дым и придет сюда. За тем, как мухи снуют по стеклу, было так весело наблюдать, не хочу, чтобы это закончилось.

Одна из мух, та, что с более темной спинкой, пробовала в полдень изменить стратегию и проникнуть наружу сбоку рамы. В пенале всегда найдется карандаш, который заточен немного острее. Хотя самые мудрые, конечно же, еще спят, покоясь в потолочном перекрытии в сладкой спячке, ожидая лета и подходящей ситуации. Сколько же там мух? А если учесть тех, которые забрались между бревнами? Сотни? В конструкциях деревянной хижины наверняка скрывается и другая жизнь. Разные личинки и прочие древоточцы подтачивают потихоньку нижние бревна и черновой пол.

Я уже летом заметил, что хижину стоило бы приподнять, чтобы она не начала гнить. В таких бревнах букашки и долгоносики летом делают свою работу, а теперь спят чуть ли не мертвецким сном на своих местах, пока тепло не возвратит их к жизни, к лучшим дням. В подобной организации есть своего рода надежда. Было бы хорошо заснуть на нарах и проснуться лишь под песню летней птички, с лучами северного солнца на лице. Аава была бы снова рядом. Ловила бы кумжу и жарила ее на углях. Вставай, неженка, есть, – сказала бы она, – лето опять пришло.

Хижина нагревается. Мухи оживляются, и шоу продолжается. Опять стремление, новая позиция в игровом поле, энергичное продвижение к звездам, настолько долгое, что пучеглазая голова врезается в плинтус. Новая попытка и с такой же силой движение наверх. Они не сдаются.

Добавлю еще пару поленьев. Тепла, которое они дадут, будет достаточно до наступления сумерек. Затем танцы на окне прекратятся, ибо эти приятели всегда стремятся к свету. Это был и мой план: ехать по сугробам мая к северному солнцу и повернуть незадолго до того, как море смочит пальцы ног.

Одна из мух соскальзывает на пол. Слышен только небольшой хлопок, и муха лежит на спине. Она некоторое время крутится, пытаясь перевернуться, но не в состоянии сделать это. Жизнь похожа на резиновую ленту, которую можно растягивать определенное время, но которая в конце концов всегда обрывается.

Я тоже должен спросить, сколько мне осталось от моих усилий. Правильный ответ таков: меньше, чем если бы я вообще ничего не делал. Если бы я так сильно не пытался, стремясь воплотить свои мечты, не лишился бы жизни, а если бы и лишился, то получил бы достойные похороны.

Матери, отцу, Ристо, Матти и Санне не потребовалось бы ждать, когда сообщат о том, что я пропал без вести, и объявят на этом основании умершим – они смогли бы провести церемонию благословения вовремя. И в подходящий день, когда ветер усилится и разгуляется по тундре, они взобрались бы на вершину Расттигайсы, чтобы рассеять мой прах в пространство Финнмарка, куда я все время так истово стремился.

Неважно, что моя мысль настолько противоречива, что нет в ней ни начала, ни конца. Вероятно, я запишу ее на оборотной стороне этих писем как свое последнее желание, хотя, конечно, моя смерть не имеет никакого значения. Мы – мухи под этим огромным небом.

На улице темнеет. Я кладу войлочное одеяло перед окном, зажигаю свечу и ставлю ее на пол. Непрерывно смотрю на муху. Она шевелит лапками, одно ее крыло трепещет. Пока она еще жива, но постепенно ее движения замедляются. Спектакль заканчивается. Все проходит красиво и спокойно.

Июнь 2009

Надо мной порхала охотившаяся пустельга. В траве шуршала и кипела жизнь. Бабочки – синие, пестрые и ярко-оранжевые – пытались противостоять ветру на прибрежном лугу. Они нацелились на купальницы, луговые лютики, одуванчики и журавельники, которые качались надо мной, как море. Я лежал в этом море травы.

Щенки сидели у меня между ног и боролись друг с другом. По совету Матти я взял с собой половину щенков одного помета Джун: так они готовятся к будущим походам.

Вытащил телефон из кармана и поднял его к небу. Надо бы позвонить. Или отправить сообщение, короткое и беззаботное, которое выглядело бы так, как если бы было написано без многодневного обдумывания содержания, формы и того, как получатель его, возможно, интерпретирует.

После Юханнуса прошло уже много времени. Аава, вероятно, скоро меня забудет.

Щебетанье и чириканье маленьких птичек наполняло березняк на краю поля. Белые стволы сияли, как флагштоки, на фоне зелени леса. Весь видимый мир бурлил, наполненный активной жизнью. Это было северное лето, и его дыхание захватывало. Пустельга нашла другое место, села перед солнцем и почти исчезла в ярких лучах. Я видел только кончики ее крыльев.

Включил телефон и принудил свои пальцы напечатать.

Привет, я здесь посиживаю и решил спросить, как ты там. Саму. Жму «отправить».

Ушло, порхая по воздуху, понеслось от вышки к вышке и звякнет в ее трубке. Его уже не отменить, остается просто ждать. Бросил телефон в траву рядом с собой, закрыл глаза и позволил солнцу подкоптить мое лицо. Минуты шли. Один из щенков захрапел. Сон взращивает новое, вспомнил я. Так всегда говорил дедушка перед тем, как отправиться спать на краю кровати в маленькой каморке. На кухне бабушка брякала посудой, древний холодильник гудел. Дедушка гладил меня по голове. Как давно это было, думал я, а сквозь траву синело безоблачное небо. Лебедь прокричал вдали и шлепнулся ластами на воду. Десять минут. Сообщений нет.

Взял телефон и проверил номер. Он был правильный. Жаль. Не стоило отправлять. Или же следовало отправить неделю назад. Вероятно, теперь уже слишком поздно.

Положил трубку, закрыл глаза, вспомнил тот вечер, когда мы встретились. Из этого получился Юханнус моей жизни, хотя поначалу я так лихо разозлился. Это было, как будто я в кои-то веки поймал удачу за хвост, легко попал в карнавальную карету, а не просто наблюдал со стороны и позволил проскочить мимо. Вечеринка была взрывной, безудержное метание, бесконечное блуждание в летней ночи. В этом было что-то похожее на езду в собачьей упряжке, такая же легкость и свобода, которые присущи молодости. Внезапно в траве зазвенело.

Привет! Ты где?

Я здесь в направлении Лохиярви.

Ну заходи в гости! Сварю кофе. Я одна дома.

Хорошо, приеду.

Помнишь место?

Да, помню. Увидимся.

Действительно, я запомнил это место. В своих маршрутах много раз проезжал мимо отвратительно зеленого дома, надеялся и боялся, что Аава в эту самую секунду подбежит к почтовому ящику или разогнет свою спину от садовых работ – как раз в нужное время. Она махнула бы рукой энергично, чтобы добрый человек остановился, и с этого все бы началось.

Но двор всегда был пуст, кроме одного прозрачного вечера, когда запах порогов донесся в открытое окно машины и горизонт играл пастельными тонами. Перед крыльцом проходила сгорбленная, сухощавая старушка. Я предположил, что это была бабуля – так Аава называла свою бабушку.

Быстро встал. Заснувший у меня на боку щенок – это была сучка – вздрогнул и отпрянул, укрывшись в траве.

– Все в порядке, малыш, – сказал я щенку и наклонился, чтобы потрепать его за шейку. – Но теперь пора идти. Аава варит кофе. Она совсем одна дома.

Айла

1948

Когда письмо Аарно пришло на мое имя в официальном конверте Лесного управления, мама обеспокоилась, что плохого я сделала. Читаю письмо в углу избы, отец и мать непрерывно смотрят на меня из-за стола.

– Управляющий лесом хочет, чтобы я отправилась с ним в качестве проводника на рыбалку, поскольку он не знает здесь других, – говорю я. – Тогда на танцах говорили о рыбалке. Какую-то книгу он хочет опять написать.

– Конечно, я подобные походы знаю, – рычит отец. – Кабан добивается молодой женщины. Конечно, они не стыдятся.

– Он выплатит зарплату. Удвоенную зарплату парня.

– Предлагает настоящую мужскую зарплату, – бормочет отец.

– Это большие деньги, – говорит мама. – Было бы хорошо, если бы и Айла смогла хоть когда-то получить свои собственные деньги.

– Какова же дневная зарплата шлюхи?

– Отец! – Мама кричит так громко, что он вскакивает из-за стола и пятится назад. Мне хотелось бы ударить его, вдавив зубы в горло.

– Ну, я более-менее знаю, что крутится у мужиков в мыслях, – выдавливает из себя отец и отворачивается к окну.

– Но это мог бы быть мой мужчина! – кричу я с кипящим от гнева сердцем. – Он старый человек, как и ты, но не такое крикливое дерьмо.

– Айла! – Мама сурово одергивает и меня. Она не хочет, чтобы мы поругались, хотя мне кажется, что это как раз подходящий случай, чтобы выпустить пар. Это очищает. Жду от отца взрыва ярости, но этого не происходит. Он садится на раздвижную кушетку в угол и смотрит в окно. Мне становится стыдно, однако я не намерена сдаваться.

– Напишу ему, что отправлюсь, когда у открытого болота уберем все сено.

Аарно кладет мою сумку в машину, а я прячу велосипед в лесу. Приехала к нему на встречу достаточно далеко, потому что не хотела, чтобы он оказался с отцом в одном дворе. Отец мог бы, конечно, выпустить в воздух загустевший яд, а мне пришлось бы прятать глаза от стыда. Аарно кричит за канавой, что хотел бы пойти на пороги Каараннеса или Пессакоски, но я качаю головой.

– Зачем тебе проводник, если пойдешь туда, где уже знакомо, – говорю я, выскакивая из леса обратно на дорогу. – Я провожу тебя к такому месту рыбалки, где бывали лишь немногие и избранные. Там плавают ручьевая форель и хариус, а в озере с двойным дном щука крупная, как бревно, и окунь с головой, как у теленка. И сиги двухкилограммовые, оближешься.

И подытоживаю:

– Но туда нельзя ходить самостоятельно. Только со мной.

– Мне подходит.

– Туда довольно длинная дорога.

– У нас же есть время, – говорит Аарно, доставая из нагрудного кармана блокнот в черной обложке и записывая в нем что-то огрызком карандаша. Затем он говорит с улыбкой на лице, что это, вероятно, будет лучшее приключение из всех приключений.

Идем по лесу. На открытом просторе болот наслаждаюсь прохладным восточным ветром, сдувающим комаров и пот. У ручьев разуваюсь и даю воде охладить горящие подошвы ног.

Аарно с большим рюкзаком пыхтит следом. При подъеме на крутой склон сопки я увидела, что его нога перетрудилась.

– Может быть, понесем этот рюкзак по очереди?

– Спасибо, конечно, я понесу. Это старая травма дает о себе знать, да и я старый тоже. В маршрутах по кайре всегда приходится признавать это.

В глазах Аарно снова появляется грусть. Он, конечно, человек, хотя отец обзывает его кабаном. Надо бы пригласить его домой, попросить маму сварить настоящий кофе и сказать папе, что надо вести себя прилично, люди же мы. Надо же и отцу немного шире смотреть на мир.

– Можем передохнуть, – предлагаю я, но Аарно категорически отказывается. Он хочет быстрее увидеть ту удивительную тоню, где даже у окуней головы, как у телят.

– Ты не обманывала меня, рассказывая об этом месте. Какой чудесный уголок дикой природы. – Аарно мечтает у устья ручья, откуда виден длинный участок озера. – И вода чистая, как в колодце. Это действительно похоже на озеро с двойным дном.

– Полагал, что я лгунья?

– Конечно, нет. Ты умеешь видеть красоту.

– Значит, оно того стоило?

– Действительно стоило, – говорит Аарно и сбрасывает рюкзак со спины. – Это так далеко, что, вероятно, наш поход немного затянется. Надеюсь, рыба найдется.

– Ты принимаешь меня за обманщицу.

– Нет, ни в коем случае. Но я выучил, что не стоит заранее потрошить добычу. Природа дает, если дает.

– Так и отец всегда говорит. Но это другое место. Здесь получаешь всегда.

Аарно улыбается, достает свою деревянную кружку и пьет воду.

– Тогда посмотрим.

Мы договорились с Аарно, что я разведу костер и вскипячу чай, а он тем временем соберет рыболовные приманки и попытается поймать кумжу. Разжигаю костер и смотрю на его хлопоты. Его вещи такие красивые. Большая зеленая катушка, длинное, сияющее золотом удилище и много разных бабочек. Наши удочки – это просто осиновые палки, на которые привязаны леска и крючок с куском червя.

Потрескивает костер из еловых веточек. Я бросаю несколько более толстых веток в горящий огонь и с берега зачерпываю воду в черную кастрюлю. Аарно привязывает муху к леске и, держа леску во рту, кричит мне, в каком кармане рюкзака лежат хрустящие хлебцы и коробочка масла. Затем он, кряхтя, поднимается, прихрамывая ковыляет к берегу и легким броском кидает леску в устье ручья. Сразу же попадается рыба.

