Считаю свои припасы. Выкладываю содержимое шкафа на стол и делю еду на три части. Сегодня, завтра и послезавтра. Затем Пестун придет, уже скоро. Размер порций разочаровывает. Пытался есть экономно в соответствии с инструкциями Пестуна, но все же еды осталось слишком мало.
Я так голоден, что это причиняет боль.
Отныне могу съедать в день три сухаря и семь кусочков сахара. Кроме того, следует разделить еще полбанки горохового супа и выданные Пестуном из рюкзака остатки темного вяленого мяса. Оставленные им бутерброды я, пытаясь заесть грусть, умял первой же ночью. Было еще несколько пакетиков чая и кофе на одну чашку. Тем и следует обойтись.
Однако только этим не перебьешься. Дни долгие. Снова перерываю шкафы и полки. Что, если кто-то где-то оставил банку тунца или ветчину «СПАМ», запихнув в зону невидимости, а я хоть и обыскивал помещение уже семь раз, так ничего и не заметил. Сую нос во все углы, осматриваю задние стенки шкафов, вытряхиваю содержимое полок на пол, надеясь обнаружить тайное место. Исследую шкафы и полки сверху, где обнаруживаю что угодно, но не еду: сломанные дымящие палочки от комаров, отсыревшие спички, скрученный тюбик горчицы, водянистый кетчуп и желтую палку собачьей колбасы. Нахожу также скомканный мешок с остатками муки и мышеловку – ржавую, пыльную, с запекшейся кровью, но безумно роскошную.
Целый день вожусь с этой ловушкой для мышей. Она изменит мою жизнь. С ее помощью можно добывать еду для ласки. У меня будет забавное занятие – что-то, о чем можно думать. Регулирую перфорированную пластину подножки, загибаю железную проволоку. Провожу веточкой десятки тестов на срабатывание и делаю дополнительные настройки. Мышеловка достаточно мощная. Она срабатывает более эффективно, чем те деревянные ловушки, которые мы с дедушкой однажды, когда я был маленьким, устанавливали в бабушкиной кладовке на Рождество.
Праздничные дни были длинные и скучные, но, к счастью, я получил в подарок мышеловки. Предложил дедушке зарядить их сыром, но он сказал, что хлеб ничуть не хуже. Расставили их и стали дежурить около кладовой. Слушали беготню мышей по стропилам и ждали, когда ловушки захлопнутся. Как только грызун попадался, раздавался щелчок, следом писк. Затем наступала стадия безрассудного подергивания. Дедушка ухмылялся, я испытывал прилив промыслового азарта. Мы перезаряжали мышеловки снова и снова. Утром первым делом я бегал их проверять, и в течение дня многократно заглядывал, нет ли там кого. В праздничные дни мы поймали семь пухлых кротов, две мыши и одну землеройку. Бабушка ворчала, что в праздники грех их ловить, но, по мнению дедушки, добыча была великолепная, и он предполагал, что Саму еще станет хорошим охотником. Это было лучшее Рождество в моей жизни. Не давила домашняя обыденность, которая в остановившемся покое праздника была еще заметней, чем в повседневной жизни.
Эта мышеловка действительно хорошая. Может долго стоять заряженной, но яростно бьет даже при малейшем нажиме. Однако у меня есть проблема. Как поймать для ласки еду, но так, чтобы ласка сама не сунулась в ловушку?
Думал об этом до вечера.
Западню требуется настроить с предосторожностями. В качестве приманки, безусловно, подойдут зерновые продукты, хотя бы сухарь, который не годится для маленького хищника. И все же ловушка опасна для Вити. Я не могу поставить ее в избе на пол и у стен. Маленькие зверьки ходят одинаковыми маршрутами.
Под утро я задремал в приятном тепле, исходящем от печки. Огонь мерцал в отверстиях поддувала, создавая на полу трепещущие желтые узоры. В центре одного из узоров – пучок серых перьев. Встаю, зажигаю свечу, приседаю на корточки, чтобы рассмотреть. Под печкой тоже видны перья. Это все, что осталось от буроголовой гаички. Как она попала в избу? Где ее тельце?
Должно быть, это проделки Вити.
Перебираю перышки пальцами. Они нежные и шелковистые. Решаю, что поймаю для Вити синичек. Поставлю ловушку на дерево, на самый тонкий разветвляющийся кончик большой нижней ветки. Размочу во рту сухарь, скатаю мягкую приманку и, как только наступит вечер и можно будет без опаски выйти из избы, установлю ловушку. Возможно, уже завтра нам повезет, тогда я смогу предложить Вити еду, и мы станем друзьями, соседями по избушке, собратьями-отшельниками в объятиях большого леса.
Я отправился колесить по забытым деревням, поскольку на душе было тревожно. Отец опять звонил, и по его голосу было слышно, что он едва сдерживает энтузиазм. Летняя работа обеспечена. Он заполучит своего младшего сына обратно, в темноту шахты.
После разговора я смотрел на реку с крыльца своего жилья. Вытянувшийся Оунас дремал в берегах, непредсказуемый и страшный, как черная гадюка, которую разморило теплом. С неба сыпался дождь со снегом. Потом блеснуло солнце. В моей голове как насмешка мелькнули слова песни Микко Алатало «Кажется, пришло лето»[20].
Для отца я был последним в семье, на кого он рассчитывал. Старший сын, Ристо, на десять лет старше меня, был безнадежен. Выучился на инженера и устроился на работу в Оулу. Стал легендой финского успеха. Автомобиль-универсал «Шкода» и особняк в Кемпеле. Жена и двое светловолосых детей. Добросовестный налогоплательщик, начал лысеть, живот бугорком, летом гольф, чтобы отвлечься от будней.
