Откусываю крошечный кусочек от моего дневного сухаря, разжевываю его до мягкого состояния, катаю месиво во рту и какое-то время жду, прежде чем проглотить. Так кажется, что еды больше. Смотрю на остаток сухаря в руке. Скашиваю глаза, и кусок раздваивается. С двумя уже легче.
За окном кто-то движется. Я вздрагиваю, отступаю назад, падаю со скамейки на пол, и хлебная крошка попадает не в то горло.
Встаю и кашляю. За окном порхает кукша. Ее серовато-бурое одеяние взъерошено. Она трепещет крылышками на одном месте, как ребенок, что машет рукой, приглашая к игре.
Весной кукша привела меня к следам Нанока. Что за дело у нее сейчас, удивляюсь я, глядя в окно. Птица замечает мою фигуру и вспархивает, садясь на еловую ветку. Во дворе не видно ничего примечательного. Только деревья. И кукша.
Решаю выйти и выяснить поближе, что задумала птица. Одеваться не требуется, поскольку вся одежда уже на мне. Избушка успела остыть, пока я спал.
Выглядываю из дверей. Ни души. Слушаю звуки леса. Только шум ветра. Ни шагов, ни выстрелов. Никто не рычит. Путь кажется свободным.
Быстро проскальзываю за хижину, подальше от берега. Там лес гуще, и меня невозможно увидеть издалека. Приседаю под елью, прислоняюсь к ее морщинистому стволу и вдыхаю полной грудью.
Воздух свежий, по-осеннему прохладный, без тяжелого запаха гниющих грибов и листьев.
Жду синичек, которых не было видно весь день. Не понимаю, куда они исчезли. Я хотел бы понаблюдать за ними, последить за их поведением, изучить повадки моей добычи, чтобы знать, куда ставить ловушку. Уже наметил несколько соседних с избушкой веток ели, которые удобно торчали в сторону, отдельно от остальных ветвей. Думаю, что синицы с удовольствием на них рассядутся, чтобы полюбоваться окрестностями. Оттуда ловушка будет видна и в окно. Буду с трепетом следить через стекло, как синица прыгает на верную смерть. Время пойдет быстрее.
Подул ветер. Деревья качаются, ветки шевелятся, ударяются друг о друга. Ветер обязательно нужно учесть, отлаживая ловушку. Она не должна быть слишком чувствительной, иначе сработает вхолостую, и на этом охота закончится. Но если она будет чересчур жесткой, то не захлопнется.
Беру ловушку и сажусь на крыльце, чтобы настроить механизм. С помощью небольшой ветки проверяю срабатывание силка. Настраиваю и выстреливаю вновь и вновь, задаваясь вопросом, сколько весит синичка. Несколько граммов или десятков граммов? Это как прикосновение к ветке или как нажатие на ветку? Шлепок, наверное, будет уже слишком.
Перезаряжаю ловушку, осторожно опускаю палочку на силок и закрываю глаза. Представляю себя синицей: как я летаю по лесу, от крылышек исходит легкое шуршание, посвистываю, приглашаю других. Здесь есть еда, тинькаю я громко, когда вижу угощение на еловой ветке. Подлетаю к ней, ветер ее раскачивает, и мне приходится часто махать крыльями, чтобы сохранить равновесие. Подпрыгиваю к приманке, вытягиваю шею, чтобы рассмотреть получше. Устремляюсь ближе и ударяю носом по замерзшей хлебной крошке – она как раз у моих лапок. Бац! И лишь темнота.
Смотрю на ветку, оставшуюся под железной проволокой спускового крючка, и улыбаюсь. Настройки правильные.
Синиц не слышно, ничего не слышно, кроме гула ветра в вершинах деревьев и тихого плеска волн о прибрежные камни. Снимаю шапку с головы, убираю волосы за уши, они сальные и тяжелые. Мог бы нагреть кастрюлю с водой и вымыть их, но не знаю, зачем и для кого. Сделаю это потом, когда придумаю.
Ставлю ловушку на ветку. Для крепления использую рыболовную леску, которая болталась на удилище под стрехой избы. Леска хрупкая и рвется при затягивании. Нахожу для ловушки новое, подходящее положение в конце еловой лапы, на ее разветвлении. Для надежности приматываю сзади к ветке железной проволокой. Беру в хижине кусочек хлебного сухаря, разминаю его во рту до теста. Затем скатываю из него шарик и прикрепляю к подножке. Настраиваю ловушку и, когда металлический ус оказывается в нужном месте, осторожно убираю кончик пальца.
Делаю несколько шагов назад. Ветер раскачивает ветку, но ловушка остается заряженной. Ночь предстоит долгая, но причина будет не та, что раньше.
Тенгелиё шумит последним льдом. Река в половодье выходит из берегов и затопляет луга. Отец считает, что порог взламывает ледяную плотину.
Мауно стал отцовским напарником по окорке бревен. Отец спилил зимой деревья для нового сарая. Он сказал, что приведет двор в порядок, построит такой же сарай, как и до войны, большой и высокий, и в нем поместятся все дрова – их хватит даже на несколько лет.
Отец толкает пест, Мауно, с вечной улыбкой на устах, шкурит скобой. Не знаю, бывают ли у него когда-нибудь плохие дни. Когда-то я думала, что он немного глупый, но это не так. Просто слишком добродушный. Его шея возмужала за зиму. Он закатал рукава шерстяной рубашки, на мускулистых руках стали видны вздувшиеся вены.
Я наполняю корзину щепками для растопки и говорю отцу, что приду помогать, если нужно. Отец считает, что это хорошая идея. Я могу шкурить бревна с Мауно, а он тем временем привезет на Сонни сено из лесного сарая.
– Если Мауно не имеет ничего против тебя, – говорит отец.
– Конечно, в напарники, – соглашается Мауно, и отец поворачивает кепку на затылке в знак того, что его день спланирован. Потом ковыляет за сарай нетвердыми шагами. Кажется, что труды долгого дня сказались на его спине.
– Как дела? – спрашивает Мауно.
– Как обычно. Как у тебя?
– Неплохо, – говорит Мауно и смотрит мне в глаза.
– Платит ли тебе отец за работу?
– Не знаю, вероятно, нет.
– Разве ты работаешь бесплатно?
– Требуется же ему помощник. Да и вообще.
– Что?
– Ничего такого. Может, поставим вечером садки?
– Давай, если Лаури не рассердится. Он всегда просится вдвоем.
– Ну возьмем наши. Я уже и лодку просмолил.
