Тем вечером мы с мамой сидели на кухне и ужинали. Задумчиво тыкая вилкой в кусочек курицы, она смотрела на меня.

– Но ведь твой учитель сказал, та записка улетела? Так что я не понимаю… А это… Ты уверен? – Она взяла лежащий перед ней листок.

В отличие от предыдущей записки, эту она прочесть захотела. Может, потому, что не поверила своим ушам.

– Да. – Я не поднимал глаз, сосредоточившись на картошке. – Тычок, э. Карл её нашёл. Она… она лежала под кустом. Её туда отнесло ветром. Сегодня утром он отдал её мне.

– Надо же. – Мама уставилась в окно, пережёвывая курицу. – Удивительно, как это она вдруг обнаружилась.

Она бросила на бумажку ещё один взгляд и перевернула её. На обороте стояла цифра 9. Я прочёл написанное с другой стороны:

«Пойди в приют для бездомных животных и выбери себе собаку».

* * *

Назавтра после школы мы уже были в приюте. Тамошний сотрудник внимательно рассматривал нас. Его взгляд задержался на порезе и жёлто-зелёных кровоподтёках у меня на лице. Наверное, он пытался понять, не мама ли меня так отделала и можно ли доверить нам собаку.

– И какую собаку вы ищете? Большую? Маленькую? У собаки будет, где порезвиться, или вам нужен пёс-домосед?

– У нас просторный сад, а рядом луг, где пасутся лошади.

Мама заправила локон за ухо. Утром она побывала у парикмахера и закрасила седину. Теперь её волосы стали золотисто-каштановыми, как осенние листья на солнце, и она заметно помолодела. Вечером мы ждали на ужин Джека, и я подозревал, что между его приходом и цветом маминых волос была связь.

– А почему вы хотите взять одну из наших собак?

Сотрудник достал ручку и какой-то бланк. На нем был ношеный свитер, джинсы и резиновые сапоги. И от него немного несло псиной. Да и вообще, здесь воняло. Смесью аммония, мокрой шерсти и мочи.

– Потому… Да нам просто понравилась эта идея, да, Пелле? Мы… мы с радостью подарим какой-нибудь собаке новый дом.

К счастью, о записках она не упомянула. И честно говоря, в папиной девятой записке, скорее всего, было нечто совсем другое, но что – я уже никогда не узнаю. Написать новую придумала Эва.

– Ты ведь уже очень давно хочешь собаку, – сказала она вчера по пути в школу. – А папа попросил тебя выполнить всё, о чём говорится в записках. Так что, если ты сейчас напишешь, что должен взять собаку, твоей маме придётся согласиться, верно?

План показался мне гениальным. Записку написала Эва. Мы немного смяли её, будто она какое-то время пролежала у Тычка в кармане. Эва даже слегка забрызгала ее грязью, чтобы было похоже, что она валялась под кустом.

Единственная проблема заключалась в том, что я ещё не прочёл записку № 8. А папа специально отметил, что его послания нужно разворачивать по порядку. Но как только Эвина записка была готова, я не выдержал и показал её маме. Оставалось надеяться, что восьмая записка не связана с девятой, как было с номерами шесть и семь.

– Вам нужна сторожевая собака? Важно ли, чтобы она хорошо уживалась с другими животными? Чтобы могла долго оставаться одна?

– Пожалуй, было бы хорошо, если бы она сторожила дом, – ответила мама. – И ладила с лошадьми – те пасутся прямо у нас за домом. И да, она должна быть в состоянии какое-то время оставаться одна. С собой в операционную я её брать не могу.

Сотрудник всё записал. Кисти его рук были покрыты царапинами, которые, как тропинки, взбирались дальше, к локтям. Наверное, их оставили звери, которых здесь приютили.

– Хорошо. – Он почесал руку. – Думаю, у нас найдутся две-три собаки, отвечающие вашим пожеланиям. Если одна из них вам понравится, устроим пробы. Вы сможете взять ее на неделю, а потом я приду проверить, как идут дела.

– Вот как… – удивилась мама, но кивнула. – Хорошо. Сотрудник взял ключ и повёл нас к вольерам.

Первым он показал нам питбуля.

– Это Софи. Она очень ласковая, но и сторожить умеет. Её нашли у одной старушки, которая уже три дня как умерла, так что Софи теперь немного нервничает.