Я так и не узнал Ристо по-настоящему, потому что был еще маленьким мальчиком, когда он уехал из дома. Может быть, к лучшему, поскольку образец Ристо, вероятно, заразен, точно так же, как и следование путем Раймо. Вся страна пыталась жить, как Ристо: достаточно зажиточная, достаточно стабильная и совершенно пустая жизнь.
Отец дал возможность и матери поговорить со мной по телефону. Мама спросила, здоров ли я, а затем подробно описала, что они ели и что собираются есть в следующий раз. А в субботу испекут рыбный пирог с ряпушкой.
Я ездил из одной деревни в другую, видел такую же неторопливую жизнь. Там мужик колет топором дрова, бросая их к поленнице, которая уже размером с сарай, а женщина тянет по льду в санях из ротангового волокна ледобур и пешню. Если бы мир был рекой, существование этих людей было бы ее последним омутом.
Колесил весь день и, наконец, на лесной дороге между деревнями и озерами увидел след Нанока. Пес напрямую пересек дорогу и сделал длинный прыжок через канаву. Рядом с собачьими следами на дорогу поднимался след от широких лыж. Лыжня на другой стороне дороги пошла по следу Нанока. Я посмотрел на карту и отправился объезжать большие озера, но след вскоре вновь вернулся к дороге, как и лыжня рядом с ним.
Остановил машину, чтобы лучше изучить следы. Когти Нанока сорвались с ледяной глыбы во время прыжка. Пес очень торопился. Оленеводы преследовали его на лыжах, не сообщив об этом.
Я смотрел на следы, исчезавшие в открытом сосновом лесу. Прыжки были похожи на дорожку для плавания. Лыжник имел преимущество на таком снегу.
Пока я кружил по дороге, птица – предвестник плохой погоды – не успокаивалась. Почему меня не известили, что намерены преследовать собаку? Я успел бы присоединиться.
Вернувшись к машине, посмотрел карту. Ближе подъехать не получится – не было дорог. Я ходил взад-вперед, снова изучал карту, прислушивался. Наконец сел в свой «Хайлакс» на боковое сиденье, оставив открытой пассажирскую дверь. Прищурился, глядя на солнце. Мир погрузился в молчание, не нарушаемое даже ветром.
Я смотрел на дорожную обочину. Под снегом, потемневшим на склонах, уже виднелся коричневый песок, в ямах плескалась вода. Зима завершалась. Это означало конец моей работе и мечтам. Я должен уехать, и отправиться можно было только в одном направлении.
Когда отец позвонил по поводу места работы, я поблагодарил его. На секунду показалось, что стало легче. Будет хоть что-то определенное, когда работа на севере закончится. Встану опять на правильные рельсы. Однако сейчас даже мысль о шахте перекрывала кислород.
Что, если застряну там, останусь наслаждаться дарами профсоюзных переговоров о надбавках, длительными отпусками и свободными оздоровительными неделями? Есть ли оттуда обратная дорога? Сколько раз человек может подняться наверх из такой глубокой ямы? Что, если там окажется инженер-стажер, какая-нибудь Туйя, чьи брюки с задними карманами чудесно сидят на бедрах, а гладкое лицо при улыбке украшает очаровательная ямочка, и нам повезет с ночными сменами и вечерними под менами, и с этого начнется пожизненный спуск по склону?
Туйя получит постоянное место работы прямо перед началом ожидания нашего первенца. Я пойду работать в две смены, потому что уникальный проект дома на выжженном поле среди сотни других подобных домов требует денег. Все у нас будет замечательно, Туйя в обиходе потихоньку превратится в Туссу[21], и я снова и снова буду рассказывать ей историю о Тайсто из третьей смены, который на людях назвал Туйю Раатикайнен именно так – Туссу. Мужики в шутку придумали эффектной женщине прозвище и пользовались им за ее спиной, но Тайсто не понимал двойного смысла, да и в остальном не сильно разбирался, вот и назвал Туйю в лицо этим бранным словом. И моя Туйя будет смеяться над этой шуткой, и жизнь на мгновение покажется прекрасной и легкой, пока мы вдруг не осознаем, что застряли в шахте и в этом среднестатистическом доме, и заметим, что стареем и превращаемся в одряхлевшие развалины. У одного астма, полученная на производстве, у другого от сидячей работы изношены позвонки.
Но если не было другой разумной альтернативы? А ее не было, и это казалось жутким. Не с этого ли начинается разрушение? Что думаем о разумном, когда стоит просто начать жить? Кроме того, кто определяет разумное? Почему считается разумным всю жизнь сидеть в кабине машины в вечной темноте, когда можно каждое утро наблюдать восход солнца, а после ночного снегопада вдыхать ноздрями запах мороза, аромат свежести? Кто придумал, что получать стабильный доход любой ценой разумнее, чем свободно бродить по просторам Севера?
Мощный гул прокатился по воздуху. Эхо повторило его дважды. Я вздрогнул и выскочил из машины так быстро, что ударился лбом о дверную раму. Откуда пришел звук? На мою мысль кайра ответила сразу же. Второй выстрел эхом прокатился в сопках. Звук доносился прямо со стороны следа, оставленного Наноком.
Дверь на крыльце открывается, и кто-то стряхивает обувь, топая по полу. Я вытираю руки о передник и выхожу из кухонного закутка в горницу. Отец поднимается и сидит на полатях в полном недоумении. Он отдыхал там после еды.