– Ты такой старательный.
– Мир не позволяет ленивым жить.
– Я, по-твоему, ленивая?
– Ты – вовсе нет.
Я сижу на камне на берегу Пиети, пока Мауно спускает лодку на воду. Он стоит перед вечерним солнцем, но свет проникает в мои глаза. Он такой стройный, что солнечные лучи проходят сквозь него. Мауно кладет подстилку на скамью в лодке и говорит, что скамья еще мокрая.
– Разве ты, дурень, просмолил и скамью? – смеюсь я. Мауно выглядит растерянным.
– У нас так принято.
– Флагшток тоже смолите? – спрашиваю я, и Мауно огорчается.
– Не расстраивайся. Я шучу.
– Это ты умеешь.
Мауно гребет тихо. На дне лодки между нами два садка. Я смотрю через сетку на молодого парня. На мужчину.
– Мы стали взрослыми, – говорю я. – Скоро некоторые из нас уедут из дома. Я была бы готова хоть немедленно.
– Что, своя изба – свой закон?
– Да. Отец бывает иногда таким твердолобым.
– Кто бараном родился, бараном и умрет.
– Да, так и есть. Человека не изменишь, – соглашаюсь я.
– Каждый бывает поспешен в выводах.
– Ну, ты, наверное, никогда не сможешь перечить.
– Откуда знаешь?
– Я знаю тебя, как пятиалтынный.
– Ну, тогда да.
– Никто другой не говорит так.
– Даже у бедных должно быть что-то свое. Давай бросим один под ту березу. А второй потом в заводь.
– Что ж, давай, – соглашаюсь я. Желтые зубы Мауно мелькают в улыбке за сеткой.
Тихое морозное утро. Растущие на берегу березы склонились к воде, сухие стебли травы шелестят и сверкают на речном обрыве. Я вытащил сани к месту отъезда от питомника. Привязал удерживающую веревку стояночного крюка-якоря к сосне и расправил центральную направляющую веревку.
Положил в сани несколько десятков килограммов замороженных пирогов с мясом – на всякий случай, из соображений безопасности, поскольку в качестве еды собакам требовались только куски быстро размораживаемого лосося. Если сани слишком легкие, то скорость становится чрезмерной, и собаки либо убьются сами, либо выбросят меня из саней на крутом повороте.
Матти предложил запрячь четырнадцать собак, но я согласился взять только десять. Отправиться с полной подвеской в такую неустойчивую погоду при быстром скольжении было бы неразумно. Матти сказал, что Терри Стрипер когда-то участвовал в гонке с двадцатью шестью собаками в упряжке. Я ответил, что это был Стрипер, а я Сомернива. Матти рассмеялся и подтвердил, что это правильное решение.
Сначала выпустил из питомника Пете и Сюзан, вожаков упряжки. Пете, виляя хвостом, прошел к саням и стал ждать. Сюзан остановилась по нужде. Я надел на Пете шлейку, продел карабин шлейки сквозь петлю заднего ремня и пристегнул ошейник к шейнику.
Сюзан подошла ко мне, виляя хвостом. Надел и на нее шлейку: отражатель сбоку на шее, два отверстия – через голову и передние лапы – под нагрудную веревку. Пристегнул Сюзан к постромке слева от Пете и попросил собак подождать. Собаки натянули постромки и остались спокойно стоять на своих местах. Это были настолько опытные вожаки, что переднюю часть упряжки не требовалось регулировать отдельно, они сами держали парный ряд ровно.
Вожаки были любимыми детьми каюров, ядром упряжки. Они важнее других – это надежные товарищи, которых каюры брали во все свои поездки. От лидеров ожидали и особых «душевных» качеств: с одной стороны, непреклонности, которая проявляется, например, когда усталость парализует конечности, а с другой – податливости, чтобы собака в любой ситуации слушалась указаний каюра.
Подобных особей немного, и поэтому каюры готовы выкладываться по полной ради хорошего вожака. Чтобы обзавестись такими собаками, они отправились по морю на Аляску, платили суммы со свою годовую зарплату, лишь бы получить желаемое. Матти купил Сюзан в Норвегии еще щенком, Пете же воспитывал сам – вероятно, поэтому воспринимал его как нечто особенное. Это был уже седеющий с головы кобель, темного окраса с белым животом. Стоячие уши немного свисали на кончиках, в карих глазах поселился покой. Телосложение поджарое, мышцы плотные. Крепко сбит, как описывал его Матти. Пес, несмотря на возраст, был пружинист, как будто состоял из одних сухожилий. Матти сказал, что Пете будет бегать еще год, а если повезет, то и два, а затем наступит черед других. При этих словах в его глазах мелькнула горечь. Щенки Пете, которых выхаживала юная Джун, займут в свой час место Пете.
– Но до Пете им далеко, – с грустью произнес Матти, и я понял, что он заранее переживал последнюю скорбную работу, которую ему предстояло выполнить. Путь к кладбищенскому карьеру неизбежно маячил впереди, течение времени изменить невозможно.
Выпустил из клеток собак второй пары, Сисси и Снакса. Это были swing dogs – скоростные собаки, которые следом за ведущими задают темп. Сисси – ходкая с виду, поджарая сука. Снакс же – молодой, светлошерстный кобель – получил свое имя щенком по имевшейся у него привычке красть у всех собак еду и сразу же ее съедать, Матти даже боялся, что он лопнет.
Я брал собак из питомника по одной, при этом активность собак, следящих за происходящим, нарастала. Они провоцировали друг друга, и вскоре многоголосый хор звучал так, что мне пришлось воспользоваться противошумными наушниками. Провожающие крутились в клетках и на привязи, от них суматоха передалась и ездовым собакам. Только старый добрый Пете сохранял хладнокровие. Он присел и спокойно смотрел в сторону предстоящего маршрута, как будто планировал направление движения.
Наконец я запряг последних собак, коренников, ближе всех располагавшихся к нартам – тех, которые были основной движущей силой упряжки, ее колесами. Сепе, уже готовый к работе, разбрасывал снег задними лапами и выл. Рядом с ним, с другой стороны от центральной направляющей, я прикрепил Джеймса.
Потом взял из саней мешочек с башмачками и пошел к вожакам. Поднимал лапы собак одну за другой, надевал на них башмачки и затягивал потуже липучкой. Последним обул Снакса, потому что у него была дурная привычка грызть обувь.