~

– Ты говорила правду о рыбном месте, – говорит Аарно и хвалит жарящуюся на тлеющих углях кумжу.

– Хотя ты так сомневался.

– Кажется, я этого не говорил. Я просто привык, что не всегда получаешь все, что хочешь.

– Ну, кумжу ты получил.

– И тебя в качестве проводника.

Аарно в праздничном настроении, он рассказывает о своей жизни, что после войны жил со своей семьей здесь, прежде чем получили новый дом в Рованиеми. Фрицы-подонки сожгли и их дом. Он скучает по своим книгам из старого дома. Ничего так не жаль, как книги и одну картину, которая осталась немного незаконченной.

– Эта акварель была моей лучшей работой. В ней мне удалось показать январское небо в таком пурпурном сиянии, которое в красивейшие зимние дни окрашивает синевой одетые в иней леса.

Аарно рассказывает истории из своих поездок, смеюсь над ними, хотя мне совсем не интересно. Я видела, как ловят рыбу. Знаю, как убивают глухаря, когда он совершенно напрасно стоит в морозный день на вершине сосны, как японский император. Чувствую лесных духов, которых и не увидишь. О городе я ничего не знаю.

Аарно достает кофейный пакет.

– Не сварить ли настоящий кофе, когда такой праздничный случай, хорошая компания и самый красивый вечер? И коньяк вдобавок ко всему.

– У тебя полно с собой всякого хлама. Неудивительно, что рюкзак тяжелый.

– Коньяк полезен для сердца, – говорит Аарно.

– Я думала, что для головы, – парирую я, и Аарно хохочет так, что озеро отзывается.

Должно быть, уже ночь, не знаю, но солнце еще пригревает. Тихо плещется ручей, крик гагары эхом разносится между сопками. Я отпускаю шутки по поводу коньяка, говорю, что не понимаю, зачем портить хороший кофе кошачьей мочой. Аарно закуривает сигарету, с удовольствием всасывая дым, предлагает взять из пачки и мне.

Беру сигарету и благодарю. Я не курю, но раньше пробовала. Как-то раз мы с Мауно украли у отца пачку сигарет «Рабочий» и потом оба кашляли за овином. Мауно сказал, что так противно на вкус, как будто ешь мыло.

Аарно предлагает мне горящую палочку. Засовываю сигарету между губами и тянусь кончиком к палочке. Затягиваюсь и кашляю. Аарно словно не замечает. Он раздумывает, не попробовать ли на утренней глади озера половить поверхностной бабочкой сига. Затем планирует, что надо бы нарисовать эскиз окрестностей, но до этого соорудить навес на случай, если захочется спать во время рыбалки.

– Мне не нужно спать, – говорю я.

– Так и я говорил, когда был в твоем возрасте.

– Как там, в Хельсинки?

– Как и обычно в городах. Людской шум, гул машин.

– Хотелось бы когда-нибудь попасть туда. Или в небольшой город. А правда ли, что в Хельсинки можно получить хлеб и булочки из магазина?

– В эти времена ничего нельзя получить, но, конечно, купить можно.

– Есть ли такое место, где можно плавать, париться в сауне и сидеть в горячей бочке?

– Да, спа тоже найдется. Проведенный там день очень благотворно влияет на старые суставы. Почему бы и не на молодые, верно?

– Ты бывал в таком месте?

– Был, много раз. Но они не идут ни в какое сравнение с тем, что здесь. Этот пейзаж настолько прекрасен, что я становлюсь слишком чувствительным.

Посасываю сигарету и думаю, что, может быть, старик уже немного тронулся. Дым проникает в мои легкие и кружит голову. Коньяк проник туда уже раньше. Какая легкость. Я как перышко. Если бы подул ветер, поднялась бы в воздух. Закрываю глаза и представляю себе спа: мраморные колонны, голубую воду, господ в хлопчатобумажных халатах, держащих ноги в специальной ванне. Я тоже лежу в ванне – тепло, не тороплюсь никуда. Мозоли на руках размягчаются и падают с рук так, что раздается хлопок.

Аарно встает.

– Надо пойти слить. Кофе и коньяк сразу же проходят насквозь, – говорит он смущенно.

– Могу ли я подержать, когда ты писаешь?

– Что?

– За это. Я всегда хотела попробовать, каково это – быть как мужчины.

Аарно долго смотрит на меня с открытым ртом, прежде чем приходит в себя.

– Ну держи. Ну и дела с тобой. Надеюсь, здесь нет никого… Однако у тебя и мечты.

Поднимаюсь взволнованная. Мне почему-то совсем не стыдно.

Аарно расстегивает пуговицы, раскрывает брюки и вытаскивает сморщенный член наружу. Встаю за ним. Аарно берет меня за руку и направляет в нужное место.

– Отсюда сейчас? Так?

– Оттяни немного назад крайнюю плоть, вот так.

– Сейчас будешь писать?

– Сейчас, если не слишком застесняюсь, – говорит он, сотрясаясь от смеха. Мне тоже смешно.

– Наверное, мы от лета сошли с ума, – говорю я ему. Он затихает и начинает мочиться. Слушаю тихое журчание в кустарнике и почти не могу дышать. Кажется, что действие продолжается и продолжается. Наконец мочеиспускание прекращается, член подергивается.

Чувствую, как он набухает. Как будто держишь в руке согретый солнцем огурец, выросший в открытом грунте.

Самуэль День десятый

Сберег последний кусок сухаря. Решил, что, когда придет Пестун, проглочу его, счастливый, без горечи во рту. Сегодня восьмой день. Или это уже девятый? Не знаю, пытаюсь сосредоточиться на мухах. В них огонь и восторг жизни, хотя на окне осталось не больше пяти. Две не смогли больше радоваться.

К стеклу порхает моль. Ситуация становится более интересной. Моль пробудилась позже, но кажется бледной и тощей по сравнению с мухами.

Смотрю на лежащий на столе сухарь. Маленькие гладиаторы с окна смогут решить судьбу моего последнего куска. Выбираю муху с темной спинкой – пусть она будет боевым соперником мотылька. Кто из них выдержит дольше? Если муха победит, съем сухарь сразу же. Если моль сможет продержаться дольше, я тоже смогу – до тех пор, пока не придет Пестун.

Игра начинается. Ставки высокие. Я на стороне мухи.

Конкуренция будет жесткой. Муха и моль черпают силы друг у друга. Тактика мухи основана на силе и упрямых попытках. Быстрый рывок, новый план, снова на стекло и вперед. Стиль мотылька более спокойный. Он иногда дремлет на стекле, летает, блуждая по комнате, медленно чертя в воздухе большой круг.

День продолжается, соревнующиеся не сдаются. Чувствую тошноту и отвращение. Потом наступает усталость. Закутываюсь в одеяло и отправляюсь на луга Вифлеема, пахнущие после дождя свежей травой.

Когда просыпаюсь, уже смеркается. Гонка еще продолжается. Ни один из участников не проявляет признаков анабиоза. Муха стремится из окна на воздух, делает оборот, но не возвращается сразу же к стеклу, а делает еще больший круг. Она проскальзывает рядом со мной, сидит некоторое время на стене, снова устремляется в полет и по дуге летит к полу. Садится рядом с печью, на край эмалированной кружки. Смотрю на муху и на кружку.

– Да, абсолютный победитель соревнования – муха!

Муха сидит на блюде с собачьим кормом, остатки которого я вытряхнул из полупустого мешка. Корм для собак – это еда. Жиры, углеводы и белки. Вот в чем дело! Собаки бегают на своем корме всю жизнь, так что, конечно, и человек может на нем продержаться. Человек изначально был падальщиком. Не стоит быть слишком разборчивым.

Ставлю блюдо на стол, муха опять летит к окну.

Ощупываю горошины. Они сухие, жир не липнет к руке, как и в еде для гонок. Еда из супермаркета. Цифры сбоку пакета говорят о том же: белки – 21 процент, жиры – 12. Кладу в кастрюлю две горсти сухого корма. Этого было бы достаточно для хаски в день отдыха, должно хватить и мне. Кладу вторую порцию в свою тарелку, в блюде остаются только крохи. Итак, у меня есть каша на два вечера.

И это еще не все. Роюсь в шкафу и достаю сверху палку собачьей колбасы. Собачья колбаса – это колбаса.

Если оставлю последний сухарь и колбасу, то получу в придачу к каше какой-то завтрак на два дня.

Два дня и две ночи. Лишь затем сильный голод. Отрезаю от колбасы толстый ломтик и кладу его на крошечный кусок сухаря. Сверху посыпаю крупной морской солью и наслаждаюсь.

– Спасибо, черноспинка, – говорю я мухе, но черноспинки не видно.

Ищу ее на стенах, зажигаю спичку и надеюсь, что она прилетит на фальшивое солнце, однако это не помогает. Может быть, она наконец нашла путь наружу, проносится в моей голове, пока я не догадываюсь посмотреть под окно.

У другой стороны стола на полу лежит на боку черноспинка, медленно вытягивая лапки. Ее силы в конце концов иссякли. Подхожу ближе и наступаю на нее пяткой. Под ногой раздается хруст. Слезы наворачиваются на глаза.

Животных нельзя мучить. Им нужно помогать.

Июнь 2009

На крыльце в лицо ударил бабушкин запах. Трудно сказать, с чем это было связано, но явно что-то затхлое: старое пальто на вешалке, стоптанные сапоги и рядом с ними видавшие виды туфли. Деревянная панель, патинированная временем, из которой уже выветрилась свежесть дерева; жирный, липкий пол, по которому ходили в сапогах из хлева, зимних ботинках и босиком; дверная ручка, на которой остались отпечатки десятилетий службы.

Аава, заполняя разговором пространство, сообщила, что бабуля в клубе, велела вой ти с крыльца через левую дверь и подождать на деревянной кушетке, пока она принесет из морозилки мороженое.

Она вбежала в избу с синим пакетом ванильного мороженого в руке, размышляя, не заварить ли свежий, более крепкий кофе, поскольку гость выглядел совсем сонным.

– Я всегда варю слабый, бабуля любит такой, чтобы Хаапаранта виднелась[41], – пояснила она из кухонной ниши за стеной.

Я хмыкнул что-то в ответ, из чего не понял бы ни одного слова, это прозвучало так, будто жеребец заржал на конюшне. Пожалуй, это лучше, чем хрюканье свиньи или скулеж собаки, кряканье утки, или кто там еще есть – ослы и овцы.

Потом изучал комнату: белая оштукатуренная печь, утопленный в потолке пластиковый светильник кремового цвета, синевато-серый дощатый пол, по которому бегут разноцветные тряпичные половики. На стене, оклеенной обоями с волнистым узором, развешаны черно-белые фотографии, пестрый шерстяной ковер, композиция из засушенных роз и полка для хранения праздничных кофейных чашек и почетных вымпелов.

– Вы вдвоем живете? – спросил я, чтобы прервать тишину.

– Да, – послышался ответ из кухни. Аава появилась из-за стены с ковшиком мороженого в руке. – Я уже пятый год здесь. Переехала к бабуле в подруги, поскольку здесь так спокойно.

Она вернулась обратно в кухонную каморку. Дверца холодильника открылась, чашки зазвенели. Аава продолжила свой рассказ, сообщив, что она родом из Лохиярви – именно оттуда, где я только что был.

– Что ты вообще там делал? – спросила она.

– Просто поехал кататься со щенками. И эта дикая собака к тому же.

– А щенки у тебя с собой? – спросила Аава, появившись с тарелкой булочек в руках.

– Да, четыре щенка аляскинской хаски.

– Может, покажешь их мне? – улыбнувшись, попросила она. Первый раз после Юханнуса я увидел ее широкую улыбку во все лицо, одновременно с которой появились солнечные лучики у глаз.

Она позвала к столу. Я тут же повиновался. Она налила кофе, метнулась на кухню, принесла стаканчики с ванильным мороженым, увенчанные домашним клубничным вареньем. Сваренное дома варенье отличается от покупного более темным цветом и настоящим клубничным вкусом, и ягоды в нем целые.

Аава села за стол, посмотрела на меня и затихла. Я чувствовал, как пустое пространство между нами расширялось. На этот раз тишина была гнетущей. Искал и не находил слов.

Она, выпятив губы, подула на кофе и громко отхлебнула. Окно освещало ее кудри и гладкую кожу. Я чувствовал, что положение затруднительное. Обжег язык, но не смог сообщить даже об этом.

Аава попробовала мороженое и медленно облизала ложку, до полной чистоты. На ее лице появилась бесстыдная улыбка. Я спрятал лицо за кофейную чашку. Срочно требовалось придумать тему для разговора.

– Ты когда-нибудь водила собачью упряжку?

– О-о, нет, – протянула Аава. – И сейчас не могу. Не скользит.

– Тебе нужно попробовать когда-нибудь. Это потрясающе.

– Ты должен провезти меня.

– Да, должен, – подхватил я. Аава рассмеялась. Я приободрился. Разговор начался.

– Самые длинные гонки на Аляске, такие как «Айдитарод», превышают тысячу миль. Это тысяча шестьсот километров. Хотел бы когда-нибудь принять участие, – продолжил я, набирая обороты.