– Аа-а, Мауно, – говорит отец, и звучит это так, как будто со сна он еще не все понимает.
– Пришло письмо Айле… Подумал, что если принесу заодно… – говорит Мауно, как-то неловко протягивая конверт. У Мауно растут усы и пушок на щеках. Он говорит теперь так же, как если бы это доносилось из колодца, – такой же грохот. Он так забавно передвигает свои длинные, как палки, худющие ноги. Похож на кроншнепа. Я улыбаюсь и благодарю его. Мауно отвечает пожалуйста и направляется вначале к самой дальней в избе скамье, где он всегда сидел ребенком, но отступает к дверям и садится на табурет.
Я сажусь к окну, раскрываю письмо и начинаю читать. Это от Вяйнё.
Отец спрашивает у Мауно, откуда он пришел, и тот говорит, что из церкви. Отец интересуется, что там, Мауно отвечает, что сахар и мука для матери, но были уже только остатки.
– Трудные времена, – подытоживает отец и спрашивает, был ли Мауно в Швеции. Мауно с трудом улыбается. Это смешит отца. Он говорит, что не обо всех поездках стоит вслух разглагольствовать в деревнях.
– Вяйнё пишет, что едет на север, – говорю я.
– Ну, я знал, что он не будет долго отсутствовать, – произносит отец.
– На лесозаготовки. Говорят, что там не хватает мужчин и хорошая выработка. Он планирует по ехать на сопки восточнее и по дороге завернуть домой.
Лицо папы вытягивается. Он встает, подходит к окну и взъерошивает волосы. Мауно рассказывает, что и в церкви говорили о лесозаготовках.
– Парни Рейникка туда собираются, говорят, на сопке Коппеловаара начнут сразу же, как только открытые болота замерзнут.
Отец смотрит на Мауно. Его глаза вспыхивают.
– Ай, с Коппеловаары начнут. И все под бритву, конечно. Всю сопку опрокинут, а затем к следующей. Слышали мы, что они делают в кайре Айри и на юге. Как же, и Вяйски туда же, боже мой.
– Из-за этих военных репараций требуется рубить лес, – говорю я. Отец нервничает.
– Всегда найдется какая-нибудь причина. Всегда есть причина прийти и все разрушить. Боже мой, пять лет лежали в окопах в крови и дерьме из-за этого чертова государства, и вот награда. Во имя отечества, черт возьми.
Отец выбегает из дома, двери хлопают. Никогда не видела его таким злым. Мауно осторожно смотрит на меня и опускает взгляд на свои ботинки.
– Что же с этим поделать, – говорит он.
– Хочешь пресного хлеба и стакан пахты? Я взбивала масло.
Мауно улыбается так, что становятся видны его желтые, покрытые налетом зубы.
– Конечно, можно, – отвечает он. – Только не пахты. У меня в рюкзаке кофе из Швеции. Может, сваришь?
Я остановился на лыжах рядом с болотом и сдвинул с потного лба шапку. Оценил размеры открытого пространства, по окраинам которого топорщились повидавшие жизнь ели-свечки, и подумал, как много придется попыхтеть для того, чтобы пересечь его на лыжах. Утренний мороз покорился силе солнца, и теперь снег прилипал к лыжам.
Лиса оставила на закраине болота цепочку следов. Черный дятел-желна выстукивал барабанную дробь по сухостою на склоне поросшей соснами сопки, которая возвышалась поодаль от меня. Видел пролетевшего между коричневыми стволами дятла, мелькнувшего беззвучно, как черный призрак. Из густого ельника, словно из укрытия, показалась на ветке кукша, решив, вероятно, поговорить.
– Что знает птица счастья о Лапландии? – спросил я ее, и она наклонила голову. – У меня, кажется, из этого дела ни черта не выйдет.
Задача была слишком большой, излишне неопределенной и нерешаемой. Я искал собаку, которая вряд ли даже жива, в лесу, который не осилишь на лыжах.
Помощи ждать неоткуда. Да и я не должен был здесь находиться. Солгал Матти и Санне, что уезжаю на выходные в лыжный поход в восточную кайру.
Кукша подала голос, вытянув шею. Я сказал ей, что у меня для нее ничего нет. Взмахнув крыльями, птица исчезла на склоне сопки. Решил отказаться от перехода через болото и отправился следом за ней. Неважно было, куда идти на лыжах, потому что не было четкого плана действий.
На вершине сопки я прислонился к толстому комлю сосны и отдышался. Кукша опять прилетела ко мне. Теперь уже с приятелем.
– Хорошо, дам, – сказал я, сбрасывая рюкзак со спины. Отломил кусочек ржаного хлеба, размял его в руке и рассыпал крошки к оттаявшим на солнце корням поваленного дерева. Сделал несколько шагов в сторону, и кукши, осмелев, спустились поклевать угощение. Затем они вернулись на ветку, немного потолковали друг с другом и подобрали очередную порцию крошек. Когда все было съедено, упорхнули на нижний склон. Пошел следом за ними. Скатываясь с гребня вниз и лавируя между деревьями и торчащими камнями, я уже намеревался съехать в заросли ольшаника в ущелье ручья, однако внезапно открывшаяся картина остановила мое движение.
На склоне ущелья я увидел знакомую жемчужную нитку следов. Ошибки быть не могло. Нанок когда-то пробежал здесь крупной рысью, нарисовав крючковатые письмена на плотном насте. Ночью наст держал его. Я простер руки к небу, как делают в минуты великих побед.