Когда работа была сделана, я снял шапку и вытер со лба пот. Посмотрел на шумящую команду. Колесные собаки подпрыгивали и падали. Сюзан во главе упряжки дрожала и повизгивала от нетерпения, но Пете был по-прежнему спокоен.
– О чем ты здесь мечтаешь? – прокричал Матти, подкравшийся сзади сквозь шум.
– Прекрасное утро, – улыбнулся я.
– И правда. Достаточно ли башмачков? Колючий снег.
– Да, для каждой восемь.
– Закуски и чайник взял?
– Конечно.
– А собачий спальный мешок на случай, если произойдет что-то непредвиденное?
– Найдется.
– Хорошо, как думаешь двигаться?
– Не знаю, в такую погоду вроде бы все равно. По южному берегу для начала, – ответил я, хотя у меня в голове был четкий план.
Я закрыл полог саней, натянул шапку поглубже на голову, надел ездовую парку и застегнул молнию наполовину. Убедился, что рукавицы висят на веревочках. Взглянул на готовую упряжку, проверил, все ли в порядке. Затем встал на полозья саней.
Матти подошел к упряжке и, обходя ее, потрепал и похвалил отдельно каждую собаку. Рядом с Пете он присел. Пете прижал уши, смотрел ему в глаза и слушал. Матти говорил с ним долго, гладил и что-то приговаривал. Я не слышал слов из-за общего лая, но, вероятно, они были тем напутствием, с каким обычно обращаются к сердечным друзьям.
Матти обнял Пете, прошел на другую сторону упряжки, погладил остальных собак, поднял большой палец вверх на удачу и спросил меня глазами: готов ли? Я кивнул. Матти снял удерживающую веревку с дерева. Я крикнул хей-йо, и снег зашуршал.
К моменту отправления, вероятно, не привыкну никогда. Волнение пронизывало все тело. Я чувствовал силу собак, видел пылающую страсть в их беге. Все члены упряжки замолкли, как по волшебству, сосредоточившись на тяге. Собаки снова превратились в единый механизм, каждый орган которого черпал силу от другого.
Это было потрясающее зрелище, все ощущалось каждой клеточкой. Никто не мог ехать с унылым выражением лица первые несколько километров.
Упряжка мчалась в речном каньоне. Лед все еще держал нас, когда я направлял собак в сторону от открытых быстрин и науськивал на речных склонах.
Это все будет когда-нибудь моим, мечтал я, стоя на тормозе. Когда-нибудь я буду вот так же управлять собственной упряжкой. Когда-нибудь буду жить на севере в своем доме, во дворе которого красивыми рядами выстроятся десятки клеток, и во всех будут жильцы. Жил бы, как Матти, ездил бы на своих собаках, любил избранницу жизни и держался за бедра своей женщины, не чувствуя стыда. В такие минуты мечты всегда рядом, на расстоянии вытянутой руки.
За дорогой, позади болотистых озер, начиналась кайра, где бродил белый хаски. Туда я и направлялся. Никто никогда не начинал путь каюра с такой собакой. Если бы можно было приобрести суку или двух из подходящих линий и их спаривание с Наноком прошло бы успешно, я получил бы огромные преимущества. Пропустил бы полностью эту обычную десятилетнюю возню по скрещиванию чистокровных собак с прочими худосочными созданиями отстойных вольеров. Тогда для сбора готовой команды не потребовалась бы двадцатилетняя селекция. Я успел бы вовремя, и результат мог бы оказаться сколь угодно замечательным. Сколь угодно. Поднятые вверх руки победителя на городской улице Алты на севере Норвегии среди кричащей ура толпы – все, что я когда-либо хотел.
После безлесных территорий, искореженных болот и высаженного леса мы подъехали к настоящему сосновому бору. Нырнули в лес не раздумывая. Я ехал молча, поскольку не хотел никому мешать. Позволил Пете и Сюзан самостоятельно выбирать лучший маршрут. Мне было достаточно того, чтобы направление примерно выдерживалось и солнце оставалось сзади с левой стороны. Я ехал по горам и долам, спускался к застывшим припоям болот и быстро пролетал по ним. Мчался с собаками по покрытым льдом озерам и склонам сопок. Понимал, что к лучшему ситуация не изменится.
Начали встречаться знакомые места – скалы, валуны и гигантский сухостой, наклонившийся над ручьем. Такие места забыть невозможно. Однако лес с ездовой упряжкой ощущался иначе, чем на лыжах. Я был свободен, открыт окружающему.
Слышались голоса маленьких птичек и шум крыльев дремучего глухаря, бросившегося в полет. Стадо оленей неспешно бродило по обширному болоту. Стая белых куропаток прошумела впереди перед санями. Парящий беркут показался из-за сопки.
Я углубился в кайру и наконец расслабился. Шум повседневной жизни как будто упал с саней, неудачные преследования Нанока не удержались в ритме бега ездовой упряжки, бледные призраки прошлого один за другим сбились под полозья и так и остались лежать вдоль колеи, полные недоумения.
Все это так далеко: наступающее лето и темнота шахты, маленький робкий мальчик в меховых, как у каюра, рукавицах, стоящий на переменах в глубине двора и не умеющий ничего, кроме как ждать чуда. Пришел бы кто-нибудь и спросил: где ты, Саму, нашел такие крутые перчатки? Это настоящий мех тюленя?
Но никто никогда не спрашивал. Другие мальчики хотели стать шахтерами, инженерами и футболистами, хотя мало кто стал кем-то. И никого не интересовали рассказы о собаках. Никто не заметил этого мальчика.
Кроме Лого. Он, по крайней мере, пытался.
– Мне тоже нравятся хаски, – сказал он, глядя на свои ботинки, когда мы остались вдвоем под навесом у школы. Шайка Никканена расслаблялась на качелях – Вяянянена подстрекали попробовать, можно ли на качелях раскачаться вкруговую. По легенде, Матиасу Перттули когда-то удалось.
– По-моему, Балто был самый сильный, – продолжил он.
– Ага, – ответил я, несмотря на то, что хотел хмыкнуть в ответ, понимает ли он, кто такой Балто, и тут же поправить, что Балто не был таким. Того, принадлежавший Сеппала, был непобедимым королем Великой гонки милосердия, а в Балто не было ничего необычного. Просто он удостоился чести привезти сыворотку, спасшую детей от дифтерии, в город Ном, что привело в восторг журналистов. Балто стал знаменитостью без заслуг, и памятник ему стоял теперь в Центральном парке Нью-Йорка.
Хотел сказать, однако не сказал ничего. Просто ушел.