– Сумасшедший.

– Хотел бы выиграть их.

– Зачем?

– Потому что хочу.

Она встала, чтобы добавить кофе.

– А я никогда не хотела ничего другого, кроме мужчин, – выпалила Аава, превратив меня в гранитного примата, который оцепенело отхлебывал кофе. Она взглянула на улицу, допила кофе и, словно не заметив перемены в моем поведении, вежливо, как хозяйка, предоставила гостю возможность вновь приобрести человеческое обличье.

– Пойдем посмотрим твоих пушистиков?[42] – предложила она, когда я, наконец, наклонил чашку, чтобы допить кофе. Кофе попал в дыхательное горло.

– Ах, собак? – вырвалось у меня с кашлем, и я тут же осознал бессмысленность сказанного.

Аава засмеялась, и это уже был не обычный смех, а преувеличенное, уничижительное гоготание, и мне не оставалось ничего, кроме как попеременно смотреть то на дверь, то на окно и думать, через что быстрее осуществить побег. Наконец она собралась с духом, вытерла глаза, сказала да-а и, протянув через стол свою руку, положила ее на мою.

– Какой же ты все-таки, Мерци, – прошептала она и поскребла ногтем мой палец.

Я готовился к выслеживанию собаки с особой тщательностью. Сделал сэндвичи с лососем, положил листья салата между ломтиками, заварил медовый чай в термос. Купил ароматизированную воду на случай, если будет жаркий день, а также плитку шоколада, если захочется сладкого.

Постирал брюки и рубашку, проветрил анорак. Рубашка лесоруба выстирана и выглажена, с резиновых сапог смыто собачье дерьмо. Долго полоскался около котла в сауне, брился, тщательно вымыл подмышки и основание крайней плоти, срезал ножницами лишнюю растительность. Нанес на волосы немного воска, чтобы они не выглядели такими приплюснутыми, размазал «Рексону» в подмышках и поискал в зеркале выражение, которое приручило бы зверя. Все признаки указывали на то, что сопротивление закончится, оковы спадут и мне, наконец, повезет.

Поставил тарелку со спагетти на обеденный стол и занял свое место напротив Санны и Матти. Они долго смотрели на меня, потом, улыбаясь, друг на друга. Я закатывал спагетти в соусе из мясного фарша и делал вид, что ничего не замечаю.

– Значит, так, – добродушно сказала Санна.

– Так что ты надумал… Поискать собаку? – произнес Матти.

– Да, такое намерение.

Матти поднял свой нос, как что-то замышляющий пойнтер.

– Думаешь привлечь его кремом для бритья? Остерегайся, чтобы не капнуть томатный соус на рубашку. Останется непойманной… эта собака, – резюмировал он.

Санна расхохоталась. И Матти не выдержал. Он похлопал жену по щеке и спросил, не стоит ли и им сегодня немного поискать собаку. Санна смеялась до всхлипов. Матти прослезился, сотрясаясь от смеха.

Очень забавно. Я ускорил темп, запачкал спагетти уголки рта, наклонился ближе к тарелке, чтобы не обрызгаться. Кто только придумал такую еду. Как будто ешь мертвых ленточных червей, которые выходят иногда из собак после дегельминтизации.

– Спасибо. На этом все, – сказал я и рванул прочь.

– Значит, отправляешься, – повторил Матти и улыбнулся так, что блеснули зубы.

– Подожди, – остановила меня Санна, поспешив ко мне. Она подошла так близко, что я испугался объятий, но ей просто хотелось что-то поправить. Она слегка откинула мне волосы за ухо, расправила воротник.

– Ты действительно великолепен, – похвалила она и тепло улыбнулась. – Удачной поездки.

Я свернул во двор зеленого дома. В сиянии цветов середины лета эта развалина выглядела еще хуже: краска с выступов и пазов отшелушилась, белые оконные рамы облупились. В окне показалась голова Аавы, вскоре хлопнула дверь.

Аава туго заплела волосы и немного подкрасила губы помадой. Она завернула к локтям рукава фланелевой рубашки в бело-голубую клетку. Расстегнутые верхние пуговицы позволяли видеть загорелую кожу. Села в машину, неся с собой свой неповторимый запах. Улыбнувшись, спросила, едем ли мы.

Прежде чем мы оказались на главной дороге, я увидел, что в окне дома колыхнулась занавеска. Серое лицо старой женщины застыло в оконном проеме.

– Не бери в голову. Бабуле не нравится, что парни забирают меня со двора. – Аава улыбнулась и помахала в окно.

Мы бороздили из деревни в деревню, осматривали лес из боковых окон автомашины, делали длинные прогоны по дороге в поисках собаки. Мы оба знали, что собаку не найти подобным образом, но искали, потому что это было то, что я предложил Ааве и на что она согласилась. В тот вечер сообщения летали над западной кайрой, телефоны звонили часами.

Мы кружили на «Хайлаксе», делали остановки, перекидывались отдельными короткими фразами, поскольку воздух был настолько плотный, что, казалось, и говорить трудно.

Я включил музыкальный канал по радио, чтобы заполнить тишину и отвлечься от необходимости проявить инициативу. Надо взбодриться и что-то предпринять. Радио стало приметой времени. Оно предназначено для меня.

Наконец я остановил машину в дорожном кармане, откуда открывался вид на большое озеро. Его гладь пересекала белая рыбацкая лодка. Над лодкой кружилась стая чаек, они были как подброшенные в воздух мечты.

– Ее не видно, – сказал я.

– Да, так, – согласилась Аава. – Ты пришел искать только собаку?

– Как так?

– Я думала, ты хочешь меня.

– Пришел, да вот…

– Ну, может быть, нам стоит отправиться в ту хижину? – спросила Аава, тихонько похлопав меня по бедру и оставив на нем руку.

Лес молчал, будто затаив дыхание в ожидании того, что должно произойти. Сосны выстроились по берегам, гагара пристально смотрела, не сгибая шею и оставляя на воде след плавного скольжения. Горностай поспешно нырнул через тропинку в свою нору. Буроголовая гаичка, не смея пошевелиться, сидела на гнезде с широко расставленными крыльями, обогревая своих голых птенцов, покрытых рыжевато-серым пушком.

Трусы-боксеры упали на дощатый пол. Рядом приземлилась рубашка, за ней вторая. Прохладные женские руки скользнули по моей коже, словно искали место, где согреться. Печь гудела, сырая прохлада хижины сменилась сияющим теплом.

– Подожди, одну секунду, – прошептал я. – Или поскольку я… Или я не знаю…

– Так это в первый раз?

– Да, или…

– Обещаю, что буду стоить этого.

– У меня в бумажнике эти…

– Тс-с, – произнесла она, приложив палец к моим губам.

Так мы отправились. Расправив крылья, летали, как ласточки в августовском небе, сначала наощупь, пока я не понял, как несут крылья.

Но затем я взорвался.

Плюхнулся бессильно на нары, только пух разлетелся по сторонам.

Аава села, подняла мои обмякшие ноги поверх своих и погладила бедра. Она потянулась за своими трусиками на углу нар, обтерла ими мой измученный член и сказала, что это ничего.

– Я оживлю тебя.

Мы сидели на берегу, завернувшись в толстое серое шерстяное одеяло. Ночное солнце скрылось за скалой Зла, небо на юге было настолько темно-синее, что могло предвещать дождь. Лицо Аавы раскраснелось от жара костра.

Она просунула руку мне под рубашку. Я вздрогнул.

– И я в свой первый раз была здесь, – сказала она. – Тогда было предзимье, мороз трещал в березах. Мы сбежали сюда, поскольку не могли придумать другого места, куда пойти. Вечером сидели на берегу, как и сейчас. Северное сияние пробегало по глади озера, и Млечный Путь прослеживался в море звезд.

– Вероятно, было красиво.

– Кайра знает, когда стоит сиять.

Аава ущипнула меня за бок так, что я взвизгнул. Гагара прокричала в северной части озера, и эхо повторило эти звуки. Я прислонился к Ааве, спрятал лицо в ее волосах и втянул в себя ее запах, как бы собираясь сохранить его на зиму.

– Кейо был на два года старше меня. Он переехал после лицея в Оулу, – рассказывала Аава. – Я сказала, что приеду следом, но так и не поехала.

– Почему?

– Не знаю. Не могла. Уехала позже, но в другие города.

– Но ты вернулась. Многие не возвращаются.

– Мне пришлось.

Сиги мелькали кругами в неподвижной воде. Синички шуршали в елях, с которых свисал толстый бородатый лишайник.

– Здесь так хорошо. Ты такая хорошая, – сказал я, сжав Ааву в объятиях. – Спасибо.

– За траханье и водку не благодарят, – отрезала она и, вырвавшись из моих объятий, встала. Я смотрел на нее в замешательстве, а она пояснила, рассмеявшись, что это такая поговорка.

– Ну и поговорки у вас.

– И правда, много. А теперь давай сделаем так, что я схожу в туалет, а потом мы продолжим.

Аава свернула на тропу. Слишком большие сапоги болтались на ее голых ногах. На ходу она приподняла подол своей фланелевой рубашки так, что стали видны обнаженные ягодицы. Судя по смеху, она знала, что я смотрел.

Рассеянный свет летней белой ночи проникал сквозь хлопковую занавеску, задернутую на окне. Мы заперли дверь ржавым крючком, в основном по привычке, поскольку кто бы мог прийти в такую глушь. Наши тела изгибались на нарах, прижавших друг к другу, словно мы были сбившиеся от холода в кучу гадюки в каменной выемке.

Ее рука схватила мою руку и направила в нужное место. Она предлагала себя сама, я вошел в нее, и мы начали качаться. Ночь наполнилась вздохами и запахами человека, и мы не хотели быть нигде, кроме как здесь, в полумраке бревенчатой избы на деревянных нарах со старым матрасом, где мочились мыши и паук сплел в углу паутинную ловушку.

Утром мы проспали долго. Птицы громко пели в лесу на берегу озера. Ветер проснулся. Он вздыхал в кронах, сломал ветку ели, бросив ее на серую жестяную крышу. Какой-то зверь заскребся в углу хижины. Моя рука онемела, потому что голова Аавы лежала на бицепсе, но я не смел пошевелиться, поскольку магия могла бы исчезнуть. Мы пребывали в ней после этого, и было так хорошо.

Я никуда не стремился в эту ночь. Забыл все свои мечты. Холмистая тундра Руйи[43] и окутанная морозным паром упряжка ездовых собак были далеко, я чувствовал сладкое равнодушие ко всему этому. Не вспоминал прошлого, не нес с собой этот груз, ни от чего не убегал. Только теперь полностью понял: насколько сильно я бежал вслед за своими мечтами, настолько же сильно спасался бегством. Убегал не только от шахты или шайки Никканена, не от тех живых мертвецов в третьем доме по улице Хеленантие, убегал от чего-то, что меня покинуло. В итоге я был как Нанок, испуганное животное без дома. Разве я смогу его когда-нибудь поймать, если мы оба убегаем?

Я коснулся губами уха женщины и поцеловал. Аава ответила бурчанием, прижавшись ко мне задом.

– Останемся еще? На вторую ночь, – прошептал я.

– Нам нечего есть.

– Ведь у нас есть мы.

– Ты будешь винить меня, – пробормотала Аава сонным голосом и протянула палец к моим волосам.

– Буду, – сказал я, повернувшись к ней снова.

Жир кумжи потрескивал в костре. Аава крутила решетку гриля в руках, вокруг хижины витал аромат, от которого мой живот свело в конвульсиях. Я влил в нее всю свою мужскую силу. От меня осталась только оболочка мужчины, иссушенная горячей ночью и потным днем. Мы занимались любовью в избушке весь день, и после финального акта мои руки так похолодели, что Аава испугалась, решив, что у меня начался приступ. Мне было плохо.

Аава откопала в шкафу растаявший сахар, нашла остатки риса в пакете и заявила, что в следующий раз надо пополнить аварийный запас. Она быстро оделась и взяла инициативу в свои руки. Скомандовала мне искать под камнями личинок и червей, пока она приготовит удочку. Достала из-под стрехи старое осиновое удилище, осмотрела леску и крючок, сняла поплавок, подергала леску и решила, что та должна выдержать.

Я отдал собранную добычу Ааве и безвольно последовал за ней к устью канавы. Перед ручьем она подняла руку и дала сигнал остановиться. Нацепила личинку на крючок и приблизилась к ручью под защитой кустов. Отойдя на несколько метров от воды, она слегка качнула крючок, чтобы поймать течение. Когда тот оказался среди камней, вода взорвалась.

– К счастью, ты еще в сознании, – хмыкнула Аава и перевернула рыбу на тлеющих углях. – Этот малыш уже почти готов.

– Поешь сначала ты. Я могу подождать.

– Ты ешь первым. Я не возьму на себя вину за то, что случайно чуть не затрахала тебя до смерти.