Нанок был в полной силе, ни один волос на нем не пострадал. Я полностью был в этом уверен. Не знаю, как-то понял. Просто так ощущалось.
Отправился по следам и дошел до края болота с сосной, откуда открывался вид на маленькое озерцо, лед которого солнце уплотнило до черноты. Следы стали более причудливыми. Пес остановился, внезапно повернул в сторону, как сеттер, ищущий белых куропаток, и там, где пруд вдавался в еловую чащу, перешел на галоп. Снег проваливался под его лапами, шуга по дуге разлеталась в стороны.
Я прошел по следам до края озерца, на берегу которого они слились в растоптанной слякоти с крупными отпечатками перепончатых лап. На льду лежало большое белое перо, края которого были запятнаны кровью. В недоумении я взял его в руки.
Затем кружил вокруг, считал следы. Два следа пришли, один ушел. Так это было. Нанок научился охотиться – теперь он умел ловить птиц, начав с благородного лебедя. Он адаптировался, кайра позволила это. Лес принял Нанока полностью и уже отдавал ему свои сокровища.
Посмотрел на удаляющийся от озерца след, рядом с которым длинный клюв белой птицы прочертил красную линию, и понял, что Нанок должен быть где-то поблизости. Конечно. Он унес свою добычу в укрытие, начал есть и сделал затем петлю на снегу. Так поступают хищники. Именно таким и был сейчас Нанок – лесным зверем, первобытным псом, выпавшим звеном из единой цепи связей человека с собакой, и его жизнь больше не зависела от подачек двуногих.
Продолжать поиски было нецелесообразно. Я повернул и тихо заскользил на лыжах в сторону от следов. Хотел дать ему возможность насладиться добычей. Это был заслуженный обеденный перерыв.
Усталость сковала мои члены. Смотрел на небо над широким земным простором и просил подсказать мне хорошую идею. Вскоре заметил прямо перед собой небольшое возвышение. Среди болота поднялся красивый островок, поросший елями. Из-под наста торчали замшелые стволы упавших деревьев. Старейшие леса легли на землю отдыхать. По деревьям порхала стайка синичек-моховок. По склону островка неспешно стекал ручей. Лучшего места для ночлега и не отыскать.
Я собрал в кучу все необходимое для ночного костра. Навес из хвойных веток со скошенным верхом выглядел кромешно-темным, как вход в пещеру. Между деревьями еще виднелось более светлое открытое пространство болота. Вечер плавно перешел в ночь, которая окутала меня своим печальным безмолвием.
Думал об окружавшем меня лесе. Мне казалось, что лайка может мирно бродить по этим просторам, и что здесь, в глуши, природа по-прежнему живет по своим условиям. Но даже пустынная земля была лишь сценой, за кулисами которой человек разыгрывал свою кровавую драму.
– Должно ли так быть? – спросил я у леса, одновременно обламывая и складывая в охапку нижние ветки елей. Но лес не ответил. Он смутился и оцепенело молчал.
Я знал, что кроется за этими кулисами. В моих родных местах по-другому и не бывало. Помню тот пруд в конце лесной автомобильной дороги, в темной воде которого мы с дедушкой ловили черноспинных щук-толстушек. Огромные стены прибрежных елей прятали нас в своих объятиях. Казалось, что мы внезапно очутились в лесном царстве. Однако за елями в просветах виднелось небо. Это был лишь небольшой ряд деревьев, за которыми лежала искореженная земля. Когда я рассказал дедушке о своем наблюдении, он ответил, что не стоит на все в этой жизни смотреть так пристально.
Все были мастерами сцены. Прохожий на улице Хеленантие мог бы полюбоваться нашим двором и подумать, что здесь, вероятно, живут добрые люди, когда все так прибрано. Дом блестел новой краской, посаженные матерью многолетники сияли летом во всей красе, дрова для сауны были наколоты по размеру и уложены в ровный ряд. Траву всегда косили триммером, на второй скорости, с определенным, четвертым на шкале, углом наклона головки относительно штанги. Если скашивалось короче, отец бурчал, что слишком коротко, и теперь участок высохнет до земли и станет бурым, если вовремя не пойдет дождь. Если же угол наклона или скорость триммера менялись, то он шел по траве, приговаривая, что торчат штыри, ужасные штыри, и скоро придется косить снова.
Все всегда – до последнего – было по делу и всегда одинаково, потому что с кулисами надо быть осторожным. Фальшивые стены рушатся очень легко.
Я разжег костер. Нижние ветки ели чуть-чуть подымили и вспыхнули радостным пламенем. В огонь пошли крупные ветви, после чего я подобрался с топором к границе пылающего костра, где стоял полый пень. Ударил в полость, топор утонул и застрял глубоко в расщелине. Выкрутив топор, ударил снова, щепа наконец оторвалась. Вскоре весь пень, расколотый на куски, лежал на снегу. Собрал в охапку всю кучу и бросил ее в костер. Огонь бушевал, а я стоял и смотрел на него.
Следовало догадаться, что жители этих деревень не отличаются от другого человеческого зверья. Они были такими же убийцами и разрушителями, как и остальные. Уничтожение, по мнению человека, всегда было лучшим сценарием. Вряд ли здесь позволяли жить даже диким животным. Природе не остается места там, где правит человек. Сбежавшая собака – еще ниже по рангу, чем лесные хищники. Это нарушитель, которого, безусловно, следует истребить.