Собака залаяла. Я посмотрел на её странные косоватые глаза и представил себе, как она сидела рядом с мёртвым телом.

– Нет, мам, не эту, – шепнул я.

Мы пошли дальше, к следующей собаке, которую сотрудник приюта хотел нам показать. Собаки в клетках угрожающе рычали, две были на цепи. Сотрудник рассказывал маме, сколько у них животных. Они оба шли впереди меня. Вдруг я услышал, как кто-то тихонько скулит, и остановился. Пёс лежал в углу на полотенце. Шерсть у него была коричневая, но всё тело покрывали проплешины, в которых виднелась розовая с коричневыми пятнами кожа. Взгляд у пса был бесконечно грустный, он слабо подвывал, положив голову на пол.

– Эй, малыш!

Мама с работником исчезли за углом, а я опустился на корточки у клетки. Пёс поднял голову и медленно подошёл ко мне. Сел, прислонившись к решётке. Я погладил жёсткую шерсть с проплешинами, на удивление мягкую и тёплую. Пёс повернул ко мне морду и посмотрел таким глубоко печальным взглядом, будто готов был заплакать.

– Эта?! Ты серьёзно?! – Десять минут спустя мама стояла со мной у вольера и с сомнением разглядывала собаку. – Ну, Пелле, не знаю… Ты только погляди на неё! Можно найти кого-нибудь получше. – Она обернулась к сотруднику. В душном помещении ужасно воняло собачьим дерьмом. – По-моему, она больна. Что с ней?

– Это кобель, его зовут Аран. Его нашли в очень запущенном состоянии у одного старика, который не мог заботиться ни о нем, ни о себе. Хозяина отправили в дом престарелых, куда животных не берут. Арана привезли сюда несколько недель назад. Он был сильно истощён и покрыт лишаем. Но лишай мы вылечили. Шерсть снова отрастёт. Он не породистый, и о его характере нам известно только то, что он довольно грустный. Аран заслуживает новых, любящих хозяев, правда, пёсик?

– Думаю, мы всё-таки поищем…

– Я хочу его. Мам, пожалуйста!

Я повернулся к ней. Чем мне приглянулся этот грустный пёс, я и сам точно не знал, но мне казалось, что мы подходим друг другу. Я выложил последний козырь:

– Папа бы тоже его выбрал, я уверен!

Мама вздохнула и засунула руки в карманы своей красной куртки.

– Сначала пробы, так? Если нам не понравится или если пёс не повеселеет, мы сможем его вернуть? Не очень-то хочется иметь депрессивного питомца.

Сотрудник приюта закивал.

Через полчаса мы вышли на улицу – мама, Аран и я. Мы купили поводок, мама несла сумку с собачьим кормом и миской. Аран покорно трусил за нами.

По дороге на остановку мама внимательно взглянула на меня.

– Пелле?

Я на миг положил руку на голову пса. Как же здорово Эва всё устроила, подумал я. Может, наплести маме, что пропали и другие записки, и придумать, чего ещё мне бы хотелось получить или сделать? Новый велик. Пианино – ведь от старого мы избавились. Какую-нибудь поездку.

– Та записка. Номер девять. – Дойдя до остановки, мама села на скамейку. – Я ведь понимаю, что она ненастоящая.

Она смотрела на меня не мигая. Выглядела она иначе, не так, как в последние месяцы. Может, из-за того, что покрасила волосы. Но ещё и из-за блеска в глазах. Как будто кто-то смахнул с мамы пыль.

– О-о-откуда т-т-ты знаешь? Т-т-о есть, это т-т-та самая з-з-записка!

Мама улыбнулась и отвела взгляд.

– Нет, не та. У папы совсем другой почерк. И цифру девять он писал иначе.

Я вспыхнул и пристыженно опустил глаза. Вдалеке появился автобус. Аран сидел рядом, прислонившись к моей ноге, и я чувствовал его тепло через штанину.

– Арана т-т-теперь п-придётся вернуть?

Мама стала рыться в сумке в поисках проездного.

– Нет. Только если ему у нас не понравится. Завести собаку, пожалуй, хорошая идея. Иначе я бы ещё вчера сказала, что не верю тебе. Я сразу поняла, что это не почерк Ричарда. И, Пелле, пожалуйста, не ври мне больше. К примеру, я бы очень хотела знать, что у тебя в шкафу делает синее платье. Тебе есть, что мне рассказать?