Теперь я вдыхал морозный воздух полной грудью. А может, настоящее место Лого тоже было здесь, в сугробах севера? Возможно, это была и его мечта, или она могла бы стать таковой, если бы я продолжил с ним разговаривать и пригласил к нам в гости. Я посмотрел вперед и увидел его фигуру, мелькнувшую на фоне яркого сугроба. Он ехал впереди меня, выкриком дал собакам сигнал поворота и обернулся, чтобы посмотреть на меня. Он смеялся так, что его раскрасневшиеся уши болтались на ветру, как у Дамбо[24].
Я вздохнул так тяжело, что Сепе, двигатель саней, услышал и оглянулся. Надо подумать о чем-нибудь более приятном, сбросить с плеч, как внезапный холод, груз прошлого. Когда я концентрировался по-настоящему, мне удавалось оставлять отца, мать и жилой дом массовой застройки «Арава», претендовавший на уровень среднего класса, в том пространстве, к которому они действительно принадлежали, далеко от меня.
Погребенными в снегу оставались и обязательные субботние походы матери в магазин, и пожизненная мрачность отца, и эта жалкая шахта. Все было полностью на своем месте: собаки бежали, туго натянув центральную направляющую, пейзаж проплывал волнами и был именно таким, как в моих самых красивых снах.
В конце второго большого болота, после нескольких десятков километров пути по тундре, я остановил упряжку, чтобы сделать привал. Забил якоря в снег, на всякий случай привязал веревку к сосне и проверил собачьи башмачки и лапы. Животные тяжело дышали, мучимые жаждой, и хватали снег. Достал корм и предложил им. Потом сел на край саней, налил чай в деревянную кружку, подставил лицо весеннему солнцу и дал возможность легкому ветерку шептать мне в ухо. Собаки, вздыхая, одна за другой укладывались на снег. Я закрыл глаза, солнце разогрело мою щеку. Мысли свободно блуждали в моей голове, поднимались к небу, гуляли по сопкам, отдыхали на домашнем диване.
Я видел, как Хяккинен побеждает. У отца радостное лицо, настенные часы бьют – раз, два, три, запах маминого черничного пирога доносится до гостиной, сороки порхают за окном, залетают через вентиляционное окно и клюют хлебные крошки с пола. Мама смеется: расхрабрились, когда в доме нет охотника. Отец заходит на кухню, хватает ее за бок, сжимает и говорит купим сыну маленькую винтовку. Диктор телевидения радуется кругу почета, Хяккинен – чемпион мира, и на мгновение покупка миниатюрной винтовки для мальчика становится ослепительной, просто фантастической идеей. Собака в углу котельной воем присоединяется к общему восторгу.
Очнулся. Сел прямо и посмотрел на собак. Некоторые еще спали. Сюзан встала и пристально смотрела своими небесно-голубыми глазами за болото на юг.
– Пойдем, Суссу? – спросил я. Сука вильнула хвостом и взвизгнула.
В тот день я стал собой. Никто другой тогда еще не знал этого, но, когда нетронутый снег в безмолвии зашуршал под полозьями, я понял, что именно в этом моя жизнь. Буду каюром. Знал, что не требовалось ничего другого и что в конце концов так и не решился бы на это. Провидение сделало выбор за меня.
Когда вечером спускался вниз по течению Оунаса, руки одеревенели, ноги утратили силу, но ощущение необыкновенной легкости не покидало меня. Солнце укладывалось на ночлег на западных сопках. Махнул ему рукой и сказал, что скоро увидимся. Посмотрел в тысячный раз на собак. Они бежали так красиво: десять великолепных особей, десятицилиндровая машина. В этот день я понял, что стал с ними единым целым: собаки, человек и сани, совокупность, у которой было общее направление, совместная радость, разделенная каждым. Не означало ли это то, над чем всегда шутили каюры, что со временем они и сами становятся немного похожими на хаски? Не с этого ли все начинается?
Пока я ехал вдоль реки, оляпка нырнула в черную проталину, след зайца подошел вплотную к порогу, ястреб-тетеревятник выпорхнул из леса, как серебряный снаряд. Я смотрел на мир с улыбкой на лице.
Именно тогда одно из полозьев саней и угодило в ледниковую расщелину.
Я пошатнулся, одна нога соскользнула вниз, в тот же миг сорвалась и другая. Повис на санях, держась за них руками.
Я кричал собакам нет и стоять, но они не слушались. Пытался подтянуться назад на полозья, но моя хватка ослабла. Ткнулся лицом в снег, и рот забился растопленной за день снежной кашицей. Слышал удаляющийся шум убежавшей упряжки. Поднял глаза и увидел, как темные очертания собак пропали за поворотом.
Повернулся на спину и увидел черные макушки елей, похожие на острия копий, и красноватое небо за ними.
Боль. Она всегда приходит с задержкой. Теперь она ударяла ножом в плечо. Я поменял положение тела, застонал. Полежал некоторое время на льду не шевелясь.
Боже мой.
Заставил себя подняться. Левая рука бессильно повисла. О собаках напоминала только снежная каша с отпечатками лап под прочерченной линией полозьев. Ужас сковал диафрагму так, что я не мог дышать.
Мне казалось, что они поднимутся на дорогу, попадут под тягач, всего один удар – и не меньше шести тел останутся лежать на придорожной насыпи, под переднюю ось поместится примерно столько.
Я пошел по направлению к дороге, протянувшейся вдоль берега, следуя за изгибами реки. Думал о собаках, накрепко связанных друг с другом, представлял тысячи картин их насильственной смерти в упряжке. Возможно, они побегут к той полынье, по краю которой мы проскочили на скорости, или собьются с маршрута, застрянут между деревьями и там зачахнут.
Небо потемнело. С юга на меня надвинулась череда облаков, тяжелых, как чувство вины.
В комнате мама заплетает мне волосы в косы и напевает помилуй, Боже, каждого раба твоего. Прикосновения матери ласковы, кажется, что она не дотрагивается, а гладит.
– У тебя так много волос, – говорит она и смотрит на мое отражение в зеркале. – Ты такая красивая, что у парней челюсть отвисает до пола.
– По-моему, не из-за этого.
– Не болтай. Этот Мауно приходит на тебя смотреть, не на отца. И ничего странного. Ты такая же милая, как твой отец в свое время. Рот и глаза точно такие же.