Ааве смешно. Мне – нет. Не грустно, не стыдно и нет раздражения. Не чувствовал ничего. Аава протянула рыбу и кастрюлю с рисом. Я положил ложкой рис на тарелку, березовой палочкой вскрыл кожицу рыбы и смешал рыбу с рисом. Хватанул месива, язык обожгло, но мне было все равно. Аава протянула еще одну рыбу и улыбнулась своей тихой улыбкой. Она явно получала удовольствие: у нее перед глазами разворачивался моноспектакль одного мужчины, комедия в лучшем виде.

Я уже ел третью рыбу, когда Аава наконец принялась за свою. Состояние мое улучшилось. Холодный пот на спине высох. Я наполнил свою чашку водой и опустился на кочку рядом с Аавой. Взял голову рыбы и начал выковыривать съедобные куски из щек и затылочной части.

– Разрешено ли так ловить рыбу? – спросил я, закидывая в рот добытый кусок. – На удочку?

– Разве ты не был голоден?

– Да просто размышляю, что ловля на удочку запрещена в проточной воде.

– Ну, а я думаю, можно взять, когда голоден! – Аава вспыхнула. Наверное, она не поняла суть вопроса. Вероятно, закон кончался на границе леса. Так казалось уже и раньше. Полицию вроде бы эта местность не интересовала. Они позвонили один раз и объявили, что в отделение Перяпохьолы передано дело о браконьерстве, потому что есть подозрение о совершении преступления на их территории. После этого ничего не было слышно. В восточных районах стояли радары, прямо выслеживающие туристов Севера, но эта отдаленная местность между приморскими городами и холмистыми тундрами была словно богом забыта.

После еды мы лежали перед костром. Земля была сухая и теплая. Рыбьи кости дымились на тлеющих углях. Я пришел в себя. Благодарил Ааву за еду и гладил ее волосы. Она свернулась рядом со мной, прижавшись ухом к моей груди.

– Как хорошо, – сказала она.

– Прекрасно.

– Твое сердце бьется лениво.

– Все же пока стучит.

Большая стрекоза прошуршала над прибрежной травой. Озеро плескалось и шелестело камышами.

– Разрушение нашей семьи началось здесь, – сказала Аава. – Мне было тогда семь лет.

Я поднял голову и взглянул на нее. Она смотрела на озеро.

– Саломо – мой дядя по материнской линии – однажды ловил здесь рыбу. Он сделал запись в гостевой книге[44] о том, что поймал двух здоровенных сигов. Потом он исчез.

– Как так пропал?

– Ни следа. Его искали неделями. Я спрашивала каждый вечер у матери, когда придет Саломо, а она отвечала, что скоро. Выпал первый снег, и я опять спросила маму о Саломо, она ответила, что, конечно, искать теперь будет легче, когда видны следы. На Рождество я допытывалась, приедет ли к нам Саломо в санях Деда Мороза. Мама ответила, что возможно. Она тоже по нему скучала. Отца не видели месяцами. Мама сказала, что отец ищет Саломо. Но он был в запое. Они с Саломо не были друзьями.

– Его так и не нашли никогда?

– Нет.

– Черт, – сказал я и вырвал из земли маленькую иву. Снял с нее кору, раздумывая, что сказать. Но слов не было, что к этому добавить. Аава лежала у меня на груди, гладила меня по животу и рассказывала свою историю, которая становилась все мрачнее и мрачнее.

– В следующем году была поздняя Пасха. Мы с мамой сидели у бабули за праздничным столом, и я снова спросила, когда все-таки придет Саломо. Бабуля, вспыхнув, сказала, что его лес забрал и пора прекратить пустую болтовню. У Саломо сейчас все хорошо, произнесла она, смягчившись, но он больше никогда не вернется. Мама начала плакать и сморкаться, и ее слезам не было видно конца. Перед летними каникулами пропала и мама. Однажды утром она исчезла. Отец сидел с бутылкой за кухонным столом, сказал, что мать переехала в Торнио, поскольку не может жить с нами.

– Она оставила тебя жить с пьяницей?

– Так и я полагала тогда. Думала, что лесные духи наказывают меня за мои выходки. Забирают у меня все самое дорогое, потому что я отлыниваю от домашней работы и ругаюсь. Повзрослев, я узнала, что маму увезли в Керопудас на принудительное лечение.

Аава лежала неподвижно, я чувствовал, как намокает моя рубашка. Гладил ее по голове.

– Саломо, вероятно, был тебе дорог?

– Безумно. Он всегда шутил, принимал участие в моих играх, иногда целый день. Он слушал. Если было плохое настроение, он брал меня на руки и пел песню о нашей реке Тенгелиё. Это был совсем другой человек, не такой, как отец, – сказала Аава и погладила меня по животу. Она вспомнила об «археологических раскопках» с дядей. Они переворачивали камни в поисках знаков старых времен – Саломо делал это с большим энтузиазмом.

– Саломо был учителем истории. Он приехал сюда из Пирккала, как будто бы вслед за моей матерью. Мать приехала первой из-за отца, а когда Саломо услышал, что у Мелтонена свободно место учителя, переехал сюда.

– Его объявили умершим, состоялись похороны, но я никогда не ходила на его могилу. Я пришла сюда. Приду и снова. Разговариваю с ним и пою. Я жду, что лес подаст мне какой-нибудь знак, что Саломо здесь и видит меня. Когда я заметила эту собаку, подумала, что в ней теперь он, мой дорогой дядя, такой храбрый и красивый.

Я погладил Ааву по щеке, храбрый и красивый. Именно таким был Нанок, хотя я не осознавал, как дикая норвежская собака соотносилась со всем этим. Но однажды все же и я понял, когда наступило время опустить забрало на лицо.

Ветер вздохнул в деревьях и пригнал к берегу небольшую волну.

– Однажды в наше окно врезалась мухоловка-пеструшка. Я спросила Саломо, куда уходят все песни птички и ее полет, когда остается такой тихий комочек. Дядя сказал, что придерживается такого мнения: никто на самом деле не умирает, а только меняет форму. И добавил, что когда он умрет, то станет белой лайкой, такой, как знаменитый Сику Риипи-Эйкка, и будет бродить по лесу летом и зимой.

– И когда ты увидела Нанока, решила…

– Да. Но это был не он.

– Кто знает. По-моему, удивительно, что ты – единственный человек, к которому он осмеливается приближаться.

Аава потерлась щекой о мою рубашку, вложила свои пальцы в мои и поблагодарила телом.

Айла

Рованиеми, 27 июля 1948 года

Дорогая Айла,

мысль о тебе покорила меня, поэтому я отказался от своих планов и начал писать письмо. Как дела? Последняя поездка в сопки западной тундры со всеми красотами навеки запечатлелась в моей памяти. Должен признаться, что ты удивила меня. Ты уже совсем не девочка.

Место для рыбалки было самым замечательным из всех, где я когда-либо был. Меня до сих пор смешит, что ты изначально разместила меня под брезентовым навесом среди комаров, рядом с вашей лесной хижиной. Однако твое обоснование было превосходно. Незнакомым нельзя показывать все сразу.

Благодарен тебе за то, что ты все-таки впустила меня в свою избу. Трогательно вспоминаю то время, которое посчастливилось провести там с тобой. Наконец-то теперь я знаю, что жизнь не рассказывает заранее, что произойдет, когда отправляешься в дорогу. От всего сердца надеюсь, что смог быть джентльменом.

И знай, я не жалею. Надеюсь, и ты тоже.

А. И.

P. S. Спасибо за эту розу! Она согрела мое сердце. Хотя не был указан отправитель и никакой записки не было, но по почтовому штемпелю я увидел, что это пришло из ваших краев. Поставил цветок на свой стол в стакане. В нем то, что напоминает мне о тебе.

Юлиторнио, 6 августа 1948 года Аарно, ты не представляешь, как много я думала о тебе. Однажды так сильно ощутила кожей твое прикосновение, что забыла молочный бидон около лестничного косяка и молоко скисло. А когда нюхала в воображении твои волосы, отец спросил вечером, не мечтаю ли я о том, чтобы поехать в Швецию или даже за границу.

Пыталась вечером заснуть, но не могла, потому что внутри меня горит пламя. Прижимала к себе подушку, как тебя, гладила ее, как твою крепкую спину. Снова и снова в мыслях возвращалась к тому моменту, когда почувствовала Тебя в себе.

Знай, что я никогда этого не забуду.

Самуэль День одиннадцатый

Просыпаюсь на нарах лицом к окну. Заснул в рубашке, не накрывшись, но заботливая ночь завернула меня в одеяло. Вити скребется под нарами. Не шевелюсь, предоставляю ей возможность спокойно заниматься своими делами. Она постоянно останавливается, делает резкий рывок и приближается ко мне. Между нами нет ничего, кроме дощатых нар. Думаю, что она обнюхивает меня, наблюдает за новым жильцом забытой лачуги.

Вити выпрыгивает из-под нар и замирает в тени у ножки стола. Я восхищаюсь ее целеустремленностью. С таким гибким телом приятно нырять в сугроб и кротовые норы. Она скачет вокруг, вдруг залезает на скамейку и оттуда по стене вмиг на стол. Прыгает по столу, бумага раскрытой гостевой книги тихо шуршит под ее крохотными лапками. Сейчас можно разглядеть ее.

Мех блестит при естественном освещении, проникающем из окна. Дыхание настолько учащенное, что все тело содрогается. Она почти полностью изменила свой цвет, только на одном ухе осталось немного коричневого. Это меня беспокоит. Ласка меняет свой цвет в гармонии с природой, а я не хочу снега, потому что тогда все усложнится. Даже прогулка вокруг хижины станет проблемой, если везде будут оставаться мои следы.

Мех ласки – не единственное изменение, которое я заметил. Закончилась трескотня дроздов. Озеро стало черным и безмолвным, берега по утрам часто с ледяными закраинами. Гагары, которые только что печальными криками славили красоту летней ночи и скоротечность лета, перестали рыбачить и пропали два дня назад. Пара лебедей вчера к вечеру пробороздила ластами поверхность озера, поднялась ввысь около хижины и больше не вернулась.

Сколько раз, вглядываясь в темный ноябрь, я боялся, что зима больше не придет. Теперь боюсь, что она наступит.

– Кто призывает зиму? – спрашиваю у Вити, которая нашла на столе что-то интересное. Она поворачивается в мою сторону и замирает. – Зиме еще не время начинаться.

Ласка нюхает воздух, но на этот раз не убегает. Она издает глухой, урчащий звук, похожий на мурлыканье.

– Да, это так, но ей приходить не стоит.

Вити делает внезапный скачок по столу, снова останавливается и смотрит.

– Я думаю, ты девочка. – Ласка цыкает. – Догадался об этом. Трудно представить, что кто-то настолько красивый был бы парнем.

Осторожно сажусь. Ласка шипит, длинным прыжком соскакивает на пол и убегает в свое укрытие.

Стайка маленьких серых птичек пролетает мимо окна. Бросаюсь к окну. Синички вернулись!

Они сидят на большой ели рядом с той, где установлена ловушка. Почему-то они постоянно предпочитают другое дерево. Неужели хлеб не годится? Разве они не видят, что в железных зубах ловушки ждет такой лакомый кусочек?

Надо перенести ловушку на то дерево, которое им по душе, выставить приманку позаметнее и тщательнее замаскировать капкан. Может быть, они боятся железного каркаса. На металлическое дно ловушки стоило бы насыпать еловые иголки и опавшие березовые листья, а если найдет вдохновение, то еще и замаскировать соломинками железную проволоку.

Это будет замечательно.

– Вити, разве это не здорово? Тогда они не будут такими осторожными.

Июль 2009

Аава кружилась вокруг меня по двору у дома, указывая рукой маршрут среди великолепно разросшихся цветов. Она вспорхнула по лестнице вперед, открыла дверь и начала инструктаж.

– Обувь туда, хотя, в общем, без разницы, в ту сторону, оттуда через левую дверь, да ты же уже был здесь.

Она казалась напряженной, и это привело к тому, что я начал волноваться еще больше. Как только вошел в избу, сразу превратился в болвана.

Мы договорились, что заеду за ней, чтобы отправиться вновь выслеживать собаку. Когда я приехал, Аава выскочила к машине так быстро, что собранные в хвост волосы болтались из стороны в сторону, и сразу позвала меня в дом, потому что бабуля сварила нам кофе.

– Бабуля, он приехал! – крикнула Аава, поспешно взглянув на меня с улыбкой. Из кухонного уголка доносился звон посуды и даа-даа старой женщины. Я услышал мягкий звук шагов. Из-за печи появилась маленькая сухощавая старушка.

– Ну что ж. Вот он и пришел, – произнесла она, вытирая руки о передник. Подошла совсем близко, посмотрела мне в глаза и протянула свою морщинистую руку. – Добрый день. Я Айла. Бабушка этой крошки, или бабуля.

– Здравствуйте. Я Самуэль, или просто Саму.

– Ну, хорошо, – сказала старушка и снова отправилась на кухню.

Аава указала мне на деревянную кушетку, а сама села в кресло-качалку. Настенные часы пробили десять раз. Бабуля что-то напевала за стеной о сопках тундры, звоне оленьих колокольчиков и цветах. Под часами из рамки смотрел настоящий воин. Рядом с ним – измученная пожилая пара, стремившаяся на фотографии соблюсти достоинство. По соседству с часами висела связанная крючком табличка с девизом: Счастье – это смех и теплые носки.