Мама встала и посмотрела на меня. Автобус затормозил, двери со вздохом открылись. Мама отвернулась и зашла внутрь. Чувствуя себя очень маленьким, я вместе с Араном последовал за ней.

– Это платье Лотты, – тихо сказал я, усевшись рядом с ней.

Фактически я не соврал. Не совсем соврал.

Аран улёгся у меня под сиденьем, как будто делал так всю жизнь. За окном мелькал город. Повсюду у светофоров стояли машины, велосипедисты ловко лавировали между ними. Прохожие торопились к станциям метро и вокзалу.

Мама молчала. Просто смотрела в окно.

– Оно к-к-краденое, – пробормотал я и рассказал о папиной записке, о деньгах, о том, как с нами обращалась продавщица, а Лотта внезапно бросилась бежать с платьем в руках. – И я ничего лучше не придумал, как спрятать его у себя в шкафу, – закончил я свой рассказ.

Всё это время мама молча смотрела в окно, не знаю даже, слышала ли она меня. Может, я только вообразил, что признался ей? Городская суета постепенно уступала место покою пригородов. Вдалеке по одну сторону высились холмы, по другую – крутые прибрежные утёсы.

– Надеюсь, Джек любит утку, – наконец произнесла мама. – Хочу утку запечь.

Чуть позже автобус остановился на нашей остановке, и мама поднялась.

– Пойдём, нам надо поторопиться. Джек вот-вот придёт, – сказала она. – И, Пелле, платье ты вернёшь.

* * *

Джек явился в нарядной рубашке и с букетом цветов для мамы. Он стоял на кухне и возился с бутылкой вина – ввинчивал штопор в пробку, а я смотрел, как напрягаются его мышцы. Мама занималась уткой. В кухне пахло корицей и гвоздикой. Мама надела красивое платье, и в глубине души я чувствовал себя здесь лишним. Аран лежал в углу и спокойно рассматривал нас всех по очереди. Джек сперва удивился, увидев пса, но они сразу же подружились. Джек погладил его своей большой шершавой ладонью, и тот завилял хвостом.

– Это пробы, – объяснила мама. – Хотя вряд ли Арана у нас заберут. Похоже, здесь он чувствует себя в безопасности.

– Он ест насекомых, – влез я.

Зачем я это сказал? Ведь я был рад Джеку и тому, что мама начала отпускать свою печаль. Но в то же время мне не хотелось, чтобы причиной тому был Джек.

Джек посмотрел на меня и улыбнулся.

– Кстати, о насекомых. – Он засунул руку в карман пиджака, который накинул на спинку стула, и вынул что-то небольшое, завёрнутое в газетную бумагу. – Прошу.

Я взял свёрток и развернул его. Мама с улыбкой подняла глаза от утки.

У меня на ладони лежал золотистый полупрозрачный камень с заключёнными внутри муравьями.

– Ого!

Я принялся восхищённо его разглядывать. Он был тёплого жёлтого цвета. Внутри застыли во времени три муравья.

– Это ископаемый янтарь, – сказал Джек. В его голосе слышалась гордость, будто он сам его сделал. – Муравьи, скорее всего, сидят в нем со времён Римской империи. У меня таких несколько штук. Подумал, тебе понравится. Знаешь, как муравьи туда попали? – Не дожидаясь ответа, он начал рассказывать. – Янтарь вроде смолы, сочится из деревьев, и капли падают на насекомых. А те окаменевают внутри и утрачивают свой цвет, видишь?

Я рассматривал муравьёв. Они были черными.

– Это черные муравьи. Были черными и остались.

– Верно. Но они могли быть и красными. Попав в янтарь и окаменев, насекомые чернеют. Так или иначе, это очень старый камень. Только представь, эти муравьи могли ползать где-нибудь у Колизея, когда на них упала капля янтаря. Или на Римском форуме среди гладиаторов и весталок.

– Где-где? – Мама обернулась.

– На Римском форуме. Надо тебе как-нибудь там побывать. Там чудесно, история оживает на глазах. В центре Древнего Рима чего только не происходило. А весталки – это такие жрицы, которые там жили. Я этот камень в Риме купил. – Джек улыбнулся.