– К счастью, без бороды, – вставляю я. Мама смеется. Постепенно она снова начала смеяться. Вероятно, кто-то в этом доме должен начать смеяться, когда отец стал таким мрачным. Уходит и приходит, когда вздумается, с темными кругами под глазами, и с работой у него не ладится. Он горюет из-за Вяйнё и боится за нас.
В начале лета и я начала понимать, что происходит в сопках. Сперва слышались крики со стороны озера, затем бревна стали приплывать и сюда. Лес плыл мимо дома. Отец сидел у дерева и весь день смотрел на сплав леса в плотах. Я пыталась представить, сколько пропилов надо сделать пилой, сколько ударов топором, чтобы сколотить такую огромную кучу. Привезли к нам, что ли, целую армию мужиков валить лес?
Приезжает Кайса. Она останавливает велосипед посреди двора и дает мне сигнал звонком на руле.
– Уже иду, – кричу я и не остаюсь слушать ни напутствий, ни предупреждений. Сегодня я свободна, как скользящие в вышине ласточки.
Велосипеды грохочут на ухабах, шуршит гравий. Мы хотели ехать так, чтобы не вспотеть, но ноги нас не слушаются. Они развивают совершенно невозможную скорость.
– Я определенно начинаю пахнуть, – говорит Кайса. – Кто же будет танцевать с такой?
– Тот, кому нравится запах пота.
– Таких не бывает.
– Наверное, они есть.
Дорога превращается в проезжую, затем снова переходит в пешеходную тропку, настолько перекореженную, что язык прикусишь.
– Пойдем пешком, – говорю я и слезаю с велосипеда. И вдруг слышу, что играет гармонь.
– Послушай, Кайса, они уже начали.
Кайса нюхает пот под мышкой.
– Я догадалась, – говорю ей смиренным голосом. – Вымойся мхом.
Кайса прыгает на склон за торфяным мхом, а я слушаю Юханнус[25] – шорохи, жужжание, пение птиц в ветвях, трели кроншнепа на болоте – и улавливаю далекий шум порога. За сосновым лесом серебрится Миеконен, а за ним сопки – громадные, высокие, как будто их работа заключается в том, чтобы удерживать небесный свод на месте. Солнце еще высоко, вечер только начинается, но я чувствую, что моя кровь уже кипит.
Он хромает на одну ногу, но танцует все же лучше, чем кто-либо. На нем жилет и белая рубашка с воротником, а брюки выглажены тщательно, со складками.
– Я был на рыбалке со своими приятелями. Ловили ручьевую форель и хариуса, – говорит он и смотрит на меня своими темными, мерцающими глазами, вокруг которых уже поселились морщинки. – Когда собирался отправиться порыбачить, не думал, что во время этой поездки представится возможность потанцевать с такой милой девушкой.
Не смею сказать, что он ужасно красив для такого пожилого возраста. Кайса кружится мимо нас с парнем из Сирккакоски, не помню имени, но у него длинные руки и заразительный смех.
Музыка заканчивается, все хлопают. Я смотрю на присутствующих. Кругом много знакомых, такое чувство, что здесь собрались все. Мауно опирается рукой о край сцены и сахарно щурит глаза – как всегда в детстве, когда хотел меня рассмешить. Это и сейчас сработало. Я смеюсь. Как же легко смеяться! Я будто не в своем уме от этого вечера, хотя не пила ничего, кроме домашнего кваса.
– Можно еще раз получить разрешение на танец? – говорит мне пожилой мужчина.
– Зависит от того, кто спрашивает, – отвечаю ему, протягивая ладонь.
– Извини, я не представился, – произносит он, крепко сжав мою руку. – Меня зовут Аарно.
– А я Айла.
Тапки медсестры прошуршали по линолеуму. Старик кашлянул, ребенок захныкал. Мне хотелось спрятаться. Холодный свет люминесцентных ламп приемной проник в самую сердцевину стыда и показал, какое ничтожество укрылось под промокшей одеждой.
К счастью, Матти, напротив, было весело.
– Ну, не стоит воспринимать это сейчас так серьезно, – прорычал он и ткнул меня в больное плечо так, что я взвизгнул. – Извини, – спохватился он.
– Санна убьет меня.
– Не убьет. Но, конечно, орать будет, – рассмеялся Матти. По его мнению, мой провал был забавен. Всегда весело бить битого.
– Собаки могли попасть под машину, – объяснял я. Слова звучали в моих ушах, как писк мыши.
– Но они вернулись домой.
– Но могли же и пропасть.
– Проехали! – Матти вспыхнул и вскочил. Он потянулся, сделал несколько шагов и остановился изучать доску объявлений, как будто там было что-то важное.
Я потер больную руку. Что-то треснуло в моем плече, когда я пытался подтянуться обратно на полозья.
В такой ситуации все лыжные маршруты оказались пройденными, а езда на собаках – законченной. На одной руке далеко не уедешь. Вполне бы мог рассказать все.
Матти благодушно балагурил в коридоре.
– Да ты просто лихачишь на бешеной скорости! – прогудел он сгорбленной старушке, которая шла, опираясь на роллатор.
– Кыш, сейчас задавлю! – прохрипела бабушка ворчливым голосом.
Матти повернулся ко мне с ухмылкой на лице, увидел мое несчастное лицо и снова углубился в изучение доски объявлений.
– Они пытаются убить Нанока. Капканами и стрельбой, – сказал я. Матти ничего не ответил. Объявление о ежегодном собрании кардиологической ассоциации было для него интересней. – В эти капканы попадут и другие звери. Это дело полиции.
Матти прошел по коридору вперед, вернулся и сел на свое место. Это его типичная реакция. Он не спрашивал, где и как я это узнал. Не требовал более подробной информации, но принял это как данность и только спросил:
– Ну и кто в этом виноват?
– Ну, эти оленеводы.
– Но кто из них? – произнес Матти, глядя в сторону и выстукивая на коленях барабанную дробь указательными пальцами. – Есть вещи, которые невозможно принять, но тратить на них время не стоит.
– Но они убьют его.
– Возможно, если он их так беспокоит.
Я не мог поверить своим ушам. Потер руку, сжал ее в кулак. Пальцы слушались плохо.
– Плечо, очевидно, только немного смещено, – улыбнулся Матти, невыносимо легко сменив тему разговора. Он объяснил, что и у него были неприятности с конечностями. Рассказал о своей ноге, которая пострадала во время гонок на озере Фемунн, – парням приходится через это пройти. Многие сотни километров надо было стоять на полозьях с опухшим коленом, но он не сдался и не сошел с дистанции, поскольку собаки тянули очень хорошо. В конце концов он пришел к финишу третьим. Он, он сам, его величество каюр каюров Матти Саайо.