Бабушка двигалась, покачиваясь между столом и кухней медленно, как время, и что-то бормотала про себя.

– Еще булочки, да, и тогда это… все. Ну, а теперь кофе. Сходи туда и налей.

Аава кивнула, улыбаясь, и встала. Я последовал ее примеру и подошел к столу.

– Ты разве не собираешься снять куртку? – спросила бабуля.

– Извините. Конечно. Сейчас сниму… Где же у вас вешалка…

– Тебе не нужно раздеваться по моей просьбе. Просто подумала, что тебе будет жарко, – лукаво улыбнулась бабушка. Она заметила мою нервозность по покрасневшим щекам, которые грозились слиться воедино с красным анораком. – Красивая куртка, не о чем беспокоиться, – сказала бабуля.

– Финское качество, – попробовал я отшутиться в ответ.

– Этим финнам всегда все равно, – проворчала она. Я вжал голову в плечи и постарался сосредоточиться на кофе.

Бабуля обмакнула булочку в кофе с молоком и звучно втянула в себя размягченную мякоть. Аава пила кофе, глядя во двор. Казалось, она не замечала, что ее гость чувствовал затруднение.

– Что намерены делать? – спросила бабушка. Аава встрепенулась.

– Будем искать эту дикую собаку, – ответила она.

– Ты ищешь ее уже давно, – сказала бабуля и пристально посмотрела на меня.

– Я пытаюсь. Другую поймать удалось, но с этой оказалось сложнее.

– Тебе не следует ходить туда одному.

Все говорят одно и то же. Глотаю кофе в ускоренном темпе. Хотел допить до конца, поблагодарить и откланяться, чтобы Аава, подхватив, сказала бы: вот и хорошо, пойдем, – и мы вышли бы из дома. Чувствовал себя неважно. Что-то в этой старушке вселяло в меня неуверенность.

– Налить еще? – предложила она.

– Нет, спасибо, все в порядке.

– Ну тогда что ж.

– Нам, вероятно, пора отправляться, – сказала Аава и, словно проснувшись, отвернулась от окна.

Бабушка встала, взяла сливочник, направилась на кухню и засуетилась там, что-то мурлыча.

– Пошли, – шепнула Аава, одновременно махнув рукой. Я поблагодарил за кофе. Из кухни донеслось даа-даа.

– У тебя потрясающая бабушка, – сказал я Ааве в машине. Был весь потный. Щеки еще горели.

– Бабуля как бабуля. Но послушай радостную весть. Ты – первый парень, которого она пригласила на кофе.

– Почему я?

– Поскольку ты такая знаменитость.

– Много ли нас было, таких чуваков? – пытаясь отшутиться, спросил я.

– Конечно, нет. Каждый раз только один, – ответила Аава, стрельнув глазами.

Я оставил ее слова без комментариев. Смотрел на лес из бокового окна, где непрерывное мелькание деревьев сменилось цветочным лугом.

– Надеюсь, ты помнишь!

– Нет.

– Ну, какой же ты. Хотя тебе не требуется… У тебя же такой шарик[45].

– Ну у тебя и поговорки.

– Так говорит бабуля.

– Ну да, конечно.

– У бабули много перлов, вроде того, что грешник тот, кто не помогает озабоченному. Ты совсем не грешен. – Аава засмеялась, положила свою руку на мою и хрипло прошептала: – Лихис.

Двери машины захлопнулись. Мы нырнули в лес, переполненные азартом поиска. Искали собаку в каждой лощине и на островках. Бегали по холмам, поднимались на вершины в самых крутых местах, цепляясь пальцами за мох. Искали, как страстно мы его искали, с голыми задницами на полуденном солнце, прислонившись к трепетавшей осине и на гладком камне. Искали и аукали, в потных пригоршнях полно плоти, подзывали беглеца свистом, колени в чернике, комары на лодыжках, и надеялись, что собака не опередит нас.

Потом мы сидели на вершине скалистой горы Юпукка[46] и смотрели на тайгу, продолжавшуюся за горизонт и дальше. Красное солнце грело на севере, окрасив на юге небо в фиолетовые тона. Величественный Миеконен спал в своей синеве, и одинокая белая лодка чертила на его поверхности след.

– Смотри теперь на это, – сказала Аава.

– Смотрю все время.

– Как-то ты спросил меня, почему я вернулась. А я спрашиваю себя, как я вообще могла уехать.

Я обнял ее и прижал к себе. Был уверен, что вся она в этом. Больше не нужно искать идеальную жену для каюра. Из нее сделал бы. Зарылся в ее волосы, туда мой нос всегда тянуло, и почти сказал люблю тебя, но изо рта вылетело только не развести ли костер.

– Если хочешь, – ответила она.

Когда мы вернулись после поисков, березы уже укрыли зеленый дом ночной тенью. Мы ничего не получили. И получили все. Мы были усталые, голодные, моя потная рубашка присохла к спине.

– Похоже, что бабуля натопила сауну, – сказала Аава и посмотрела на дымовую трубу дворовой постройки: поднимавшийся оттуда теплый воздух был отчетливо заметен в наступившей прохладе вечера. – Ты же ночуешь?

– Но твоя бабушка…

– Она уже спит. Сходим в сауну, заберемся на чердак. Принесу потом что-нибудь поесть.

– Не знаю.

– Я могу помыть тебя. Очень тщательно… – прошептала Аава.

Как от этого можно было отказаться?

Мы проснулись на удивление Рано, учитывая то, что предавались любви всю ночь. Сейчас железный век, как сказал бы Кемппайнен, надо ковать, пока горячо. Я сел на краю кровати, почесал живот и попытался догнать день. Воздух в комнате был тяжелый, поэтому я встал и открыл окно. Может быть, свежий ветер поможет мне проснуться.

Увидел во дворе бабулю. Она перешла через неглубокую канаву и продолжила свой путь в прибрежный лес.

– Куда направилась бабуля?

– А что? – спросила Аава и села, зевая.

– Она пошла в тот лес.

– Наверное, к дереву, – сказала Аава.

– К какому дереву?

– К нашему, к ели Арвиити. Разве у тебя нет дерева?

– Нет. А что она там делает?

– Ну, что там делают, – лениво протянула Аава, и это прозвучало так, будто бы она не в состоянии говорить о само собой разумеющихся вещах, но я продолжал спрашивать, потому что мне было любопытно.

– Почему ты живешь здесь?

– Почему ты все время спрашиваешь?

– Ну, не все молодые женщины живут вдвоем с бабушкой.

– Почему так живем теперь? По прихоти судьбы, из чувства долга или потому, что бестолкова. Выбери из этого сам.

– Я выбираю долг. Почему ты должна?

– Потому что жизнь с сумасшедшим в пьяном доме была чертовским дерьмом. Бабуля помогла мне тогда, а я помогаю ей сейчас, – сказала Аава решительно, и я понял, что она не хочет продолжать эту игру.

Внезапно сменив диспозицию, она спросила:

– А какое темное пятно имеется у Самуэля Сомернива?

– Никакого.

– Не обманывай. Я видела уже в Каараннесе, что у тебя темное прошлое.

– Ты болтаешь ерунду.

– А почему же ты тогда заводишься с пол-оборота?

– Кто так сказал? – огрызнулся я и начал искать свою рубашку. От нее нашел бы путь и к джинсам Farm.

– К то-то был дорог там, дома. Не сложилось? Это тебя угнетает?

– Черт возьми! – Разозлившись, я натянул носки, рванул на себя рубашку и продолжил поиски джинсов. – Где они? – бормотал я, и это, похоже, забавляло Ааву.

– Должно быть, наступила на кровавую мозоль.

Я сдвинул лежащее на полу покрывало, пнул подушку и выругался. Нашел джинсы под шкафом, встряхнул и натянул на себя.

– Они били меня, – сказал я, в возбуждении затягивая ремень. – Топили в канаве. Бросали учебники в лужу. Головой в унитаз, кулаком в диафрагму, потому что там синяка не видно. На переменах и по дороге домой, если поймают. Ты удовлетворена? – спросил я сдавленным от гнева голосом.

Аава испугалась, перестала настаивать, обняла и попросила прощения. Она потянула меня на кровать и положила голову мне на плечо.

– Разве я могла знать.

И я не знал, но это была моя новая жизнь, и в новой жизни можно было свободно выбирать свое прошлое. На этот раз я позаимствовал его у Лого. Он больше не нуждался в нем. Аава вряд ли поняла, если бы я сказал, что самая большая беда была в том, что не было никакой беды. Все же было прекрасно, но сейчас это безумно давило. Торчащих из недр шахты бородавочников было так много, настоящих друзей не было совсем, а взрослые проводили свои рабочие дни под землей.

За окном кричали ласточки, на крыльце мяукала кошка, наверное, просилась в дом.

– Дашь ли мне еще немного? – прошептала Аава, погладив меня по спине.

– Бабуля услышит.

– Обещаю кричать в подушку.

Во второй половине дня я выпрямился, спину ломило. Посмотрел на свой подряд. Участок казался бесконечным. Этот огород не был похож на тот маленький, как у бабушки во время летних каникул, здесь был настоящий трудовой лагерь.

Нам надо было отправляться на поиски, но бабушка, посмотрев календарь, не отпустила нас. Старушка сделала пояснение об убывающей, растущей и полной луне. Убывающая луна – для убоя и прополки, растущая луна способствует жизни. При убывающей луне посадили картофель, морковь и брюкву, при растущей – салаты. В конце лекции старушка подтвердила, что фаза убывающей луны заканчивается, а огород еще не прополот.

– Отправляйтесь работать, поскольку у вас более гибкие спины, – сказала она.

Аава попыталась возразить, что успеет и на следующей неделе, но бабушка возразила.

– Луна умрет к тому времени. Тогда не стоит ничего делать. – Это, конечно, было ложью. Всегда найдется работа – вроде ремонта забора, расчистки канавы, поиска спрятанных яиц в лесу или уборки дров в сарай. Такая маленькая жизнь, так много бессмысленной работы.

Мы договорились, что Аава возьмет на себя морковку и репу, а я – брюкву и свеклу. Лук обработаем вместе. Аава была уже далеко впереди. Она сидела на корточках и полола. Я позволил своему взгляду отдохнуть на ее коротких шортах, неплотно прилегавших сзади. Что нервничать, надо наслаждаться тем, чем можешь. Мы не закончим работу сегодня, так что поиски собаки не состоятся. Но, вероятно, это ничему не повредит. Собаку невозможно найти в лесу летом. Я бродил по кайре, потому что нравилась идея и сам лес. Наши совместные поиски с Аавой опять же были столь плодотворные, что я вряд ли когда-нибудь смогу их забыть.

Аава оглянулась.

– Что смотришь?

– Красивые женщины в пейзаже.

– Хочешь?

– Всегда.

– Давай сделаем эти грядки, а потом сходим ненадолго в сауну отдохнуть, – сказала Аава и улыбнулась. Я с энтузиазмом продолжил работу. Она умела мотивировать.

Через час мы пили ледяной сок из красной смородины в тени на ступеньках сауны. На виске Аавы блестел пот. Прокукарекал петух, соседский ответил. Овцы блеяли на берегу луга, жужжала муха. Деревенские ласточки носились в вышине и громко кричали, подлетая к гнездам в сарае. Яблоня у стены сауны готовилась дать немереный урожай плачевно маленьких яблочек.

– Надо бы сделать веники для овец, была бы охота, – лениво сказала Аава. – А на растущей луне – банные веники. Иначе будет уже поздно. Картошку нужно окучить, ограду для овец передвинуть.

– Почему вы не покупаете картошку в магазине?

– У тебя слишком много этих вопросов, – сказала Аава, сорвала тимофеевку у крыльца и откусила бледно-зеленый кончик стебля. – Пойдем вечером на рыбалку?

– Конечно, пойдем. Что ты имеешь в виду?

– Растянем сети. Щуки сейчас лежат у берега. Потянем сети, это их испугает и заставит двигаться.

– Я думал, что на удочку, но это же опять работа.

– Сидеть с удочкой – напрасно проводить время.

– Но мы могли бы удить вдвоем и хотя бы любоваться закатом.

– Ну нет. Надо положить щук в морозилку.

Мы вернулись на наше поле. Полуденное солнце превратило меня в мягкий студень. Ааве, казалось, все было нипочем. Она распрямила спину и сразу последовала за мной.

– Ты дергаешь в неверном направлении. Надо выпалывать на восток.

– Что?

– Восток дает, запад берет, надо полоть к востоку, иначе нападет порча.

Какое-то время я недоверчиво смотрел на нее, но затем прошел к другому концу грядки. Она вроде бы была довольна моим решением.

– Останешься на ночь? – спросила она.

– Не знаю. А что бабуля?

– Точно так же. Собираюсь завтра утром зайти к матери. Пойдешь со мной?

– Могу пойти, – сказал я и улыбнулся.