– Какой потрясающий подарок! – Мама улыбнулась ему в ответ. – Правда, Пелле?

Я кивнул, изучая муравьёв. «Интересно, какие из всех животных, окаменевших в янтаре, самые большие?» – подумал я вдруг и тут же вспомнил ответ.

– Динозавры, – пробормотал я.

– Что-что? – переспросил Джек, наливая им с мамой вино.

– Динозавры. Это самые большие ископаемые, найденные в таком вот камне.

– Пелле, что ты несёшь? – Мама засмеялась и поставила на стол кастрюлю. – Таких огромных камней не бывает!

– Ничего я не несу. Это правда!

– Пелле иногда любит преувеличивать, – объяснила мама Джеку, будто в шутку.

– Неправда!

И почему она мне не верит? Аран поднял голову со дна корзинки. Ему явно не нравилось, когда повышают голос. Он прижал уши к голове.

– Ты сама вечно преувеличиваешь! – сердито выкрикнул я. – Ты преувеличиваешь то, как грустишь по папе!

Слова слетели с языка прежде, чем я успел подумать. Наступило гробовое молчание. Джек смотрел то на меня, то на маму. Мама не шелохнулась, только сглотнула.

– Прости… – пробормотал я, пряча глаза.

Мама кашлянула и тихо сказала:

– Хотела бы я, чтобы моя грусть осталась в таком вот янтаре, Пелле. И утратила бы весь цвет.

Она на пару миллиметров подвинула вилку и снова умолкла. Я чувствовал себя отвратительно. Ну зачем я всё испортил?!

– Но ты объясни, – подал голос Джек, – откуда ты это знаешь? Про динозавров. Мне любопытно.

Я с благодарностью посмотрел на него. Он отодвинул для мамы стул и придвинул его обратно, когда она села. Мама сжала губы. Я видел, что ей очень хочется что-то сказать, но она сдерживается.

– Где-то читал. – Я тоже сел, избегая маминого взгляда. – Учёные нашли янтарь, в который попались комары. И вычислили, что произошло это в эру динозавров. В их хоботках нашли следы крови, и учёные решили, что кровь принадлежала динозаврам.

Джек слушал меня с интересом, и, подбадриваемый его участием, я продолжал.

– Учёные предположили, что, если выделить из этой крови ДНК, можно вырастить новых динозавров. Но, к сожалению, им это не удалось: технологии пока на такое не способны. Однако в будущем должно получиться. Вот и выходит, что самое большое животное, застывшее в янтаре, – это динозавр.

– И комар носа не подточит! – с улыбкой воскликнул Джек. – Некоторые делают из мухи слона. А ты – из комара динозавра. Здорово! И как энтомолог я знаю, что это вполне возможно. В комарах можно найти кровь их последней жертвы. Лисбет, как вкусно пахнет! Что это? Утка?

Мама наконец засмеялась и коснулась моего плеча.

– Хорошая история, Пелле. Прости, что не поверила тебе. Положишь нам всем пюре? А ты, Джек, разделаешь утку?

– С удовольствием. Аромат потрясающий. Пелле, на выходных я закончу домик. Проморю древесину, чтобы не гнила под дождём. И скамейку сколочу, как обещал. Повесим внутри лампочку на солнечной батарее, чтобы внутри и после заката было светло.

Вечер удался на славу. Такой бы в янтаре сохранить!

* * *

Проснувшись утром, я взял с прикроватной тумбочки камень и хорошенько рассмотрел его. Он и вправду был очень красивым. Хотел бы я побывать в Риме и побродить среди храмов и развалин! В голову пришли слова Джека про кровь в комарах, и вдруг я подумал: а что, если где-нибудь летает комар с папиной кровью? Вот только комары живут не дольше шести месяцев, так что это уже невозможно. Кстати, комарихи используют выпитую кровь, когда откладывают яйца. Но яйца превращаются в личинок, а те – в комаров. Так что вообще-то вполне возможно, что где-то на свете летает папин наследник или что-то вроде того.

Я оделся, умылся, почистил зубы и спустился вниз.

И с изумлением уставился на ботинки Джека под лестницей. Мама ещё не проснулась. Я оглянулся, словно ожидая увидеть за собой Джека. Не пошёл же он домой в носках! А это означало только одно: он провёл ночь здесь.

