Беа как всегда приходит домой первая. Занятия у неё, как и у Джека и Кирана, заканчиваются в четыре часа, но она нигде не задерживается, не сворачивает в «Нетто», чтобы купить кекс за 99 центов. По ней можно сверять часы: шестнадцать ноль девять – и ключ Беа уже в замочной скважине.

– Привет, моя хорошая.

– Хай.

– И как? Что было?

Ответа нет. Её окружает облако плохого настроения; у меня именно такая дочь, какую я заслуживаю, как раз такую девочку, какая она есть. Ленивый рот, голодное сердце.

А что у меня? Пустые руки. Никакой другой идеи, кроме как облекать мучения в слова.

– То, что она так невозмутимо опубликовала это, то, что она не делает различия между личными и публичными интересами, есть ещё одно указание на пограничное нарушение в психике. Отсутствие границы стыда, который нормальному человеку не позволяет так подставлять других и себя.

Ингмар пригласил нас на ужин; правда, я больше не вхожу в число «нас», но я всё равно что присутствую, я же знаю, что и как они говорят.

Вера:

– Я считаю, это просто нечестно – так всё заострять. Как будто всё, что нас составляет, это наша тупая ограниченность.

Фридерике:

– Наверно, она хотела, чтоб это было весело. Но шутки не получилось.

Ингмар:

– Думаю, она скорее не может по-другому. Я даже думаю, это для неё единственный путь проявить себя.

Кристиан:

– Пис-сательница.

Фридерике:

– Если бы она ею была, она бы имела хоть толику воображения. Тогда бы ей незачем было сплетничать о жизни других людей.

Ульф сидит рядом и размышляет, когда ему вступить в разговор. Он бы охотно взял меня под свою защиту, например, объяснив: автор мёртв, подлинным автором является читатель, текст есть всего лишь текст, перспектива всегда связана с позицией, – однако он замечает, что не сможет эквилибрировать на таких тонкостях; одно неосторожное слово – и он уже окажется на моей стороне, а не на их. Поэтому Ульф говорит:

– Она слишком далеко зашла, это ясно. – И смотрит на свои пальцы, кроша багет, поданный к супу.

Вкусный азиатский рыбный суп. Фирменное блюдо Ингмара, который и правда умеет хорошо готовить.

Рыбный суп Ингмара, пирог со шпиком Франка, малиновый десерт Веры с засахаренным миндалём собственного приготовления, любовно оформленные сэндвичи Ульфа с горчицей и кресс-салатом, соус Каролины для салата – с чесноком и сметаной, овсяные вафли Фридерике по рецепту её бабушки – всё это я пустила на ветер и теперь тоскую по этому всему.

Киран действительно заходил после школы в «Нетто». Упаковка из двенадцати молочных хлебцев, настоящая альтернатива. На вкус отдаёт консервантом, но жуётся легко. Я могла бы съесть всю упаковку, но Киран отдал мне только половину.

– Это вредный продукт, – говорю из мести. – Кто тебя к нему пристрастил?

– Ансельм всегда приносит.

Ага, это, должно быть, гопник. Никогда бы не подумала на мальчика с таким именем. Тем более в этом районе; но, может, он здесь тоже ненадолго и уедет куда-нибудь со своими родителями; хорошо бы, куда и мы, постоял бы там за Кирана в окраинной бандитской школе.

– Я пойду в садик за Линн, – говорю я. – А когда вернусь, вы все выключите вашу технику. Полчаса, как договорились.

– О’кей, – соглашается Киран.

– Джек?

Тот меня не слышит.

У входа в садик я встретила мать с пустой коляской для близнецов и младенцем, привязанным у живота. Давно ли я сама была так же неповоротлива и обвешана! Одну только Беа я могла по дороге забрать из коляски и пристегнуть к себе, если она орала, а следующим уже пришлось мириться со своей участью. У этой матери положение другое, она и второму даёт шанс изменить положение. Может быть, хочет во всём быть справедливой или ещё не привыкла к крику. Я бы сказала, Джек не орал, в отличие от Беа, но уже тогда это было, конечно, несправедливо. Может, он потому и молчал, что уже чувствовал: жаловаться бессмысленно, это ничего не даст. Потому что щадил меня, даже будучи младенцем.