Принес еще дров. Вывернул корневище из земли и подтащил поближе к костру. Повалил полое сухое дерево и собрал с земли сухие ветки. Когда высота кучи достигла метра, раздул огонь в хвое. Пламя костра вобрало в себя последние проблески света из леса, и там, где кончался контур костра, господствовала кромешная тьма.
Я ощущал лес вокруг себя как тяжелое одеяло или необычную гравитацию, сжимавшую меня со всех сторон. Это была крепкая хватка, но в такие ночи, когда луна блуждала по северному небу за тонкой пеленой облаков, а потрескивающие искры от костра, поднимаясь, растворялись в звездном море, здесь не было ничего страшного.
Мне было хорошо одному. Все, казалось, настолько на своих местах, что чье-либо присутствие было бы только помехой. Я бы не смог говорить – у меня не было дел, а слова остались невысказанными на болотах. Хотелось только лежать, вытянувшись на пенке, брошенной на хвою, с раскрытым спальным мешком под спиной. Глаза смыкались, я бродил по вселенным, заглядывал в потаенные комнаты звезд, плыл в желтом море пламени.
Однако одна мысль вернула меня в реальность.
Инуитские собаки.
Я сел и толкнул носком ботинка ветку в огонь. Поднялся, походил вокруг костра, но ноги устали, поэтому пришлось снова приземлиться на хвою. Прокрутил в голове историю, ее отдаленное эхо. Что-то я читал об этом, прочитал о хаски все, и теперь эта история прошла перед моими глазами в картинках.
Я увидел старинную деревню и людей, хлопочущих на утоптанном снегу. Весна, как сейчас, журчал ручей, солнце уже грело в полуденные часы. Крепкий мужик поспешил к собакам, выпустил их и поддал под зад. Пошли прочь!
Они намеренно выпускали своих собак, прогоняя их в тундру, как ездовых оленей. Свора распадалась на мелкие группы, испарялась в величественном пейзаже и пропадала. И после этого о них ничего не было слышно.
Но затем наступала осень. Собаки начинали появляться в деревенских окрестностях. Они возвращались поодиночке, одна за другой, прячась по углам, согнув спины, как волки. Пройдя летнюю школу, они становились жилистыми и дикими. Затем человек протягивал руку, бросал кость, угощал ворванью и говорил добро пожаловать назад.
И так они возвращались на привязь.
Они возвращались.
Убежать, одичать, выжить и вернуться. Может ли и этот дикий рейд закончиться так же?
Я услышал пульс в ушах. Сон исчез. Мысленным взором увидел опавшие листья, которые пронизывающий ветер стряхивает и собирает в кучи в поросшем кустарником лесу, и белого хаски, вышедшего пружинистой походкой из лесного укрытия. Он остановился и замер в сомнениях, хотя и проделал передо мной путь длиною в десятки тысяч лет от волка к собаке.
Немыслимо, если он в самом деле приручится. Если это произойдет, причиной будет не только голод, а то, что мы срослись вместе, человек и собака, союз всех времен. Без одного не было бы и другого как целого.
Я пошевелил огонь. Казалось прекрасным провести ночь с Наноком под этим северным небом. Может быть, между нами нет и километра. С этой мыслью я заснул.
Прошли часы, костер потух. Проснулся и подбросил дров на угли. Закутался в спальный мешок и попытался найти положение, в котором не замерзну. Костер разгорелся, и я снова заснул в тепле. Вскоре проснулся вновь. Снег шуршал. Я открыл глаза и увидел, как за огнем скользнула темная тень. Сел и попытался понять, во сне это было или наяву.
Большая Медведица перевернулась вверх ногами. Кассиопея была где-то там. Край горизонта светлел, но птицы еще не проснулись. Я снова увидел мерцание тени за костром, но мне не хотелось пускаться в догадки. Толкнув черное корневище в костер, я вновь улегся в свою постель. Среди огня появились глаза. Это были два сучка в дощатом потолке моего жилища, и мне показалось, что с них капает, но не думаю, что огонь плакал слезами – только горячей смолой.
От утренней радости не осталось даже воспоминаний. Когда я пошел за водой для кофе, наткнулся на собачьи следы, огибавшие место моего ночлега, и заволновался. Сварил кофе, следуя своей привычке, быстро выпил чашку и вылил остатки в костер. Кое-как свернул спальник, запихнул вещи в рюкзак и метнулся по следам. Пес хотел познакомиться. Инуитская собака пришла к человеку.
Возможно, он просто издевался надо мной или проверял, есть ли у меня что-либо съедобное. Или же он стал одной из тех любознательных лесных диковинок, о которых рассказывал дедушка, веривший, что животные общительны и бесконечно любопытны. Дедушка считал, что они постоянно наблюдают за нами.
Я шел на лыжах по следам и вскоре понял, что собака не собиралась отступать от своих намерений. Я ничего не мог поделать. След был прямой и решительный, он шел через поросшую густым кустарником чащу и заросли вдоль ручья, как будто пес решил, что на этот раз слабый человек откажется от преследования.
А потом еще это.
Я остановился рядом с тушей оленя: глаз затянут матовой пленкой, рот застыл в такой страдальческой гримасе, что хотелось заплакать. Это была катастрофа. Наружу торчали угловые зубы – Нанок разорвал ему щеку. Живот был вспорот, часть кишок валялась на снегу, и рядом с ними – кровавая пленка. Плацента? Пес съел нерожденного олененка?
Кровавая драма произошла на небольшом болотце, затерявшемся среди леса. Олени там отдыхали. Ночной мороз сковал наст настолько, что собаку он держал, а бросившихся в бегство оленей – нет.