Аава хотела познакомить меня со своими близкими. Это был хороший знак. Проект «Госпожа Каюр» продвигался вперед, как и это замечательное лето, мощно и без ограничений. Я вновь наклонился к грядке на своем рабочем месте; мокрица полетела по дуге в сторону от огорода. Аава действительно умела мотивировать.

Река Торнио катила свои воды под белым мостом. Русло было в обычных летних границах, но мощь собранной с сопок воды все еще чувствовалась в скорости течения. На мосту мы встретились с ехавшими навстречу велосипедистами, на юге другой мост пересекала вереница белых автомобилей-автодомов, на севере ребенок спрыгнул с длинной платформы в воду. Я смотрел на людей в летней одежде, потягивавших пиво на террасах. Хотел предложить Ааве присоединиться к ним. Тогда все стало бы проще. Принять бы хоть одну пинту для храбрости перед поездкой в гости.

В самое темное время ночи Аава лежала у меня на руке на узкой кровати в верхней комнате и рассказывала о своей матери. Мне вроде бы полагалось знать, что ее мать была не такая, как другие. Она так никогда и не оправилась после исчезновения своего брата Саломо.

Мать и отец Аавы развелись. И тогда мать выбрала Торнио. Это был компромисс. В Пирккала жила еще сестра и другие родственники, но мать хотела остаться ближе к дочери, хотя была лишена родительских прав. В деревнях она не могла больше жить, потому что там все напоминало об отце Аавы и о Саломо. Она выбрала чужой город между Пирккала и озерными деревнями и заплатила за это одиночеством. Она не знала в Торнио никого, с кем стоило бы познакомиться.

Время от времени, когда ее мысли начинали путаться и она видела потустороннее зло повсюду, ее увозили в психиатрическую больницу Керопудаса. Курс лечения давал матери спокойствие на некоторое время, но она становилась полностью недееспособной. Тогда Аава звонила ей ежедневно, спрашивала, не забыла ли она поесть, выходила ли на улицу, приезжала ли социальный работник Улла, напоминала о недопустимости приема алкоголя.

Роли поменялись. Дочь заботилась о матери. Так у всех происходит со временем, но некоторые сталкиваются с этим слишком рано, когда собственная жизнь только начинается.

– По сути, я сирота, – прошептала Аава ночью. Когда я спросил, что это значит, она замолчала и прижалась ко мне. Она мало рассказывала об отце, но я понял, что он жив. Крепко обнял ее рукой. Она сказала, что наступит время, когда секреты не будут застывать льдом между людьми, и никакой лед не выдержит в горении нашего пламени.

По лестничной клетке разнеслось эхо, оно усилило звук шагов, оставив хлопок входной двери звучать, как в стереоплеере. Аава вошла в квартиру, открыв дверь своими ключами. Внутри, перед встроенным почтовым ящиком, валялась солидная стопка рекламных проспектов. В квартире пахло сигаретами, на линолеуме в прихожей – въевшаяся грязь.

– Мама, мы пришли.

Балконная дверь открылась. Оттуда донеслось какое-то мычание – то ли обозначая приветствие, то ли как подтверждение факта.

– Принесла ли сигареты?

– Мама, это Саму, – представила меня Аава усталой на вид женщине, которая выглядела одновременно и толстой, и худой. Она была вся какая-то обрюзгшая, рыхлая и обмякшая. Я протянул ей руку, но она не пожала ее, только взглянула на меня как бы испуганно и прошла на кухню.

– У меня заканчиваются сигареты. Аава, можешь сходить купить? Я сварила утром кофе и налила в термос. Пейте, пожалуйста. Вероятно, еще хороший.

– Как поживаешь?

– Думаю, ничего особенного. Вчера была последняя групповая встреча. Немного раньше срока, поскольку все организаторы ушли в летние отпуска.

Квартира была скромной. На кухне стояли стол и три стула. Четвертый стул со сломанной спинкой, задвинутый в угол, использовался как журнальный столик. В другом углу валялся черный мешок для мусора, наполовину заполненный. На кухонном столе несколько грязных тарелок и пустая упаковка от печеночной запеканки.

В интерьере гостиной – черный кожаный диван, коричневая, покрытая пылью книжная полка и телевизор. На ум пришла хижина Ренне Вииникка, к которому мы пацанами ходили выпрашивать сигареты. Кемппайнен называл наш визит к деду добровольной психотерапевтической работой. Ренне рассказывал нам сумасшедшие истории о радиационном фоне и еврейских заговорах. Мы с Йони демонстрировали заинтересованность, а Кемппайнен задавал дополнительные вопросы. В качестве награды мы могли свернуть сигарки. В лучшие дни Ренне давал нам бутылки пива Karjala. Здесь была похожая атмосфера. Это было вполне типичное жилье выпавшего из жизни человека. Бедная женщина.

Аава рассказала о летних делах, отпуске, наших поисках собаки (в отфильтрованной версии), огородных работах и рыбалке. Она сообщила о Наноке все подробности, даже больше, чем, помнится, я сам пересказал ей. Вероятно, она подумала, что разговором о собаке достаточно легко заполнить зияющую во многих отношениях пустоту этой квартиры.

– У тебя потерялась собака в том ужасном лесу? – спросила мать Аавы, впервые посмотрев мне в глаза.

– Да, хотя изначально она не была моей собакой. А лес хороший.

– Он страшный. У деревьев злые глаза. Туда не стоит ходить.

– Там хорошо.

– Я, конечно бы, не пошла. Аава, ты не хочешь пойти за сигаретами?

– Сходишь потом сама. Одновременно подышишь свежим воздухом.

– Не хочу воздуха, только сигарет.

– Мы ездили в Керо, – сменила тему разговора Аава. – Дом стоит до сих пор.

– Ах, да-а, – произнесла мать, и на ее лице отразилась печаль. Она молча посмотрела в окно, и я заметил, что ее нижняя губа дрожит.

– Я тоже скучаю по Саломо, – призналась Аава. Мать не ответила ничего, замолчала, окаменев за кухонным столом, как когда-то домашние герои на улице Хеленантие.

Наконец мать встала, прошла в гостиную, а оттуда к двери балкона. Она открыла дверь и уже собиралась закрыть ее за собой, как вдруг, обернувшись, сказала:

– Сходи, парень, мне за сигаретами.

– Конечно, могу сходить.

День двенадцатый

Я снова разложил на столе бумаги из найденной в потайном месте папки, поскольку чертовски страдал от одиночества. Читал их неупорядоченно, что на глаза попадется, и как снотворное. Страх танцует в конце стола, пугает и шепчет в ухо ужасные вещи. Боюсь своей судьбы, боли и голода, который ревет во мне и съедает мою плоть, как болезнетворные бактерии. Я стремительно усыхаю.

В избе тепло, уже перевалило за полночь, пора успокоиться и лечь спать. Пытаюсь сосредоточиться на бумагах. Газетные вырезки разные: большие статьи и короткие заметки на одну колонку, объявление в газете 1947 года о том, что Лесное управление набирает дюжих мужчин из долины Торнио на лесозаготовки. Имеется также пара документов, связанных с презентацией лесного хозяйства в качестве экспериментальной области. В основной статье газеты «Похьолан Саномат» от 7 апреля 1948 года требуется во имя интересов отчизны ускорить, наконец, продвижение проектов на севере. Газета призывает к скорейшему строительству гидроэлектростанции в речной системе Торнио и восстановлению дисциплины в западной кайре, ибо «растущая экспортная индустрия нашей страны – судьбоносный вопрос, для решения которого должен приложить усилия каждый финн».

Просматриваю стопку писем рядом с газетными вырезками, беру одно в руку. Оно датировано 1948 годом и написано Аарно. Письмо начинается словами Моя дорогая Айла.

Айла в письмах кажется очень молодой. Аарно, должно быть, уже умер, но Айла, возможно, еще жива. Встаю, иду к двери и возвращаюсь назад.

Бабулю Аавы, кажется, зовут Айла?

Закрываю глаза и вспоминаю почтовый ящик, по которому в начале знакомства удостоверялся в том, тот ли это дом: А amp;А Пиети. Айла и Аава.

Скорее всего, это она. Хижина – их родовое гнездо, место для ловли рыбы. Было бы довольно странным совпадением, если бы письма принес сюда кто-то другой с таким же именем.

Просматриваю страницы. Читаю пылкие фразы, чувствую в них привнесенные ожиданием волнение, страсть. Аарно писал: «Благодарен за то, что ты, в конце концов, впустила меня в хижину». Они были здесь? Поэтому письма спрятали сюда?

– Вити! Вити, послушай! Они были здесь!

С воодушевлением решаю продолжить расследование. Вспоминаю о бутылке спиртного и наливаю немного в кружку. Водка плохая, но настроение поднимается.

На дне папки нахожу древнюю газетную вырезку, буквы которой настолько странные, что приходится читать по слогам, прежде чем становится понятной суть истории.

Газета «Похьолан Саномат»

от 9 августа 1922 года

БУНТАРЬ С ПОРОГОВ ОСУЖДЕН

Граждан просят сообщить о преступнике

4 мая 1921 года крестьянин Ханс Йохан Койвистонпяя с низменными намерениями направился к порогу Хаапакоски, где Эрик Кольстрём, инженер компании Anders Kurt & Co Aktiebolag, и инспектор Карл Тиева собрались для проверки рабочей площадки электростанции на порогах Хаапакоски. По словам очевидцев в суде, Койвистонпяя дошел до звериной ярости и не задумываясь бросился на Кольстрёма и Тиева, вследствие чего Кольстрём упал на пороги и утонул. Однако гнев Койвистонпяя на этом не утих, и, продолжив свое ужасное злодеяние, он зверски убил инспектора Тиева. В завершение Койвистонпяя прогнал всех рабочих и после этого основательно разрушил строительную площадку.

Затем Койвистонпяя скрылся с места происшествия и исчез. По этой причине уездный суд Оулу заочно приговорил Ханса Йохана Койвистонпяя за два убийства к пожизненному заключению в карцере. За дачу наводки для задержания Койвистонпяя судебное ведомство обещает вознаграждение в размере 200 марок.

Согласно статье, работы по строительству дамбы уже велись. Но воды Тенгелиё по-прежнему свободны. Плотина, вероятно, так и не была построена. По причине, связанной с Хансом? Интересно, поймали в конце концов этого мужика?

Поступок Койвистонпяя, должно быть, был тогда сенсационной новостью в деревнях. Люди пугали друг друга, преувеличивая произошедшее. Они жили настоящей, полной жизнью, были уверены в том, что переживают самые важные события в мировой истории.

Теперь каждый из них мертв. Что от них осталось? Пожелтевшие газетные статьи. Всего лишь несколько второстепенных строк истории, которые мало кто помнит. Печаль возвращается в избу, берет за горло и сжимает.

Опорожняю кружку одним глотком и глажу кончиком пальца шероховатую поверхность газетной вырезки. К то-то нарисовал карандашом в верхнем углу статьи розу, под которой написано спасибо.

Август 2009

Ласточки планировали над выжженным солнцем двором, словно сражающиеся эсминцы. Армия жаждущих крови оводов преследовала автомобиль, кружась за окном. Четыре бородавочника в рубашках без рукавов сидели за столом бара перед входом и глотали пиво. По крайней мере один из них принимал участие в весенней лыжной гонке, где первое место досталось Наноку.

Аава вернулась на свою работу в Рауту и теперь разносила выпивку местным денатуратным алкоголикам и тем редким рыбакам, которые прибыли в Каараннес ловить благородную рыбу. Я готовился к походу в кайру. В рюкзак было упаковано все, кроме средства от комаров, которое я в спешке забыл на столе. Решил зайти в бар и купить, потому что без средств от насекомых лес сейчас был кусачим местом. Тучи мошкары буквально съедали живьем. В жару воздух наполняли оводы и мошки. А когда наступал прекрасный вечер, тучей налетали комары. Маленькие, почти незаметные кровососы трудились днем и ночью независимо от погоды. Они ныряли под одежду и жалили.

Я захлопнул дверцу автомобиля. В это же время мимо бара медленно проехала полицейская машина. Бородавочники проводили ее взглядом.

– Дерьмовые фуражечники, – сказал один из них.

Я подошел к двери. Когда полицейская машина скрылась из виду, банда обратила свои взоры на меня. Я сделал вид, словно это не я, кивнул, как обычно делают другие мужчины, и улыбнулся.

– Какого черта ты ухмыляешься, – сказал самый белобрысый из бородавочников и резко встал. Он оказался выше, чем выглядел, сидя за столом. Нелепыми усами с кисточками и косоглазием он напомнил мне бригадира первой смены Нивалайнена, по взгляду которого было невозможно определить, с кем он разговаривал.

– Ты к нам, похоже, зачастил, – произнес усатый, подойдя ближе. – Какой интерес?

Я ничего не ответил, поскольку казалось, что они и так слишком много знали, без дополнительной информации.

– Мне кажется, что ты действительно не понимаешь. Думаю, что тебе неизвестно, как здесь живут. Таких надо учить, – пробормотал он и толкнул меня в грудь обеими руками.