Ему было наплевать на Нанока. Пес не значил для него ничего, просто история. Судьба Нанока зависела только от меня.
Когда доктор вправлял мою руку, по моим щекам катились слезы.
– И теперь полный покой на несколько дней, – сказал доктор. Я поблагодарил и согласился, но не последовал его совету.
Уже на следующее утро я вновь отправился на поиски. Ночь меня мобилизовала. Слушал ее внимательно, потирая больную руку под одеялом, потом сходил за стаканом воды, чтобы запить обезболивающую таблетку Burana, снова прислушался, что происходит под покровом ночи.
Это твоя собака, Саму.
Это дело полиции, Саму.
Ты помнишь место.
Город проснулся весенним утром. Неуклюже переваливаясь, детсадовские малыши в ярких жилетиках струйкой тянулись через дорогу, несколько молодых и гордых женских бедер, покачиваясь, прошли вниз по склону к университету, парни в кепках-бейсболках курили во дворе компании «Несте». Около библиотеки кружилась группа с транспарантами, протестуя против чего-то, что они сами до конца не понимали. Я проехал на свободное парковочное место полицейского участка, заплатил за парковку и вошел в здание.
Уезжая, сказал Матти, что отправляюсь в аптеку.
– Как ты справишься одной рукой, – сдерживал меня Матти, навязываясь в качестве водителя, но я ответил, что со мной все в порядке. Никого не хотел брать с собой, никого из тех, кому все было безразлично.
В приемной за стойкой меня встретила неулыбчивая женщина средних лет. Она производила впечатление совершенной непоколебимости, равно как и ее челка. Такая сущность вырабатывается только десятилетиями прилежного труда. Она приняла свое место в мире и ни к чему больше не стремилась. Приходила утром на работу, вечером возвращалась домой, в пятницу в библиотеку за детективом, вечером бокал белого вина, четырехнедельный отпуск летом. Невероятная точность исполнения, я не способен на подобное. Умер бы, если бы пришлось попытаться.
– Хочу подать заявление о возбуждении уголовного дела, – сказал я герою трудовых будней. Это предложение, несколько сильных слов – как здорово они прозвучали.
Женщина кивнула, подошла к полке с бланками, выбрала из них нужный и протянула мне.
– Сюда предварительную информацию, – сказала она и, отвернувшись, продолжила что-то печатать на компьютере.
Вскоре я сидел напротив серьезной женщины-констебля и рассказывал все, что знал. Говорил гладко, вспоминал подробности и чувствовал, как силы возвращаются в мое тело. Они должны начать расследование, торжествующе думал я, подходя к своей машине.
Потом поехал к приозерным деревням, в объятия леса, на территорию Нанока. Ехал из одной деревни в другую, останавливался, где мне хотелось, смотрел на тающий снег кайры. Птицы возвращались. Я видел диких гусей, низко пролетевших над дорогой, журавлей и куликов, бродивших по родному болоту, где уже показались кочки. Последнее навело меня на грустные мысли о том, что зимние маршруты уже закончились. Неважно, чего желал я сам и о чем шептала мне ночь.
Приближается шахта. Свет погаснет.
Нанок останется один на произвол судьбы, и в этом не было ничего хорошего, кроме того, что никто не сможет теперь его выследить. Кайра снова была полна дичи, потому что природа размножалась, вылуплялась, телилась и менялась благодаря все новым потокам эвакуированных, возвращавшихся домой. Нанок, конечно, был бы в порядке, если бы сумел ходить в тени, не нападал на оленят и не мелькал своими белыми боками на открытых полянах, где тетерева и турухтаны исполняют прямо под свистящими пулями свои брачные танцы.
Смрад от нагоревшего жира наполнял деревенский бар, ряд шоколадных батончиков демонстрировал себя в лучшем виде. Моя больная рука болталась на поддерживающей повязке, а здоровой я подцепил на поднос кофейную чашку и налил в нее кофе. Взял с витрины пончик и подтолкнул свои покупки вдоль длинного стола к кассе.
Женщина средних лет, вяло шевелясь, вытерла стол, местный парламент в шапках на затылках заседал за угловым столом. Женщина перетекла назад за прилавок, вытерла руки о передник и натянуто улыбнулась.
– Что-нибудь еще?
– Нет, спасибо, – ответил я, взял поднос и направился к свободному столику. За соседним столом маленький мальчик потягивал лимонад через соломинку из бутылки, глядя на меня пуговичными глазками.
– Ты тот пацан с собаками, – бесстрастно произнес он.
Я кивнул.
– Папка говорит, что таких надо взбить в сперму и трахнуть снова[26], – произнес малыш, поставил пустую бутылку на стол и, взяв свою шапку и рукавицы, ушел. Жеребцы за угловым столиком заржали. Маленькие ножки протопали по полу, хлопнула входная дверь.
Из окна бара я смотрел на мальчика, садившегося на свой велосипед, ждал, что он хотя бы посмотрит на меня. Я мог бы помахать ему. Но мальчик, устремив взгляд вперед, начал выезжать на дорогу.
Я огляделся. Официантка уставилась на меня, натянуто улыбаясь. Рядом с ней появился напарник – морское млекопитающее с шаловливым выражением на лице. Долговязый усач с углового стола избегал моего взгляда и, наклонившись, что-то шептал своему другу.
Я услышал крик тишины. К счастью, знал, как обойти это. Понял, что снова нахожусь на сцене. Все было в действительности не так, как следовало бы, но я не собирался мешать представлению.
Взял со стола потемневшую с углов газету «Северные ведомости», полистал ее. Проглотил кофе и даже не заметил, как сжевал пончик. Затем встал, отнес чашку на тележку и поблагодарил за кофе. Женщина за прилавком открыла рот, то ли произнесла что-то, то ли нет, но звук вырвался из ее горла.
Я вышел в прозрачную ясность дня, выдохнул из легких давящий смрад жира, втянул в себя свежесть открытого пространства. Подошел к своей машине и тогда увидел это.
На лобовом стекле, под щеткой дворника, был засохший розовый цветок.
Мокрица летит на край участка крупными пучками. Пырей ползучий в самой силе, его надо вырывать с корнем. Полезные растения самостоятельно не справляются, им надо помогать. Природа опасна, когда ты морковка, или брюква, или человек. Природа упряма, как отец, она никогда не сдается. Если человек хочет получить что-то с поля, он должен бороться все лето против природы. Бесплатно ничего не приходит, кроме больной спины.