Я пошел по следам. Менее чем в сотне метров от первой туши валялась вторая. Язык прикушен, на снегу дерьмо, скакательные суставы разодраны. Такая глупая скотина. Они даже не пытались убежать подальше, когда смерть бушевала по соседству.
Оленеводы называли своих оленей полудикими. Что, черт возьми, это значит? Настолько дикие, что им было позволено свободно бегать где угодно, но настолько прирученные, что не могут выжить самостоятельно?
К счастью, Нанок не оставил ни одного из них страдать. Я бы не хотел участвовать в окончательном приговоре. Переживаний хватило и от увиденного, но пояснения все-таки требовались. Следовало пойти к Серому главе и рассказать всю эту историю. Смиренно извиниться и сказать, что мы, конечно, компенсируем оленей в полном объеме, каждого монетой.
Внезапно у меня возникла отчетливая мысль, что они все равно убьют его. Именно теперь они всем миром бросятся преследовать собаку. Нанок, как и северный олень, был полудиким, но абсолютно неправильным образом, ибо человек единолично определил, кому разрешено быть наполовину с человеком и наполовину с лесом.
Я снял лыжи, бросил рюкзак на землю и вытащил походную лопату. Я не смогу этого объяснить. Объяснять было нечего. Всякое случалось, когда поблизости обитала росомаха. Эти звери от природы таковы, что убивают, сколько могут, и под конец из головы делают игрушку, которую катают по сугробам, как футбольный мяч. Или, может быть, это рысь поработала. Большой кошке снег не помеха, она умеет настичь свою жертву.
Вырыл яму в снегу рядом с тушей, схватил оленя за копыто и перетащил на дно, затем заровнял снегом. Я был как медведь, прикрывающий свою добычу. А ведь это вполне мог оказаться и медведь. Сделал каждому оленю свою снежную могилу, заровнял их. Посмотрел на лиловое небо и попросил, чтобы пришла еще одна большая метель и спрятала следы, чтобы небо заполнилось хищными птицами-падальщиками, которые в компании с лисами сделали бы свое дело, а затем и лето с талыми и дождевыми водами смыло бы останки в Тенгелиё и оттуда на пороги Торнио, и тайна была бы похоронена в море[22] – конечно, это надежное место.
Когда работа была сделана, руки у меня дрожали. Я пристегнул лыжи. Собрался уходить, но решил вернуться еще раз к спрятанным захоронениям. Откопал головы оленей, отрезал ножом уши, одно за другим, и бросил в рюкзак. В нем исчезнут сделанные человеком метки принадлежности. Ухо за ухом – и собственность человека превратилась в собственность леса. Одомашненный олень стал северным оленем. Кто мог бы рассердиться из-за их смерти? Судьба оленя принадлежала лесу, а лес не смотрит на умерших свысока.
Я пошел по собачьему следу вдоль ручья. Он петлял из чащи в болото, за которым в нескольких километрах пара горных хребтов, как пухлая грудь, вздымалась к пылающему алому небу. Кое-где ручей уже был свободен ото льда, и я чувствовал запахи, напоминавшие о лете. Шел на лыжах несколько часов после того, как покинул место убийства северных оленей. Не знал зачем. Почему-то казалось важным продолжить идти на лыжах. День клонился к вечеру, но я не торопился уходить, потому что следы не уходили вглубь кайры. Они кружились вокруг тех же сопок, огибая их пологими кругами. Я успел бы отсюда к машине до наступления темноты, даже вечером.
Стая воронов пролетела передо мной, обогнув с левой стороны. Слышал их тоскливые крики. От падали к мертвечине. Это ли был дух игры в настоящее время? Кого он теперь убивает, размышлял я. Как вдруг увидел, что невдалеке от плотно утрамбованного склона след отклонился в сторону. Среди натоптанных воронами и лисицами следов торчали из сугроба изогнутые ребра крупного животного. Некоторые уже были полностью очищены и напоминали белый арочный свод. Ветер раскачивал на показавшихся из-под снега карликовых березах белые и коричневые катыши коры. В сугробе виднелись толстый рог и два набухших соска вымени, покрытые защитной сеточкой. Корова.
От туши отходила едва заметная старая лыжня – к югу, в сторону дороги. Моя лыжная палка попала в пустоту, глубоко провалилась и сломалась на части. Я вскрикнул от испуга. Заглянул в сделанное палкой отверстие и увидел толстые железные дуги. Огляделся. Вокруг туши – обрезанные и вбитые в землю стволы деревьев, похожие на сваи, а у их основания плавали в снегу толстые цепи.
Я осторожно выбрался из образованного стволами круга, стараясь отойти подальше. Подъехал к ближайшему стволу, выкопал цепь у его основания и дернул наверх из сугроба. На конце цепи был капкан. Сделал из молодой ели копье и ударил по ступеньке срабатывания. Куски дерева разлетелись по сторонам в направлении болота. Вытащил наверх следующую ловушку, затем еще одну. Шел от ствола к стволу и, когда сделал всю работу, трясся от ярости.
Дьявольские твари.
Замечаю Вяйнё, лишь когда он ставит лыжи к косяку на лестнице.
– Мама, Вяйнё пришел! – кричу я и бегу навстречу. Обнимаю брата уже на ступеньках. Его толстая войлочная куртка в инее, а усы совершенно белые. – Ты приехал, – говорю ему и толкаю в дом перед собой, чтобы успеть незаметно смахнуть с глаз слезы.
Мама ждет в избе. Она стоит на тряпичном коврике, скрестив руки. По ее мнению, не годится начинать здороваться через порог, даже если сын воевал и не был дома уже много лет.