Я пошатнулся и запнулся о зеленый рыболовный садок, выставленный на крыльце для продажи. При падении ударился затылком о стойку, с которой посыпались на мою голову мешочки с огородными семенами.

– Оставь Щенка в покое, – послышался знакомый голос с парковки. Пестун с угрюмым видом прошагал через двор, нехотя вскарабкался на крыльцо и кивком позвал меня с собой. Я встал, усатый посторонился. Мы вошли в бар. За стойкой бармен, смахивающий на тюленя, нагло ухмылялся. Его кожа блестела от пота. Бармен был явно доволен, став свидетелем приятной сцены. Как это знакомо. Рядом с бородавочниками всегда находятся убогие, которые наслаждаются тем, что кто-то унижен больше, чем они. Пестун поставил на поднос две кофейные чашки, положил рядом осклизшие булочки и заплатил.

– Не выпить ли кофе?

В баре было душно, пахло сардельками и мазутом. Мы были единственными посетителями в зале. Сели у окна друг напротив друга. Хотел бы я сидеть на месте Пестуна, спиной к стене, но он успел выбрать первым. Теперь я был вынужден все время подглядывать, откуда планируется следующее нападение и с каким вооружением.

Пестун указал на поднос. Я взял кофе и тарелку с булочкой, поблагодарил.

– Да не стоит.

– Что за печаль у этого? – спросил я, кивнув в сторону окна. Усатый сворачивал самокрутку, смачно облизывая языком.

Пестун открыл рот, словно собираясь сказать что-то, но не произнес ни слова. Пили кофе в тишине, дольше, чем могли выдержать мои нервы. Я вытащил телефон из кармана, посмотрел, не было ли звонков или сообщений, одновременно уточнил время и часовой пояс.

14.35 + 2 Хельсинки.

Бородавочники во дворе, казалось, упаковывались в свои автомобили. Превосходно, я мог бы исчезнуть тут же.

– Он убил оленей, – сказал Пестун, и я вздрогнул так, что пролил кофе на стол. Почувствовал комок в животе. Они действительно знали абсолютно все.

– Где? – спросил я, вытирая стол бумагой и пытаясь казаться уравновешенным.

– На южной окраине, у ручья золотой долины.

– Понятно!

– Что?

– Нет, ничего. Просто думал, или…

– Семь олених остались без оленят, – произнес Пестун, и я не услышал в его голосе возмущения. Он просто констатировал факт.

– Мне очень жаль. Не покажешь ли мне место? Попытаюсь поймать его.

– Ага, спотыкнешься еще раз о садок. Его там уже нет.

– Но где?

– Если бы кто-то знал, разве шкура не была бы уже содрана?

Понял. Они охотились на него изо всех сил. Поэтому не хотели моего участия.

– Нанок теперь мой. Я заплачу за этих оленят.

Пестун взглянул на меня и ухмыльнулся. Мой телефон загудел. Это была Аава.

Привет. Удалось вырваться с работы.:) Зайди, прежде чем уедешь.

Я смотрел на экран и кипел внутри. Там самка звала меня к себе. Ответил немедленно.

Вероятно, не успею. Пью кофе с одним оленеводом. Нанок убил оленят. Надо выяснить.

Вот, черт. Ты получил бы послеобеденный чай и сочувствие.:) С кем ты сейчас?

:) Его зовут Оута… Не помню фамилию.

Мои соболезнования!

Лучше, если бы я был там.:)

Положил трубку. Улыбнулся. Пестун уставился на меня с каким-то странным выражением.

– Не Аава ли это, – произнес он, скорее констатируя, чем спрашивая.

– Ага. Как угадал?

– Деревни маленькие.

– Ты ее знаешь?

– Это моя дочь, – тихо сказал Пестун и помешал ложкой в чашке, хотя кофе был уже выпит. Подсунув под кофейную чашку салфетку, он положил рядом ложку. Потом встал из-за стола, кивнул и вышел.

Я обернулся посмотреть, как он уходит. Бармен-тюлень сидел за стойкой, погруженный в свои мысли.

Через окно я видел, как Пестун подошел к своей машине в конце двора, сел в нее, хлопнув дверью, и вырулил на дорогу. Он ехал, склонившись вперед, словно был вынужден высматривать дорогу.

Вот он, отец Аавы. Оута.

Угрюмый Пестун.

Сумасшедший пьяница.

Отец, обменявший пони дочки на северного оленя.

Выродок, солгавший дочери о ее больной матери.

Мужик, который спас меня от бородавочников и предложил мне кофе.

Тесть.

Черт возьми, что из этого получится?

Я встал из-за стола, чтобы уйти, но сел снова. Не знал, куда идти. Не нашел бы в одиночку место, где были задраны оленята, потому что Пестун не сообщил никаких подробностей.

Я обернулся на стойку. Взгляд тюленя встретился с моим.

– Возьми вторую чашку как добавку.

– Сколько стоит?

– Для бедных бесплатно. Просто возьми, – сказал он с улыбкой, сделав морду кирпичом. Его принцип обслуживания клиентов основывался исключительно на унижении.

– Нет, спасибо, – ответил я и вышел.

Теплый ветерок ласкал мое лицо. Солнце придало желтизны пыльному двору, ветвям березы у придорожной канавы, ржавой велосипедной стойке и моему «Хайлаксу».

На лобовом стекле снова появился розовый цветок.

Айла

1948

Раненый заяц дергается и дрожит. Его задняя лапа попала в петлю, которую растянули мы с Лаури. Прыгаю на зайца и хватаю его за загривок. Он пищит, как маленькие дети. Берусь другой рукой за конец петли и дергаю. Палка легко вырывается из земли. Успела как раз вовремя, прежде чем он убежал. Цепляю зайца за задние лапы. Дергаю его кверху, как кувалду, и ударяю головой, нанося рану сбоку. Заяц хрипит и бьется в конвульсиях. Бью еще раз, и его глаза закатываются. Заяц отдает концы.

Дождалась подходящего момента. Теперь он болтается у меня в руках. Хватаю зайца за шкурку на животе и раскрываю кожу. Засовываю большой палец внутрь у треугольника тазобедренных костей. Сладковатый запах внутренностей ударяет в нос. Вскрываю живот и выкручиваю кишки на землю. Сегодня я расскажу отцу и матери.

Осторожно вынимаю мочевой пузырь, пальцами выдавливаю содержимое кишок, заяц роняет дерьмо на траву. Отрезаю кишки и вытягиваю несъедобный хлам наружу. Затем прокалываю мембрану, засовываю руку в полость и вырываю легкие. Сердце можно оставить. Сварю его и отнесу дереву. Такое мягкое мясо старики могут есть и без зубов.

Удаляю еще и прямую кишку. Это зайчиха, кишка отделяется легко, одним быстрым рывком. Поднимаю зайца за шею в воздух, вязкая кровь стекает из внутренней полости на траву. Смотрю и благословляю свое невероятное везение. Такой большой заяц и совершенно случайно. Как подарок. Конечно же, подарком он и был.

Свежую зайца на ступеньках сарая. Лаури и Эенокки подходят посмотреть. Лаури тычет зайцу в глаз палкой, проверяя, не жив ли он еще хоть немного. Отрезаю зайцу задние лапки – им обоим как игрушки.

Отец и мать отправились искать коров. Они хотят подогнать скотину с лесного пастбища поближе к дому. Одной телки не видно уже несколько дней. Отец боится, что она попала к лешему под лесной покров и навеки останется в кайре.

Я очень хорошо успею, если не буду возиться по пустякам. Разрезаю зайца на куски. Задние лапы отделяю от тазобедренной части, передние – от лопаток. Затем отрезаю мясо со спины вдоль позвоночника. Отламываю реберные кости от грудины и кладу их в кастрюлю. Завтра из них будет хороший соус, когда добавлю к ним в компанию шею и позвоночник и поварю достаточно долго. Сейчас поджарю мясо со спины и ножки. Приготовлю сразу же такую еду, что отец и мать заплачут, когда попробуют. Зажарю мясо в густом масле с луком, добавлю соли, перца и ягоды можжевельника, если еще остались, немного воды и накрою крышкой. Затем достану из подвала последнюю банку холодца, накопаю свежей картошки, которая уже гладкая и белая, как кожа младенца, потому что наше картофельное поле песчанистое и плодородное. Мама и папа придут домой голодные, вкусно наедятся и не будут препятствовать тому, что я им скажу.

~

Под вечер отец входит в избу, вдыхает аромат и спрашивает, какие деликатесы Айла приготовила. Он в хорошем настроении, телка нашлась, и весь скот дома. Мама говорит, что здесь пахнет мясом.

– Айла, где ты нашла мясо?

– В лесу, – отвечаю я. – Мы с Лаури поставили ловушку на зайцев.

Отец поднимает крышку и смотрит на стол, который я накрыла заранее. Он сжимает мое плечо и говорит, что вот ведь какая, оказывается, Айла.

Когда отец обсасывает последнюю косточку, я вытаскиваю из кармана передника пачку денег.

– Это для мамы и папы, – говорю я. – Часть зарплаты.

Мама берет деньги и удивляется, что их так много. Я объясняю, что лесной управляющий дал с лихвой, поскольку я опять привела его в такое хорошее место для рыбалки, да и поход занял больше времени, чем в прошлый раз.

Отец теребит деньги и усмехается, что, конечно, к бандитам всегда стекается подобное денежное дерьмо. Иначе они не были бы бандитами. Однако я вижу, что он доволен. Новый плуг надо бы купить, да скоро, вероятно, и лошадь, поскольку наш Сонни хромает от нагрузки, если приходится поработать немного усерднее.

– На остальные деньги я поеду к Вяйнё, – выпаливаю я.

– Ты? Одна в Хельсинки? – ужасается отец.

– Да. Там же Вяйнё.

– Надо же не иметь головы так долго.

– Вяйнё – брат Айлы. Конечно, она может навестить своего брата, когда деньги сама заработала, – встает мама на мою защиту. – Когда поедешь?

– Поезд отправляется на следующей неделе в среду.

Отец что-то бурчит, ломает сухой хлеб и счищает им жир с чугунного горшка. Он потрясен, но не в состоянии запретить, как бы ни хотелось.

Самуэль

Август 2009

Мне следовало грести первым, но Аава занервничала и скомандовала следить за удочкой. Она объяснила, что я гребу слишком медленно или слишком быстро, держу неверное направление, мимо лучших открытых мест и слишком далеко от влажных камней, где омут с рыбой. Отправляясь на рыбалку, она пояснила точно, как нужно действовать, как учил ловить рыбу дед Мауно и насколько хороши были у деда Мауно рыболовные катушки, приманки и самодельная лодка. Были то дед Мауно, то Тенгелиё.

Впервые мелькнул проблеск будущей повседневной жизни с ней. Это было прекрасное зрелище, я не мог не улыбнуться, хотя Ааву и раздражала моя возня.

Так ли будет когда-нибудь, после того как дети разлетятся по миру вслед за своими мечтами, а мы вдвоем погребем вместе по Тенгелиё ранним утром, когда не сможем уже спать долго? Будет ли еще в ее взоре это полыхание севера?

– Что рассмешило? – донеслось бурчание с гребной скамьи, изготовленной из оранжевого стула столовой. Уключины скрипели, деревянную лодку качало течением.

– Ничего особенного. Ты.

– Ну, если ты не умеешь грести, то не умеешь!

– Не умею. Ты просто относишься к этому чересчур серьезно. Это так мило.

Аава протянула веслом по поверхности. Вода брызнула мне в лицо и на анорак.

– Извини. Я случайно.

– Черт возьми.

– Просто, чтобы знал.

Порог бурлил выше по течению. Мельчайшие брызги поднимались в воздух и приносили с собой запах реки. Утро было пасмурное, прохлада вчерашнего дождя еще ощущалась в воздухе. Дышалось легко.

Аава сосредоточенно гребла, держа направление на открытые зеркала, следила за удилищами, чтобы приманки плавали правильно. Лодка медленно дрейфовала по течению, хотя Аава гребла в противоположном направлении. Лосося ловили, как бы отступая, закидывая приманки против течения.

– Твой отец, – начал я, но Аава тут же перебила меня.

– Что ты об этом знаешь.

– Думаю, он хотел бы поговорить с тобой.

– Поговорить! Сказал ли он так?

– Нет, но я так думаю. Он огорчен. Я видел это.

– Стерпит и грусть.

– Думаю, вам стоило бы поговорить. Эта ненависть не принесет и тебе ничего хорошего.

– Ну, можно было бы и поговорить, если есть дело. Но разве он может? Он беседует с бутылкой и маленькими убогими оленями.

– Что думает по этому поводу бабуля? Для нее, вероятно, невыносимо, что сын и внучка не разговаривают друг с другом.

– То же самое твердит, что и ты теперь.

Весла ударялись о воду все сильнее и сильнее.

Медная блесна показывалась иногда на поверхности, но я не осмеливался заметить, что Аава сама гребет сейчас слишком быстро. И дело было здесь уже не в лососе, а в обиде.