Мало ему было занять голубой стул, он ещё и ночевать остался! И каким бы приятным ни был вчерашний вечер, этого я не хотел. Другой мужчина в доме нам с мамой был не нужен.

Я пошёл на кухню. При виде меня Аран радостно завилял хвостом со своей подстилки. Погруженный в мысли, я насыпал ему в миску немного собачьего корма и поменял воду. В раковине ещё стояли бокалы, из которых мама с Джеком пили вино. Я открыл верхний шкафчик и оглядел содержимое. Заметив бутылку сиропа для блинов, вынул её.

Вернувшись, я подождал, пока Аран доест, и открыл заднюю дверь. Он радостно выбежал в сад и принялся резвиться там, как жеребёнок. Наверное, бывший хозяин не выпускал его на улицу. Прислонившись к косяку, я смотрел на мою собаку. Моя собака! Звучало здорово.

– Доброе утро!

Я рывком обернулся. В кухню вошёл Джек. Из-за его спины выглядывала мама. Увидев меня, она покраснела.

– О, доброе утро, сынок. Джек… э… остался ночевать.

Я молча смотрел на них: один в один дети, которых застукали за чем-то запретным. Я чувствовал себя лишним. Полупустая бутылка сиропа снова стояла на своём месте в шкафчике.

Не говоря ни слова, я пошёл к себе за вещами. Достал из шкафа синее платье, засунул его в пакет и положил в рюкзак.

Через несколько минут, когда я спустился в кухню, Джек уже стоял в ботинках.

Он ничего не сказал, только на миг задержал на мне взгляд, принимая из маминых рук кружку кофе. Она рассказывала ему о том, что сегодня собиралась делать на работе. Они вместе посмеялись над какой-то шуткой. Мне стало ужасно стыдно. Зачем я это сделал? Что, если он всё-таки расскажет?

Но Джек так ничего и не сказал. Стоял, прислонившись к раковине, и спокойно попивал кофе. Будто никуда не торопился. Время от времени его взгляд останавливался на мне. В нем сквозили, скорее, вопрос и любопытство, чем гнев.

Допив кофе, он поставил кружку в раковину.

– Ну что, пойду. А не то ещё прилипну как банный лист.

Мама ничего не заметила, но я вспыхнул и отвёл взгляд.

– Спасибо тебе за помощь, Джек. С домиком и с точильщиком. Мы очень это ценим, правда, Пелле? – сказала мама.

– Да, – пробормотал я.

– Рад стараться, – ответил Джек. – Приятно сменить обстановку, а не сидеть дома, изучая сверчков. Что ж, я пошёл. Пора магазин открывать, а я ещё хотел заскочить домой. Переобуться.

– Мне тоже надо торопиться. – Мама бросила взгляд на телефон. – Пел, проводишь Джека? – Она подошла к нему и чмокнула в щеку. – До скорого. Пойду соберу сумку на сегодня.

Чувствуя себя полным идиотом, я молча проводил Джека до двери.

Джек положил ладонь на дверную ручку и обернулся.

– Не знаю, зачем ты это сделал, – тихо произнёс он. – Очень жаль.

В его словах не было злости, но лучше бы была. Скорее, в них слышалось разочарование. Под его взглядом я будто бы уменьшился на несколько сантиметров.

– Я… Прости… Не надо было наливать тебе в ботинки сироп.

– Да уж. Их уже не отчистить. Видимо, придётся выбросить. Надеюсь, что. Понимаешь, твоя мама заслуживает новых друзей. Надеюсь, ты не станешь всех вот так отпугивать. И, чтоб ты знал: я спал в гостевой комнате. Неправильно было бы садиться за руль, выпив столько вина.

Он спокойно смотрел на меня, и я съёжился ещё больше.

– Прости, – прошептал я. – Я не хочу тебя отпугивать. Думаю, что не хочу.

– А я и не дам себя так просто отпугнуть, – ответил Джек. – Твоя мама слишком особенная. И ты тоже. До свидания, Пелле.

Он пошёл к машине. Я проводил его виноватым взглядом. И всё же мне не хотелось, чтобы он у нас ночевал. Даже в гостевой.