– Здесь моя любимая мамочка, в добром здравии, – говорит Вяйнё, и звучит это очень по-фински. Мама протягивает руки, Вяйнё наклоняется, чтобы обнять ее. Я и не помнила, что он такой ужасно длинный. От волнения мама долго не может ничего сказать, а когда, наконец, начинает говорить, то упоминает о том, что у нее ужасно чесался рот, и она все утро думала, кто придет. Затем упрекает себя, что не могла догадаться о приезде Вяйнё, поскольку все думали, что он не приедет зимой, хотя в письме обещал. Вяйнё говорит, что не хватало времени.
– Были такие хорошие подряды на лесозаготовках, что теперь появились деньги на постройку дома.
– Ай, на постройку дома, – повторяет мама.
– Да, так мы думали с Марией, в Лапинъярви, или, как они говорят, Лапптряск. Мария с детства говорила по-шведски. Там, на другой стороне их пшеничного поля, на опушке леса, думали мы.
– Что же на краю пшеничного поля, – говорит мама, и по выражению ее лица не понять, радуется она этому или печалится. Вяйнё намеревается полностью перебраться на юг.
Вижу фигуру отца на обрыве. Он возвращается с подледной рыбалки сетью, идет на лыжах, толкается одной палкой, в другой руке держит пешню. Его рюкзак болтается из стороны в сторону. Он останавливается посмотреть на лыжню Вяйнё, которая соединяется с его лыжней из дома.
– Папа, – говорю я. Вяйнё вскакивает к окну и тут же, обернувшись, смотрит на нас. Мама нервничает и начинает суетиться. Она вытирает стол, подбрасывает дров в печку, ставит кружки на стол так, что воздух в избе звенит.
Отец стряхивает снег и заходит. Кажется, что его проход от крыльца в избу длится целую вечность. Вяйнё неуклюже, как копер, стоит посреди избы. Дверь открывается. Отец вытирает обувь на коврике, поглядывает на Вяйнё, но ничего не говорит.
– Здравствуй, папа, – выдавливает Вяйнё.
Отец пристраивает на стену рукавицы и меховую фуражку, ставит рюкзак в кухонный закуток, возвращается к стене, снимает сапоги и, наконец, начинает говорить.
– Вяйски вспомнил еще место.
– Ну конечно, в своем родном доме, – говорит Вяйнё, и его плечи опускаются.
– Но другие вещи были забыты.
Мама прерывает перебранку и говорит, что Вяйнё собирается строить дом на краю пшеничного поля.
– Ай, на краю пшеничного поля, – повторяет отец. – Пришел искать строительный лес немного издалека.
– Деньги нужны.
– А нам они просто не требовались.
– Сейчас новые времена.
– А что не так со старыми?
Пахнет кофе. Мама за столом мелет зерна кофемолкой. Она сберегла последние лакомства для Вяйнё. Кладет на стол пресный хлеб, коробочку с маслом и зовет к столу. Жалеет, что не успела испечь свежий хлеб, поскольку сын не сообщил о приезде.
Вяйнё жадно намазывает хлеб маслом. Говорят, что на лесозаготовках заботятся о том, чтобы сохранялось чувство голода. Отец сидит в конце стола, сгорбившись, как старик, с куском сахара во рту. Одна нога закинута на другую, и верхняя свободно раскачивается в сторону избы. В таком положении кажется, будто он сидит вполоборота, спиной к нам. Упорствует, как маленькие дети, и я знаю почему.
– Ну, там Коппеловаара скоро будет разрушена, – рассуждает отец, и брат соглашается, что рабочая площадка большая и будет еще расти.
– Были, конечно, неудачи. Сгорела конюшня, две лошади и сани. Один лесопильщик пропал средь бела дня.
Отец допивает свою чашку кофе, кряхтит и встает. Он подходит к окну, смотрит какое-то время на лед, а потом усаживается к печке и начинает заправлять «Рабочего» в курительный свисток[23].
– Да-а, что, такие плохие дела, – говорит он, прикуривая от кусочка бересты. – Кажется, лесу не нравятся ваши работы. Он подает знаки.
– Они говорят о розах, – говорит Вяйнё и смотрит на отца.
– Ай, такое говорят.
– Не все понимают, что это время требует жертв.
– Значит, сейчас – дикое время, – вспыхивает отец. – Всегда следует жертвовать. Молодыми парнями, домами людей, своими полями, лесами, водами, всем. Когда эта отчизна успокоится? Только тогда, когда все будет уничтожено?
– Конечно, мы снова вырастим леса.
– Они исчезают навсегда, – сердится отец и выбрасывает недокуренный табак в огонь. – Ты смеешь, сатана, являться сюда умничать. На таких хлебах ты там на юге возмужал. Речи красивые, как у фрицев, но только разруха остается, когда уходят.
– Отец, теперь хватит, – кричит мама. Ее лицо покраснело, как после плача. – Да, Вяйнё, тебе лучше сейчас уйти. Я соберу тебе еды с собой.
Вяйнё встает, натягивает куртку на спину и меховую шапку на голову, говорит, что не надо: теперь будем уже своим провиантом справляться.
Он достает из нагрудного кармана свернутые в рулон банкноты и бросает их на стол.
– Купи, мама, себе отрез ткани или хотя бы радио, будете цивилизованнее. Старик вряд ли тебе это купит.
Двери хлопают, мама начинает плакать. Я тоже близка к этому. Так ждала Вяйнё. Хотела спросить, как в Хельсинки, как там выглядят, что едят. Так чудесно было бы поболтать.