– Не существует никакой справедливости, – регулярно повторяет Свен, но это до нас не доходит. Ни до кого из нас.

В раздевалке управляется супружеская пара: дедушка и бабушка. Он наблюдает, как она пытается заставить внука одеваться; она поёт при этом песенку, которую я знаю ещё из моего детского сада:

Я смотрю ему в лицо и пытаюсь отгадать, о чём он думает. И вижу только себя и знаю только то, что думаю сама.

Притащилась Линн, шаркая ногами по крупицам песка на линолеуме.

– Попрощайся, – подсказываю я как обычно, и Линн резко сворачивает влево, чтобы протянуть руку воспитательнице, которая обрабатывает какие-то акты.

– Пока, Большая, – говорит та, и я тоже нахожу Линн хорошо подросшей и задумываюсь, не отдать ли её в школу пораньше. Ради какого такого блага мы всё ещё держим её здесь?

Она копается. Её трижды обогнали дети, за которыми пришли уже после меня.

Я снимаю пальто и сажусь на стул; рассматриваю коллажи из осенних листьев, прикреплённые к планке с крючками. Теперь уже не подписывают, где чья поделка – по причинам защиты личных данных. Об этом я слышала на родительском собрании. Детей защищают от ревнивого родительского сравнивания: теперь уже не узнаешь с первого взгляда, кто из детей в группе самый креативный. А вот того, кто дольше всех копается, надевая обувь, сразу видно.

Я ловлю на себе сочувственные взгляды.

Можете не беспокоиться! Я всё равно считаю своих детей самыми лучшими. Фокус состоит в том, чтобы в центр внимания ставить не общепринятые требования, а их самих. И вот уже они становятся героями и сияют от своей неповторимости! Какую невозмутимость проявляет Линн. С какой небрежностью волочит за собой шарф – какая-нибудь кинодива двадцатых годов ничто по сравнению с ней.

Даже вернувшись домой, я цепляюсь за эту живительную перспективу, стараюсь не растерять её, поскольку электронные устройства у всех работают, вместо того чтобы быть отключёнными через полчаса, как договорились.

Что и эволюционно-технически является единственно рациональным: ибо кто слушается предостережений и инструкций, тот не разработает ничего нового. Сопротивление полезно, прежде всего против заповедей старины. То, что компьютерные игры размягчают мозг, не доказано; правила диктует родительский страх перед непривычным. Ломайте эти правила! Обводите меня вокруг пальца!

У Джека это невинное лицо, которым он вооружается, когда встречает родителя или другого взрослого, уполномоченного его воспитывать и давать указания; Киран же косится злобно и вскидывает подбородок. Это означает: «Только подойди, только наори на меня!» – и он будет держаться против тебя и не сдастся до смерти.

У Беа тоже мобильник перед носом, она лежит на животе на своей заправленной кровати и выслушивает от какой-то ютуберши советы по макияжу. Тут я вспоминаю, что должна поступать в соответствии с топ-принципом «совета», когда говорю с детьми о школе; ещё одна вспомогательная информация, почерпнутая на родительском собрании. Не требовать, а просто давать советы и подчёркивать хорошее.

Ютуб-инструктаж для Беа: «Итак, мои дорогие, сегодня я покажу вам, как избавиться от страха и вечной застенчивости. Супер, когда ты выглядишь и ведёшь себя как все остальные, потому что тогда меньше бросаешься в глаза, за исключением тех черт, которыми ты как раз хочешь выделиться и сделаться заметной, потому что они особенно хорошо удались и положительно отличают тебя. Скажем так: они “топ”, в порядке. Например, певческий голос или декольте. Но если у вас есть что-то, чем вы действительно недовольны, то лучше попытаться об этом не думать. Потому что это ошибка, если мелкие недостатки становятся важными из-за того, что вы постоянно о них думаете. Итак, для нас альфа и омега – позитивное мышление. Например, красивые кисти рук их обладательницы вообще ни во что не ставят, тогда как это ваш козырь, “топ”. В качестве совета я бы сказала: подпирайте ими лицо, как следует выведите ваши кисти на первый план: вязаньем или жестикуляцией. Итальянки считаются красивыми, тогда как они всего лишь по-настоящему оживлённые. Вообще очень круто, когда у вас хорошее настроение. Если же сейчас у вас действительно всё плохо, то есть, скажем так, не “топ”, то я могла бы посоветовать: голову выше, ведь мода постоянно меняется. Например, густые брови были одно время безнадёжны. С ними нельзя было показаться на люди. А сегодня? Сегодня это предмет зависти. Поэтому мой совет: может, завтра будет в моде то, что сегодня вызывает у вас досаду. Может, та стерва, что задаёт тон в вашем классе, завтра сломает ногу, или все заболеют от ужасной эпидемии и неделями будут сидеть дома. В это время вы можете спокойно смастерить своё новое “Я”, такое, что свободно от страхов и устойчиво и, разумеется, чудесно и прекрасно. Я, по крайней мере, порадуюсь, если вы покажете мне большой палец и мы увидимся потом опять в новой серии “Топ-Советов” на тему “невысокие парни и бюстгальтеры с вкладышами”».