С дороги слышны звуки. Поправляю стебелек и вытираю пот со лба. Мимо скользит черная машина. Мне стыдно. Это точно он. Партнер по танцам отправил машину. Кто еще разъезжал бы здесь на новой машине?
Писала письмо пять раз, и оно получилось глупым. Если не умею, значит, не умею. Хотела только поблагодарить. Или не знаю. Я ничего не знаю.
Какая-то пульсация живота и зуд в затылке побудили меня написать. Редко эти господа приглашают таких, как я, или даже никто. Не так. Никто так не танцует.
После танцев он повел меня к прибрежной скале посмотреть, как прыгает хариус. Мы видели трех. Заметив самого большого, Аарно вскочил, как испуганный конь, и закричал, видела ли ты, Айла, не менее полутора килограммов. Брызги – словно подброшенные в воздух самородки золота.
Когда мы поднялись, собравшись уходить со скалы, солнце было уже высоко. Зад замерз. Почти все ушли по домам. Какая-то пара крутилась в ложбине. Одинокий парень бросал камни в порог. Чуть дальше Кайса смеялась, лежа на камне с парнем из Сирккакоски. Перед расставанием Аарно обещал, что напишет мне. Я ответила, что не могу начать переписку с господином леса, поскольку ему подобные имеют плохую репутацию в этих деревнях.
– Давай переписываться тайно, – предложил он. – Придумаем какой-нибудь тайник, где будем обмениваться письмами. Любое место недалеко от твоего дома.
– Ну, у меня есть одна ямка в камне, куда я в детстве уносила свои сокровища. Сделанных из шишек коров и тому подобное, – сказала я, и его глаза загорелись.
– Это же отличное место. Покажешь мне путь, раз в неделю буду отправлять машину. Напиши первой, и я отвечу.
Меня позабавил его энтузиазм. Это напоминало маленьких мальчиков и тайные игры их выдуманного мира. Я согласилась.
В приближающихся шагах Лаури слышится спешка.
– Айла, отец сказал, что ты должна прийти в избу и побыстрее.
Горло сдавливает. Еще никогда не было хорошим знаком, если отец приказывает прийти в дом во время работы.
Вытираю большую часть земли с рук травой, оставшуюся о подол рубашки и иду в избу. Отец сидит в конце стола и смотрит на меня.
– Ты ходила танцевать, – говорит он сухо.
– Да, ходила. Конечно, ты же видел, как мы отправились.
– С кем танцевала?
– Не выясняла. Он был из другого места.
– Я слышал, что это был господин леса. Настоящий главный дьявол во плоти.
– Не знаю, может быть.
– Слышал, что тебе тоже было весело.
– Да, было.
– Моя дочь не должна развлекаться с дикими кабанами. Бандиты не прикоснутся к моей дочери.
– Он меня не касался. Он джентльмен.
– Господа не валят чужой лес в реку.
– Он только танцевал со мной, – говорю я, хотя на языке крутятся более прямые слова. Хотела бы сказать, что он танцевал как король, лучше, чем кто-либо из коротконогих этого медвежьего угла, даже если бы они ходили во все танцевальные школы мира. И это несмотря на то, что у него одна нога хромает. Он считает, что я красивая, и мне было хорошо, и все стадо сучек нашей глуши смотрело рядом с завистью.
Но отцу мои слова не требовались, он и без них превратился в яд. Он – самая ядовитая змея Тенгелиё, шипит и рисует черным языком картины разрушения, заполняя ими стены избы. У него всегда плохое настроение, шутки и радость покинули его.
Не отвечаю ни слова. Не собираюсь играть в эту игру. Пусть кричит, бушует, если от этого ему легче. Собирается пасти мои маршруты. Я должна выполнять работу взрослой бабки, а меня держат за ребенка.
Как же раздражают эти деревни и их отморозки. Немедленно звенит колокольчик сплетен в избе Ломполо, когда что-то происходит. В этой кайре даже у деревьев есть глаза. Хотя я прекрасно знаю, кто сплетничал обо мне. Тот шутник. Клоун. Помоги, боже. Когда увижу его в следующий раз, буду знать, шакал, что ты наплел.
Я прекрасно понимаю, почему Вяйнё остается на юге. Он не хочет впутываться во все это. Не хочет заболеть делами леса и вод так, как отец. Цена свободы слишком высока. Мы не можем справиться с армией. Нас слишком мало. Вяйнё хочет лучшей жизни, чего-то более легкого. Однажды он написал, что уверен: технический прогресс поможет нам всем. Даже бедные купят машины, построят дома со множеством окон по сторонам и электрическим светом. В Америке, говорят, парни на лесозаготовках утоляют жажду содовой с лимоном.
В такие дни и я хотела бы уехать. Особенно в конце весны и начале лета, когда природа обновляется и воды вскрываются, а тоска ощущается сильней. Тогда я хочу, чтобы кто-нибудь увез меня отсюда, поскольку одна я не могу никуда уехать. Да и когда уехать, если с утра до вечера нужно делать разные дела.
Как хотела бы я однажды увидеть, что есть в городе и как там живут. Вот почему мне было так приятно танцевать с Аарно. Поэтому он выглядел так дьявольски великолепно. Это было так, как будто мир кружил меня в своих объятиях.
Мое сердце бьется, как встревоженный барабан. В комнате полумрак, утро еще не наступило. На угловой кровати выделяется двумя холмиками фигура матери, отец храпит позади. Встаю крадучись, шмыгаю на крыльцо, осторожно снимаю шерстяную кофту с гвоздя и пытаюсь открыть дверь так, чтобы она не скрипнула.
Выхожу во двор, роса расплющивается под ногами. Осматриваюсь, за сараем летнее ночное солнце золотит спокойную гладь Тенгелиё. В нос проникает запах навоза и мокрой травы. Кошка идет от овина с мышью в зубах. Я слушаю ночь, затаив дыхание. Корова мычит на лугу, птенцы ласточки пищат под стрехой, пока мать собирает для них еду. Никто не проснулся, по крайней мере, не встал с кровати.
Иду за угол и бросаюсь бежать. Возбуждение подгоняет одну ногу, страх – другую. Вчера мимо проехала черная машина. Не знаю, ушло ли мое письмо. Может быть, оно все еще в каменной ямке. Взяла бы его сразу же и сожгла на кухне для скота, пока мама не пришла доить коров. Сказала бы, что не смогла спать и взялась за работу, горшок уже горячий. Не стоит сомневаться, пора начинать.