Вяйнё, вероятно, никогда больше не вернется.
Отец натягивает одежду и бормочет натужным голосом что-то о проверке лисьих капканов, говорит, что следовало бы, черт возьми, понять и вовремя прекратить эти дьявольские работы, прежде чем они нанесут еще больший ущерб.
Я с трудом, как парализованный, проплелся по питомнику. Конечности ломило. С неба шквалами лилась вода, и двор выглядел безотрадно. На складе я заметил, что забыл собрать миски для еды из последней клетки. Вернулся за ними. Когда подошел, понял, что мотыга осталась у стены склада и дерьмо из дальней клетки еще не убрано. Напрасно ходил. Мысли были о другом.
Матти спросил за вечерним ужином о моем походе, но я был не в состоянии что-либо ответить. Было здорово, восточная кайра, сказал я и замолчал. Не хотел врать им больше необходимого. Знал, что произойдет, если скажу правду. Вначале они рассердятся на то, что я солгал о том, куда еду, затем на то, что пошел туда, куда пошел. Если бы рассказал, что сделал, у них случился бы гребаный инсульт, и Санна кричала бы, что ты просто теперь сидишь в дерьме.
А после ругани, пригнув меня словами под кухонный стол, Матти с воодушевлением проникся бы моими мыслями об инуитской собаке. Долго пояснял бы все за и против, попутно излагая теории и прочитав лекцию об истории дикой гренландской собаки и о том, как стоило бы двигаться дальше, но сам бы не делал ничего. Он снова увидел бы светлый край облака, хотя снаружи была кромешная тьма. Пес приручится, кукарекал бы он так, что в избе наступил бы рассвет.
Он не приручится. Пуля его приручит. Он не доживет и до осени. Они не оставят его в живых.
Матти не особо волновала судьба собаки. Он занимался своими делами, и у него якобы никогда не было времени для участия в общих деревенских делах. Санна однажды сказала, что у Матти одни только намерения. Он собирался на гонки в Финнмарк, в следующем году точно поедет, начнет тренировать собак уже осенью и потом сделает решительный удар. Но никаких результатов больше не будет. На гонки «Арктик Баренц Рейс» он смог отправиться только потому, что его пригласили. Типичный стареющий каюр, чьей лучшей упряжкой всегда будет упряжка следующего года.
Я остановился во дворе и посмотрел на небо. Дождь хлестал в лицо. Погони, возможно, уже закончились. После дождя придет либо новый дождь и окончательная слякоть, либо будет мороз, тогда собака встанет на несущий наст и не будет оставлять даже отпечатков когтей на снегу. Такую выследить невозможно. Дело заканчивалось во всех смыслах.
Матти направился в питомник. Резиновые сапоги хлопали по ногам, голова взлохмаченная, глаза затуманенные, не отошедшие ото сна. Он молча оценил печальный вид моего рабочего места: будки изгрызены с углов, основания стоек отмечены желтым, молодые собаки мокрые и топчутся в грязной слякоти, из будок выглядывают измученные взрослые собаки. И подтвердил, что погода отстой.
– Но завтра будет лучше, – продолжил он. Он не мог с собой ничего поделать. Досадно. Разве нельзя хоть когда-нибудь отправиться по чьим-то неотложным делам вместо того, чтобы пенять на неудачный день и говорить, что такое будет продолжаться еще пару недель. Сплошное топтание на месте эта жизнь.
– Погода меняется. Нельзя допустить, чтобы Нанока нашли, – сказал я, не скрывая разочарования. Хотел зарезать Матти словами: почему ты не помог, ленивое дерьмо?
– Кто что знает о погоде? И в мае может оказаться снега в избытке, – произнес Матти, незаметно уклоняясь от моего раздражения. Он присел, чтобы потрепать молодую рослую суку хаски, характерный облик и длинные ноги которой проявлялись на дожде еще отчетливее из-за прилипшей к телу шерсти. – Разговаривал с Трондом. Он был чертовски рад за Инука и просил передать тебе большое спасибо. Летом собирается забрать его домой.
– Без проблем.
– Тронд, конечно, тоже расстроен из-за Нанока.
– Минимально.
– Он сказал, что ты можешь забрать его.
– Кого забрать?
– Нанока. Если поймаешь, то он твой.
Матти загадочно улыбнулся и поднял брови. Он, как никто другой, понимал, о чем шла речь.
– Неужели правда, то есть если…
– Ты не ослышался.
– Не может быть, черт возьми.
– Нет, может. Это отличный пес, и ты его заслужил. Ты лучший хендлер, который у нас когда-либо работал. Санна тоже так думает. Было бы замечательно, если бы ты приехал к нам и следующей зимой, с нормальной зарплатой, конечно. Что ты на это скажешь?
– Возможно, приеду, – ответил я и улыбнулся.
– Ну, черт! – воскликнул Матти и хлопнул в ладоши. – Тогда с этим ясно, – хмыкнул он, и внезапно над нами разразился ливень. – Этот ветер проникает под кожу, – проворчал Матти, поднял воротник и отправился в дом.
– Ах да, еще одно дело, – сказал он обернувшись. – К утру обещали мороз и крепкий наст. Сможешь управлять завтра гоночной упряжкой? Сто километров. Если бы они смогли пробежать трассу в завершение зимы, было бы замечательно.
– Могу поехать, – сказал я как бы между прочим, хотя мне хотелось бежать на берег и прокричать заполненному шугой, размякшему на весеннем солнце Оунасу все радостные слова, которые я знал.