* * *

Беа приходит ко мне на кухню.

– Что у нас есть поесть?

Я не отвечаю. Иногда бывает хорошо просто поменяться ролями.

Беа садится на стул и смотрит, как я режу лук. Это срабатывает, она начинает сама:

– Я опять поругалась с Лолой.

– Из-за чего? – Очень осторожно. Вскользь, незаинтересованно.

– Она сказала, что едет учить испанский язык на Мальорку.

Я смеюсь. И одновременно плачу. Из-за лука.

– Всё дело, возможно, в том, куда едешь, – говорю я и бросаю лук в кастрюлю. Он шипит, из-за этого я даже не слышу Беа. – Что ты сказала?

– Что там у неё живёт бабушка, и она едет к ней!

– Ах, вон оно что. Тогда дело, возможно, не в испанском языке. Там все наверняка говорят по-немецки.

– Лола сказала, что нет, и что она, в конце концов, там уже была, а я нет, и вообще, что она сказала это только в шутку – но это не так, это она сказала только потому, что и другие над ней засмеялись, но перед этим она говорила вполне серьёзно и без всякой иронии.

– Фу, – говорю я.

– Это же свинство, – говорит Беа. – А я получаюсь вроде как простофиля.

– С чего это ты простофиля?

– Потому что я ей сказала: Признайся, ты говорила это всерьёз. А она такая: Ни в чём я тебе не признаюсь.

И я стою такая, как дура, будто всегда нарываюсь на спор и хочу выиграть. Притом что она сама хочет выиграть!

– Да оставь ты её. Скорее всего она и сама знает, что ты права.

– Но говорит она всегда какую-нибудь чепуху.

– А ты больше не слушай её.

– Как же мне с ней дружить, если я не стану слушать, что она рассказывает?

– Гм, да. Хороший вопрос.

– Я не хочу быть такой. Но мне постоянно бросается в глаза! Она говорит «по-идиотски», а ты говоришь, что не надо говорить «идиотски». И вот я ей: Зачем ты говоришь «по-идиотски», я-то думала, ты политкорректный человек. Она отвечает: А какая тут связь? Я говорю: Ну, «по-идиотски» происходит от названия болезни. Она говорит: Не, это чепуха. Я говорю: Не чепуха, а правда. Она говорит: Не-е, я бы знала. Я говорю: А откуда же ещё? А она: Да мне плевать. Я говорю: Вот именно что. Она говорит: Что «именно что»? Я говорю: Тебе всё равно, тебя это не интересует, ты этого не знаешь и говоришь просто так. Она говорит: Да, вот именно, это тотально по-идиотски.

– О боже, дорогая. Какая жалость.

– Я не хочу быть такой, – говорит Беа. – Но мне приходится.

«Дорогая Вера, могу представить, насколько я тебе обрыдла, если ты раз и навсегда хочешь избавиться от моего отвратительного всезнайства, но при чём здесь, скажи на милость, дети? Ты же знаешь, что они намертво связаны не только со мной, но и с квартирой, и разрыв договора аренды касается и их тоже. Я так и слышу детсадовское “сама виновата, вот и расплата”, но так нельзя, Вера, ты не такая.

Или я ошибаюсь? Что, Франк такой? Да, возможно. А ты привязана к нему. Так что забудь, что я сказала, я не отошлю это письмо».

Я хочу сказать Беа, чтобы она оставила это, махнула на это рукой, сосредоточилась на себе самой, на своих задачах, на своей работе.