Я смотрел на реку, на бурлящие пороги выше по течению, на роскошный, столь узнаваемый пик Аавасаксы вдали. Пришла на ум рассказанная Матти сумасшедшая история о северных оленях.

– Знаешь, как говорят, когда тысяча оленей умирает от голода на весеннем насте?

Аава пристально посмотрела на меня.

– Ну, расскажи.

– За хорошее начало[47].

Аава подняла весла в воздух и безудержно расхохоталась.

– Жестоко! Ты мне действительно начинаешь нравиться… Лихис.

Мне показалось, что это на языке местных жителей означало я тебя люблю.

В тот же миг удилище нырнуло глубоко в воду. Катушка начала трещать.

– Сматывай другие наверх! – крикнула Аава, рывком увеличив скорость лодки. – Теперь быстрее, пока я подержу ее.

Я смотал две блесны в катушки и положил удилища на дно лодки. Затем взялся за то удилище, блесну которого схватила рыба. Сразу почувствовал вес и силу рыбины.

– Возьми сама! – крикнул я Ааве, в панике протягивая удилище ей. Катушка дернулась еще раз.

– Она устает. Затяни тормоз, чтобы леска не кончилась.

Я выполнил действия по инструкциям Аавы. Она замедлила скорость лодки и сосредоточилась на советах. Не позволяй ей уйти под лодку, держи удочку выше и пусть работает, не спеши, до нижнего порога еще далеко.

Я боролся с рыбой. Чувствовал радость и страх одновременно. Абсолютно потрясающе. Что, если рыба уйдет?

Рев порога Портимокоски сменился далеким шумом Хаапакоски. Рыбина устала и уже показала свой широкий яркий бок. Аава сказала, что эта рыба не великан, а скорее среднего размера, едва ли восемь килограммов, но для такого позднего времени это хороший размер для восходящей рыбы. Обычно в это время по реке поднималась более мелкая рыбешка, молодняк.

– Плыви сюда, – сказала Аава, когда большая рыбья голова появилась из темного потока всего лишь в нескольких метрах от нас. Она взяла в руку подъемный багор, а когда рыбина скользнула ближе, подвела крюк к ее боку и ударила. Рыба с сильным всплеском поднялась в воздух и упала на дно лодки. Аава прыгнула на нее, как пантера, нащупала рукой палку и добила рыбу такими яростными ударами, что я подумал, не собирается ли она одновременно ударить кого-то еще.

– У тебя есть поблизости нож? – спросила Аава, запыхавшись.

Я снял нож с пояса и протянул ей. Она вспорола жабры, кровь брызнула на дно лодки.

Аава подняла на меня улыбающееся лицо: в ее глазах радовалось утреннее солнце. Потом вернула мне окровавленный нож. Я протянул руку и заметил, что она дрожит.

Айла

1948

Я упаковываю сумку на кровати. Мама озабочена тем, чтобы я ничего не забыла. Отец скрывает обиду в глубине души, как щука, сбежавшая от жары на дно. Эенокки и Лаури с энтузиазмом осматривают чемодан.

– Куда ты идешь, Айла? – спрашивает Лаури.

– В Хельсинки.

– Так далеко?

– Да, так далеко.

– Как поедешь?

– На поезде – тук-тук-тук.

Эенокки радуется и кричит, что Айла поедет на тук-тук-поезде в Хельсинки. Он начинает прыгать на кровати, повторяя в тук-тук-поезде на разные лады сотни раз.

– Эенокки, хватит уже, – рычит отец из угла избы. Его до сих пор выводит из себя то, что он не в силах повлиять на меня.

Почтовый фургон тарахтит по песчаной дороге в сторону Рованиеми. Нас в автомобиле двое, я и водитель – маленький, сухощавый, с чересчур длинными усами. Он весь какой-то непропорциональный, как бы склонившийся вперед, перекошенный под тяжестью усов. Судя по диалекту, мужчина родом из долины реки, но я его раньше не видела. Или просто у него раньше не было этой кучи волос под носом.

Я сообщила дома, что поезд уходит из Рованиеми, но утаила, что Аарно ждет меня там. Он забронировал в гостинице кровать. Поезд отправляется только утром.

Мы проезжаем мимо знакомых деревень и водоразделов, с каждым из которых связано какое-нибудь воспоминание. Я пытаюсь понять, где мои воспоминания заканчиваются. Г де-то здесь проходит граница моего жизненного круга, которую я сейчас взламываю так, что щепки летят. Низ живота щекочет. Никогда не была раньше даже в Рованиеми, а теперь увижу одновременно и Хельсинки.

Дорога выходит к болоту, маленький кулик опускается на кочку, и я словно слышу шум его крыльев. Небо затянуто тучами. Это к дождю. Пусть идет, прольется на землю, сено убрано, и я свободна.

За болотом в ельнике засечка. Вырубка.

– Вот безобразие, – говорит водитель голосом, по которому я понимаю, что он видел эту прореху в лесу и раньше. – Слышал, что сопка Коппеловаара полностью вывернута наизнанку.

Это тот лес, который в начале лета плыл по реке мимо нашего дома.

– Не понимаю, почему нельзя просто оставить птичке дерево для песен, – продолжает он.

Вырубка отходит назад все дальше и перестает мозолить глаза. В зеркале заднего вида коричневым облаком клубится пыль сухого, жаркого лета.

Аарно стоит, прислонившись к сверкающей машине, во дворе почтового отделения.

– Добро пожаловать в Рованиеми, мисс Ломполо, – приветствует он, берет мою сумку и кладет в багажник. Затем открывает мне дверь машины, как королеве, говорит пожалуйста и кланяется.

Аарно взволнован. Он быстро едет по городу, показывает и рассказывает что-то о роскошных зданиях. Я киваю, но не слушаю, потому что так много надо увидеть. Вижу финских женщин в платьях, рабочих, высокомерного полицейского, толстого торговца в фартуке, стоящего перед своим магазином. Улицы широкие и ровные, как заводи Тенгелиё. Новых зданий больше, чем в наших деревнях когда-нибудь было старых. Повсюду большие строительные площадки, и все готовое – новое. Как будто войны никогда и не было.

Огромный светлый отель стоит на берегу реки Кемийоки. Аарно говорит, что он тоже был взорван во время осенней войны.

– Бомба подняла все здание целиком в воздух. Потом оно упало на землю и рассыпалось на части.

– Не верю, – говорю я.

– Так говорят, что разом взлетело в воздух.

– И не верю, что кто-то смог успеть выстроить его заново. И весь этот город.

Аарно лопочет с гордостью, словно все вокруг создано его заслугами.

– Сейчас такое состояние духа, что все сбывается.

Он останавливает машину перед отелем, снова открывает дверь и сыпет любезности, которые только в городах говорят женщинам. Я стою перед входной дверью и восхищаюсь. Такое большое здание построено из камня, как замок, и я смогу в нем переночевать.

~

Я думала, что на мне красивый наряд, но в дверях ресторана поняла, что хожу в тряпье, как бедняжка. Вижу таких утонченных людей, что хочется повернуть назад, но Аарно ласково подталкивает меня за плечи в зал. Он подзывает обслуживающий персонал. Мужчина в элегантном черном костюме кланяется и спрашивает, был ли у господина управляющего лесом сделан заказ.

– Нет, но я голоден.

– Ну, тогда сюда, пожалуйста. Хотите, вероятно, место у окна, как и раньше.

– Давай спросим у Айлы, поскольку она впервые в городе.

– Действительно, добро пожаловать в Рованиеми, – кланяется мужчина. – Мисс может выбрать один из этих столиков.

– Пейзаж с рекой хорош, – говорю я и не вру. Река – единственное, в чем есть смысл. Ощущаю ее, хотя мы встретились в первый раз. Сразу же вижу влажные камни и скопления камней, где прячутся рыбы. Об этом здании и этих людях не имею ни малейшего понятия. Не знаю, можно ли еще сильнее навощить ту из женщин, у которой на шее так много золота, что голова болтается. И о чем бренчит на пианино этот пианист, когда звучит так странно, но так приятно отзывается в самом потаенном уголке сердца? Ощущаю себя в ресторане, как телка на пастбище после зимы. Новое ослепляет так, что не знаешь, в какую сторону метнуться. К счастью, Аарно крепко держит с другой стороны.

– Спасибо, займем этот столик, – говорит Аарно. Официант в костюме кланяется и исчезает.

– Пожалуйста, – произносит Аарно и пододвигает стул.

Дама с золотыми украшениями на шее кивает Аарно из-за соседнего столика. Аарно – лосось-самец, его все сторонятся и все ему кланяются. Он завоевал это место для себя, и мне нечего бояться.

Аарно берет кумжу, но я не хочу, поскольку могу есть ее и дома. Выбираю жаркое из оленины. У меня действительно зверский аппетит к мясу. Осенние забои еще только впереди, и мы почти все лето ели только рыбу.

Аарно пробует свою порцию, делает глоток пива и снова рассказывает свои рыбацкие истории. Когда-то с закадычным другом они поймали десятки кумж за одну поездку.

– Зачем вы выловили так много сразу, да еще далеко от деревень? Как вы хранили рыбу?

Аарно чешет затылок и говорит, что азарт ловли был тому причиной, объяснить это сложно.

– На вас, вероятно, нападает жадность, – говорю я. – И мы знаем из Алккулы таких, которые вылавливают даже последнюю рыбу и выносят ее в навозную кучу, просто чтобы никому другому не досталась.

– Жадность – действительно грех нашего времени.

– В наших деревнях нет жадных людей. Их приводят в порядок.

– Как же их можно воспитать?

– Ну, забивают хотя бы в болото, если ничего больше не помогает, – взрываюсь я.

Златошейка и ее толстый спутник оборачиваются посмотреть. Аарно хохочет и говорит ах так, и мне кажется, как это возможно, чтобы было так приятно находиться среди людей.

После еды мы берем еще десерт. Я получаю лучшее в мире мороженое. После этого живот такой полный, что я говорю спасибо, но это спасибо слишком безлико. Я сыта и мне хорошо. Аарно вливает в себя коньяк и просит счет.

Мы идем по берегу Кемийоки. От моста остался только фундамент. Его еще не успели построить заново. Паром перевозит через реку автомобиль и людей. Аарно рассказывает истории о городе, каким он был до того, как фрицы сожгли его. Встречные приветствуют Аарно, и он в ответ приподнимает шляпу. Некоторые из пожилых мужчин останавливаются поговорить. Слышу жужжание о реконструкции, планах, концессиях и тундре. Все знают Аарно. Каждый читал его книги.

Аарно представляет меня мужчинам как лучшего гида по рыбалке в западной кайре.

– Благодаря Айле в книгах ближайших лет появится крупная рыба. Но жадничать мы не будем, – говорит он и подмигивает. Затем они продолжают обсуждать темы, в которых я ничего не понимаю.

На береговой обрыв выскакивает заяц. Он щиплет траву, как кролик на лужайке, и нас совсем не боится. В заводи прыгает хариус, спокойная водная гладь разбивается на кольца и в других местах. Рыба движется.

Мы продолжаем путь и подходим к речному рукаву. На островах в дельте реки пасется крупный рогатый скот.

– Ты должен свозить меня на эти твои рабочие площадки, – говорю я Аарно.

– Полагаю, нет, – отвечает он, трет шею и чешет за ухом. – Там нет ничего особенного, что стоило бы смотреть, – продолжает он, крутит кепку и глядит на дорогу так, словно ему поручили сосчитать все камни. Что-то ускользает.

– И все же я хотела бы увидеть.

– А я бы хотел увидеть тебя.

– Вот я, здесь.

– Действительно, полностью.

Так началась эта наша поездка. Сижу в поезде рядом с ним. Он читает газету, я просовываю руку в карман его брюк и щекочу между ног. Когда я ем хлеб, он массирует ботинком мое бедро. Он ходит на вокзале с палкой в руке, а я сжимаю его зад так, что он вздрагивает. У нас внутри такое напряжение, что мы даже не успеваем дышать. Кажется, что и все остальные торопятся. Вероятно, и они отправляются с такими же намерениями в эти ужасно огромные дома, в каждом из которых живет вместе целая деревня.

Когда мы приходим в номер отеля, Аарно набрасывается на меня. И я изучаю его досконально. Я – путешественник-исследователь, странствую по его коже к новым землям. Считаю его родинки, рассматриваю изгибы ушей, левая ушная раковина больше правой. Нюхаю пот под мышками и массирую спину. Чешу его подколенную впадину, царапаю ногтем подошву, облизываю его пальцы во рту дочиста. Пробую языком его черный затылок, пью пот из пупка, как из святого озера с двойным дном, откуда можно черпать эликсир жизни.

Позволила ему щетиной сцарапать омертвевшую кожу с моей спины и растереть маслом до мягкости подошвы моих ног. Он не торопится, потом сидит за письменным столом измученный и расслабленный, курит в блаженном состоянии и похож на бога Иисуса с иконы матери.

– Как тебе нравится Хельсинки? – спрашивает он из облака дыма, и я говорю, что, вероятно, и не существует мест лучше этого.

– Но завтра я увижусь с Вяйнё, и тогда ты не можешь находиться даже в том же самом квартале.