Письмо было таким детским.
Вы просили меня рассказать о моей жизни. Не знаю, что я могла бы сообщить такого, что было бы не так обыденно и мало, чтобы вы могли прочесть мной написанное. И сегодня не было ничего другого, кроме того, что была у мамы нянькой ребенка, а вечером ходила на луг за коровами, чтобы леший не убил их. У нас четыре дойных коровы и лошадь по имени Сонни[27], а также овцы. Может, вам интересно, откуда у нашего мерина такое глупое имя. Это потому, что мы хотели назвать его на иностранном языке, поскольку продавец утверждал, что он такой сильный и статный именно потому, что в нем есть английская кровь. Мой брат Лаури посмотрел в словаре, что son означает мальчик. Мы подумали, что это короткое и легкое имя подходит для жеребенка, и так он стал Сон и довольно быстро Сонни.
Мне стыдно, но в то же время я хочу, чтобы водитель черного автомобиля взял письмо и передал его седеющему господину, сидящему в дубовом кресле, а тот закурил бы сигарету и раскрыл конверт руками, на тыльной стороне которых растут густые седые волосы.
Затем пугаюсь, что случилось самое худшее. Письмо ушло, но попало в чужие руки. Глаза деревьев видели мой тайник, кто-то забрался на камень и теперь планирует пойти посплетничать в дом Ломполо. Потом этот придурок будет кричать, начнут обзывать меня потаскухой лесного господина, в каждой деревне и подолгу, пока будет слышаться колокольный звон пересудов. Какого черта я написала туда наши настоящие имена?
Подхожу к камню, как лиса к добыче. Останавливаюсь и оглядываюсь, свободен ли путь. Как будто бы в лесу посреди ночи кто-то скрывается. В ямке камня мелькает что-то белое. Письмо все еще там. Что я вообразила? Что он действительно отправит машину, чтобы вести переписку с такой, как я? Что за сумасшествие.
Просовываю руку в каменное отверстие и вытаскиваю письмо. Смотрю на конверт. Кажется, будто кто-то ударил меня кулаком в живот. Чувствую слабость. Машина приезжала дважды.
На конверте написано: фее Каараннеса.
Рованиеми, 4 июля 1948 года
Дорогая Айла, как приятно было получить твое письмо. Мне удалось забыть мои тяжелые будни с концессионными планами и дорожными картами и ненадолго вернуться назад в Каараннес на танцплощадку в честь празднования Юханнуса под аккомпанемент оркестра и шум порога. Это был захватывающий вечер, благодарю Тебя за это.
Пару часов утром писал свою следующую книгу, как и обычно по утрам. Планирую описать в ней историю, в которой я отправлюсь в лес западной кайры, но на этот раз со мной будут не старые друзья, а молодая женщина. Моя проблема в том, что я никогда не совершал подобного путешествия. Может быть, ты могла бы проводить меня когда-нибудь к лучшим глухариным сопкам?
Я приеду со своими людьми в конце месяца, потому что у меня есть несколько дел там, в ваших лесах. Возможно, мы могли бы встретиться и обсудить эту тему подробнее?
Дождевой фронт двигался с моря через западную кайру. Дождь вздыхал и пыхтел, он был грязный, унылый, совсем непохожий на летние дожди, которые пробуждают дремлющую природу к цветению и освежают воздух для легкого дыхания. Этот дождь превратил ясные сугробы в серую массу, смыл с деревьев отслоившуюся кору и смешал все. На ледяных дорожках фермы хаски появились кратеры коричневой земли, заполненные мутной водой.
Оунас не заботило движение льда. Дождь снял покров зимней тайны с собачьих клеток. Он растворил снежно-ледяной покров с собачьего дерьма, пучков шерсти и сине-серых трубчатых костей. Обнажил унылую среду обитания собак, в которой каждую весну заканчивалось счастье каюра. Все, что оставалось после снега, – это скучающие на привязи собаки и безжалостная, дерьмовая работа.
Я упаковал свои вещи, засунул на дно рюкзака настоящие ездовые сапоги, которые купил на свою первую зарплату. Уложил рубашки, сходил в сауну за зубной щеткой, тюбиком пасты и бутылкой шампуня.
Посмотрел на свое жилье. Это была приличная комната. Отсюда начинались многие интересные дела. Здесь я спал и просыпался, ел и иногда немного выпивал. Осталось вынести мои вещи, и хижина готова, за исключением финальной уборки.
Я взял с крыльца свои беговые лыжи, которые не успел опробовать за зиму. Рядом лежали снегоступы. Тоже совершенно ненужная вещь. Зима прошла так быстро, поглотила все полностью и унесла с собой, как потоп, и вот оно: на Страшном суде готов в шахту.
Лыжи уже привязаны к багажной стойке. Санна появилась на лестнице и позвала есть. Помахал ей рукой. Последняя трапеза перед Виа Долороза[28].
Я смотрел на оттаивающее окно на кухне Матти и Санны. Санна подала на стол рыбный суп из сайды, Матти в красных шерстяных штанах выкатился из своего кабинета и подтянул под себя стул.
– Как у Саму рука? – спросил он.
– Вот здесь болтается, – ответил я и увидел, как капли слились в поток на оконном стекле. – Нанок остался там, в лесу.
– Такое бывает с животными, никогда не знаешь. – Матти опять сыпал банальности как что-то само собой разумеющееся, так небрежно, что захотелось бросить суповую тарелку в стену. Настенные часы пробили пять раз. Шквал дождя обрушился на окно.
– Да, вот еще, послушай-ка, – произнес Матти и закашлялся. – Это, может быть, немного поздно, но мы с Санной подумали, что, если все-таки спросим, – продолжил он свою путаную речь. Я поднял глаза от тарелки. – У тебя уже есть рабочее место и все согласовано, но мы подумали, так… Мы подумали, не мог бы ты остаться у нас на лето.
Я посмотрел на своих боссов. Санна была настроена оптимистично. Матти с зажатой в руке ложкой ждал моего ответа и поскольку не услышал, продолжил.
– Ты мог бы помогать нам в питомнике и продолжал бы выслеживать этого Нанока. Мы не в состоянии платить зарплату, но еду и жилье получишь, и расходы, конечно, оплачиваются.
– Что ты на это скажешь? – спросила Санна.
Улыбка расплылась по моему лицу.
– Кажется, я остаюсь.