Поленница, которую Свен соорудил тогда в Лауэли за две недели трудов, была высотой мне до подбородка, и у Свена остались мозоли на правой ладони и ссадины на обеих руках.

В моей книге получилось ровно двести машинописных страниц, и ту сцену, где героиня стригла волосы ребёнку своей подруги и нечаянно порезала ему ухо, я переписывала несколько раз, а потом всё-таки совсем убрала.

А если бы мы сообща строили дом?

Мы со Свеном могли бы участвовать в этом. Принять предложение Ингмара – либо деньги, либо затем идею въехать в квартиру на первом этаже, которую он профинансировал теми деньгами, что не приняли мы. Потому что никто другой не хотел квартиру на первом этаже, а дому не обойтись без первого этажа. И Ингмар после долгих колебаний определил этот первый этаж как денежную инвестицию, хотя вообще не любил вложений в недвижимость, которая не используется собственником. И мы были бы хорошим компромиссом, потому что мы хотя и не семья Ингмара, но что-то вроде родни и в некоторой степени как бы его продолжение, и, кроме того, мы приятные, яркие и вносим разнообразие в общую жизнь.

Мы могли бы это сделать.

Тогда в моей книге не было бы сцены о кастинге мучений – да и этот кастинг не мог бы состояться.

Ингмар:

– Такого не должно быть, чтобы в центре города пустовало жилое помещение. Уж не в наше время, не при нынешнем положении дел в мире.

Франк:

– А ты дай объявление на «Иммоскаут», уже завтра у тебя будет тридцать запросов.

Ингмар:

– Я не хочу жить в одном доме с кем попало. С какимнибудь посетителем «Иммоскаута».

Франк:

– А что плохого в «Иммоскауте»?

Ингмар:

– Вообще ничего плохого. Просто я хочу людей, которых знаю. Которые мне симпатичны. Которые нам подходят.

Вера:

– Тогда подождём. Может, что-нибудь найдётся.

Эллен:

– Может, моя кузина в будущем году переедет в Берлин.

Ингмар:

– Когда в будущем году?

Эллен:

– Правда, согласится ли она на первый этаж?

Фридерике:

– Это которая со шмотками из «Справедливой торговли»?

Эллен:

– Да, она. Фирма «Порт-Котон».

Фридерике:

– Ну и превосходно. Давай её сюда.

Эллен:

– Она сказала, что, может быть, хочет переехать сюда. Но, честно говоря…

Фридерике:

– Что, мы недостаточно хороши для неё? Или как?

Эллен:

– Да хороши, разумеется! Она находила это вообще крутым! Но первый этаж? Без детей? Я бы тоже не согласилась.

Ингмар:

– Я бы предпочёл семью с детьми. Которой нужна квартира. И которая сможет ею дорожить. Лучше всего какая-нибудь нормальная, беспроблемная…

Вера:

– Яна вот постоянно ищет частное жильё для беженцев.

Фридерике:

– Беспроблемная?

Вера:

– Которой нужна квартира и которая сможет ею дорожить.

Кристиан:

– Как бы тебе не разочароваться. У некоторых очень высокие претензии. Попасть сюда могут только люди с деньгами. У них и соответствующие представления. В точности такие, как у кузины из «Справедливой торговли».

Эллен:

– Её зовут Бритта, ты это прекрасно знаешь. И ты бы сам не согласился жить на первом этаже.

Кристиан:

– Да я ничего и не говорю. Я нахожу эти претензии оправданными.

Ингмар:

– Теперь это звучит так, будто эта квартира – последняя дыра, а беженцы беженцам рознь. Кто достаточно долго пожил с семьёй в общежитии…

Франк:

– Надо быть осторожными, я бы сказал. Они могут всё разрушить. У друга моего отца в Штутгарте многоквартирный блок, все квартиры специально отремонтировали, через полтора месяца можно было начинать всё сначала. Они там готовили еду на полу, туалет не чистили…

Вера:

– Это были беспризорные подростки. Мальчишки.

Фридерике:

– Но самые нуждающиеся.

Франк:

– И ты готова потом о них заботиться?

Фридерике:

– Нет уж, с чего бы, у них есть кураторы в администрации и ещё какие-то почётные покровители.

Кристиан:

– И арендная плата из администрации всегда поступает точно.