Вернувшись на кухню, я спросил у мамы:

– Вы теперь вместе?

– Нет, я… мы… – Она пожала плечами. – Мы вчера засиделись допоздна, и Джеку не стоило потом садиться за руль. Вот и всё. Кстати, нам нужно кое-что обсудить. Эти точильщики. Джек хочет расправиться с ними как можно скорее. Так что через три недели, на выходных, мы будем ночевать у него. Он закажет всё, что нужно, и мы переедем к нему. А он придёт сюда бороться с жуками. Раньше, чем через три недели, не получится, да я и не против. А иначе нам надо будет ночевать где-нибудь в гостинице и.

– Да, давай в гостинице! – Я надел куртку. – Как будто мы на каникулах! Мы вдвоём! Мы уже так давно никуда не ездили!

Мама явно этого не ожидала и растерянно поглядела на меня.

Тут в кухню вбежал Аран. В собачьих глазах светилось нечто вроде радости, будто он улыбался.

– Собак в гостиницы не пускают, – сказала мама и погладила Арана по голове. Потом подошла ко мне и взяла моё лицо в руки. – Сынок, Джек не займёт папиного места. На это никто не способен. И мы не переезжаем к нему жить. Мы просто переночуем там. И мы с тобой будем спать в одной комнате. Я понимаю, как тебе трудно. Вчера мы с Джеком слегка перебрали. Вести машину ему было бы опасно. Он спал в гостевой комнате на диване. Если не веришь, пойди посмотри.

– Я боюсь, ты забудешь папу. – Слова сорвались с языка, я не смог их удержать.

Мама удивлённо посмотрела на меня.

– Папу я никогда не забуду. Никогда. Он же мой муж. Твой отец. Он был частью моей жизни больше семнадцати лет, как же я могу его забыть?

Я пожал плечами.

– Иногда я этого боюсь. Это было бы ужасно.

– Но этого не произойдёт. Воспоминания о людях, ушедших из твоей жизни, – они как перекати-поле.

– Перекати-поле?

– Да. Такое растение: отсохнет от корня и катается по степи, цепляясь за всё, что попадается на пути. Так и воспоминания. Они ко всему прилипают. К запаху, к звуку. Ко вкусу. Когда я смотрю на тебя, то вижу папу. Когда слышу некоторые песни, вспоминаю о нем.

– Я вспоминаю о нем, когда ем лазанью, – признался я.

Мама засмеялась.

– Об этом я и говорю. Он обожал лазанью. Видишь: перекати-поле.

Я брёл в школу, погрузившись в мысли. Как относиться к тому, что Джек у нас переночевал, я не знал. И к тому, что мы проведём у него выходные, тоже.

Хорошо хоть, он не спал в маминой кровати, на папиной стороне. От одной мысли об этом делалось больно.

Мокрицы. На самом деле они ракообразные. Как омары и креветки. Но мокриц мы не едим, а омаров с креветками – с удовольствием.

Интересно, пахнет ли ещё папина подушка папой?

Факты! Мокрицы иногда заползают в муравейники и поселяются там. Если муравьи пытаются их прогнать, мокрицы стреляют в них чем-то вроде клея, от которого муравьиные челюсти слипаются.

Немного успокоившись, я пошёл дальше.

Менейр Хендерсон хлопнул в ладоши.

– Хорошо, а теперь тишина! Соня, положи телефон в сумку. Финн, повернись ко мне. Сегодня мы как следует возьмёмся за «Одиссею». Прочтём весь текст вслух. Если что-то окажется непонятным, обсудим. Персонажей мы распределили, так что будем читать по ролям. Играть, как на сцене, пока не нужно. Вот послушайте. – Учитель прокашлялся и заглянул в книгу у себя в руках. – «Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который…»

– Кто такая Муза? – перебил Петер. Он сидел, развалившись на стуле.

– Муза – это не имя. Это источник вдохновения.

– Как Майкл Джордан для меня?

Учитель на минуту задумался.

– Вообще-то музы – это богини, дочери Зевса. Их было девять. У великих художников, писателей, модельеров, тоже часто бывает муза. Та, кто вдохновляет их на творчество.

Я покосился на Эву. Она бросила взгляд в мою сторону и слегка улыбнулась. Но почему-то, глядя на неё, я представил себе Лотту.

Муза. Красивое слово.