Ингмар:

– Для меня дело вовсе не в арендной плате.

Эллен:

– Что, правда? Такая банда мачо внизу? Наши дочери тоже не маленькие девочки уже…

Никто из них ничего подобного не выразил вслух. И более того: даже и не подумал так. И кроме того: если бы даже и подумал! Как-то же надо, наконец, прийти к решению.

Январь 2014 года, в бытовом помещении дома.

Каждый житель К-23 получает три наклейки, то есть: три голоса. Их можно отдать все за одного кандидата или раздельно за разных кандидатов.

Немного ещё поспорили, надо ли давать право голоса детям и если да, то с какого возраста и, наверное, только один голос? Кристиан одержал верх с тем аргументом, что человеку необходима толика жизненного опыта, чтобы принимать столь важные решения.

Франк принёс с работы флипчарт – офисный мольберт.

Фридерике своим красивым почерком записывает альтернативы, потом пришпиливает их.

– Стоп, стоп, стоп! – кричит Ингмар. – Пожалуйста, обдумайте несколько критериев.

Какие они?

Фридерике переворачивает бумагу с альтернативами, записывает:

– нуждаемость

– симпатия

– опасность для кооператива

– польза для кооператива

– опасность в стране происхождения

– культура (→ мачо, музыкальность, языковой барьер, религия)

– арендная плата

– подходит ли нам

– кругозор

По требованию многих записывает список на отдельном листе и вывешивает на флипчарт.

Все стараются запомнить критерии. Тогда Фридерике снова вешает поверх всего предыдущую бумагу и примагничивает её.

Ингмар:

– Никого не касается то, что мы делаем. Если вы хотите знать моё мнение, Рези давно это запланировала: она могла бы въехать, но не захотела, чтобы потом посмотреть, что мы будем делать со свободной квартирой. Чтобы спровоцировать именно эту сцену, потом записать её и сделать из неё отдельную главу.

Фридерике:

– Точно так же, как и со статьёй. Она всегда ненавидела наш дом.

Вера:

– А я её любила. Я и сейчас её люблю.

«Дорогая Вера, вот теперь ты перестанешь, наконец, меня любить.

Хотя мы и знаем друг друга с трёх лет и вместе чего только не пережили, и ты знаешь и понимаешь меня поэтому в такой мере, как никто другой на свете, но ты вовсе не обязана меня поэтому любить. Никто не обязан.

Твоё внутреннее принадлежит тебе, а заповедь любви вообще самая большая глупость, какая только есть в Библии, и хорошая причина отделиться от Церкви. А также причина отвергнуть ролевой образ девочки/женщины/ матери, состоящий, не знаю, процентов на 78 из дара любви?

Давай наплюём на это, давай ненавидеть друг друга, вот тогда мы и поймём, быть может, любим ли мы друг друга, когда, почему и за что.

Сердечно, твоя Рези».

Это письмо я могла бы отослать, но лучше подожду до завтра, а перед тем ещё раз перечитаю. Всегда лучше переспать ночь с такого рода посланиями, потому-то бумажные письма всегда лучше, чем имейлы; книги лучше, чем письма, а тот свет лучше, чем магазин «Эдека» на углу.

Я кручусь возле Свена весь вечер, всё вокруг да около, будто стыдясь, и ясно, мне было за что стыдиться, в конце концов, именно я виновата в нашей неудержимо надвигающейся бездомности. Однако я знаю, что Свен так не думает, и уж в этом я – в виде исключения – уверена. Я мнусь как раз потому, что он не считает меня виноватой, а я не могу говорить ни о чём другом, кроме этой предполагаемой вины. А в этом я тоже уверена: Свен не захочет говорить о том, во что он не верит. У него никогда не бывает охоты обдумывать мысли других, разве что – самое большее – мои иногда, если я его об этом напрямую попрошу. Но тогда они должны быть гарантированно моими, а не тем, что думают, по моему мнению, другие, а такую гарантию я ему сейчас не могу дать, да и почти никогда не могу дать, если как следует подумать. Так что я помалкиваю. И остаюсь одна. Посреди мыслей других.

Я беру телефон и нажимаю на номер Ульфа.

– Алло. Это Рези.

– Хай, – говорит он. И молчит.

Я его знаю, его молчание красноречиво. Он знает о разрыве договора аренды, и он знает, что мой звонок – это призыв его к ответу.

– Итак? – говорю я.

Он вздыхает.

– Послушай, – говорит он затем, – я сделал всё, что мог, и я должен сказать, что это мало чего дало.

– Значит, это мера наказания?

– Ну, если тебе так угодно.

– Это значит, все об этом знают?

Он молчит – значит, да.

– И это нормально?

Он вздыхает:

– Это Франку решать. Он арендатор квартиры.

– Могу ли я теперь сказать, что я жертва, или всё ещё нет?

– Что?

– Ты же сам сказал, что я не должна изображать из себя жертву.

– Послушай, я не хочу говорить об этом по телефону. Мы можем договориться и встретиться, но вот так вот – это похоже на внезапную атаку. Мне очень жаль.

– Чего тебе жаль на этот раз?

– Что так получилось. Это никому не нравится. Всем приходится думать, как теперь с этим жить.

– Ах вон что.

– И тем не менее, есть разница: ты действуешь, Франк же лишь реагирует.

– Это точно?

– Да. По крайней мере, на мой взгляд это так.

Гомадинген, сентябрь 1955 года.

Отец встречает Марианну в гостиной, из окна которой он только что видел, как Бригитта перебегала через дорогу и чуть не попала под машину. Отец хватает Марианну и замахивается на неё плечиками, а Марианна кричит:

– Не надо, это не я! Это она бежала через дорогу, не глядя по сторонам!

И отец орёт:

– Вот именно, она ещё маленькая, и ты должна была за ней смотреть!

Марианна отвечает:

– Но я не хочу за ней смотреть, я хочу играть и делать что хочу!

А отец орёт:

– Хочу здесь я! А чего хочешь ты, никому не интересно.

И он побил Марианну, чтобы она это запомнила.

Марианна запомнила и с тех пор вообще терпеть не могла Бригитту. Тридцать лет спустя она оправдывала своего отца тем, что он якобы сильно-сильно испугался; тридцать лет спустя у неё самой уже были дети, за которых она постоянно боялась, и хотя – или потому что – она теперь повзрослела, у неё всё ещё было чувство, что она несёт слишком большую ответственность и никогда не может делать то, что хочет. И возможно, с её отцом было точно так же, хотя он и пытался временно переложить ответственность за Бригитту на Марианну, чтобы спокойно вздремнуть после обеда, но из этого ничего не вышло, только отвернёшься – и ребёнок уже пропал, и это сказывается на других, потому что ты не научил их брать ответственность на себя.

В 1955 году было совершенно нормальным делом возлагать на восьмилетнего ребёнка ответственность за пятилетнего. Восьмилетняя знает, что машины на дороге опасны и что нельзя просто так перебегать через улицу. А пятилетняя этого ещё не знает и потому бежит, не оглядевшись. Всё говорит против Марианны: если уж отказываться от ответственности, то она должна была сделать это с самого начала: «Нет, папа, я, к сожалению, не могу следить за Бригиттой, я хочу играть одна». А приходить с этим потом не годится. Марианна виновата, а кто скажет, что Бригитта – дитя отца, а не Марианны, может с таким же успехом сказать, что Марианна тоже дитя своего отца и за одно это уже в долгу перед ним. Мысль, отнюдь не чуждая и отцу, и поэтому единственный вопрос, который остаётся в силе: могла ли Марианна наперёд отказаться от этой ответственности, и если могла, то как? Если хотите знать моё мнение, не могла бы, у неё не было бы шанса, а было бы сплошное поражение: неудача быть девочкой, неудача быть старшей, неудача жить в 1955 году в семье без денег и без прислуги. А постоянно накручивать себя виной и неудачей своего рождения – это нездорово; хорошо, что взрослая Марианна отошла от этого и впоследствии поняла и простила своего отца, иначе бы она не рада была и своей жизни, вражда порождает ненависть, и кроме того Марианна хотела, чтобы стакан был наполовину полон, а она держала бы бутылку в руках, и именно этого хочу и я и потому изображаю из себя не жертву, а преступницу.

Для меня история только начинается, я вольна решать, лист ещё чистый, когда я беру его в руки или вывожу на слабом от старости ноутбуке. Я без проблем могла бы написать на нём и что-то другое.

Пошли-ка вы все, жалкие ублюдки.