Вечером, готовясь ко сну, я вспомнил, что ещё не прочёл записку № 8. Я вытащил коробку из-под кровати и открыл её. Записок оставалось не так много. Я взял в руки плотный конверт. На нем значился номер 16 и было ещё что-то подписано карандашом, очень мелким почерком. «Это письмо на потом, когда прочтёшь всё остальное». Я ощупал конверт. Внутри явно было несколько листочков. Положив письмо на тумбочку у кровати и найдя записку № 8, я осторожно развернул её.

Ещё одна ссылка. Я закусил щеку. Может, папа завёл для меня целый канал на YouTube, целый видеоблог с уроками, которые я могу смотреть всю жизнь? Как завязывать галстук. Как разжечь барбекю. Как заполучить подружку. Как пользоваться циркулярной пилой.

Над ссылкой было написано ещё что-то. «Арабеска № 1». Я сглотнул.

Взяв ноутбук, я набрал ссылку в адресной строке. Предварительно уменьшил громкость до минимума, чтобы мама снова не испугалась, услышав папин голос, и нажал на «плэй». Видео началось.

Папы на экране не оказалось. Только две руки, чужие. Точнее, две руки, и голубые огоньки, подсвечивающие клавиатуру. Пьесу я узнал с первых же нот и закрыл глаза. Музыка словно перенесла меня на полтора года назад: за опущенными веками перед моим внутренним взором всплывала каждая деталь.

Он сидит за пианино, его тело напряжено – за инструментом он всегда предельно сосредоточен. Музыка наполняет комнату.

Я стою на пороге и тихонько смотрю на него. Сквозь высокое окно в комнату проникают солнечные лучи и падают прямо у него за спиной, так что я вижу, как тысячи пылинок танцуют под музыку. Я хочу остановить мгновение. Чтобы папа не переставал играть, никогда. И не решаюсь прервать его. Его спина выпрямлена, пальцы порхают по клавишам. То бьют по ним, то почти ласкают. Это прекрасная мелодия. Печальная, радостная – всё вместе. Папа покачивается в такт музыке, и я знаю, хотя и не вижу этого, что он закрыл глаза.

Доиграв последние ноты, он продолжает сидеть. Я всё стою на пороге. Склонив голову, папа смотрит на клавиши.

И вдруг я чихаю. Он резко оборачивается.

– Э, Пелле, сынок! Я и не знал, что ты тут.

Его голос звучит странно, и папа прокашливается. Он слегка пододвигается на банкетке и жестом приглашает меня сесть рядом. Я подхожу к нему и сажусь.

– Эта пьеса называется «Арабеска № 1», – говорит он и снова тихонько начинает играть.

– А что, есть ещё «Арабеска № 2»?

Папа улыбается. Я чувствую ногой его бедро, более костлявое, чем несколько месяцев назад.

– Да. Их две. Написал их Клод Дебюсси, для фортепиано. Арабеска – это изящная, воздушная пьеса.

– Весёлая?

– Нет, необязательно. Лёгкая. Как когда тебе приятно и хорошо внутри.

Его длинные пальцы касаются клавиш, будто поддразнивают их. Мягко и легко. Мы довольно долго сидим рядом, папа играет пьесу ещё раз. Я смотрю и слушаю. Может быть, так я смогу её повторить.

– Научишь меня? – Я кладу свои руки на клавиши рядом с его. – Сыграй ещё раз.

Пылинки серебристо искрятся в солнечном свете, и нет ничего приятней, чем сидеть вот так с папой, пока он играет. Он то и дело посматривает на меня, и его глаза блестят, словно в них прошёл дождь.

Доиграв, он не встаёт. Я смотрю на наши четыре руки на клавиатуре.

– Потом. Позанимаемся в другой раз, сынок. Я устал. Мне надо отдохнуть. – Папа улыбается и закрывает крышку пианино.

Но папа никогда больше не играл. Только тогда я этого не знал. Не знал я и того, что ощущение арабески ко мне не вернётся никогда, что вся лёгкость испарится.

Видео закончилось, я резко вынырнул из воспоминания и открыл глаза. В комнате было холодно, неуютно и одиноко. В горле застрял комок, и я сглотнул, чтобы избавиться от него.

– Арахибутирофобия, – прошептал я.

Это боязнь того, что арахисовое масло прилипнет к нёбу. Наверное, те, кто страдает этой фобией, должны по совету врача ложками глотать арахисовое масло, чтобы победить страх.

Я улыбнулся, и ком в горле исчез.

Я снова посмотрел на записку № 8. Видимо, папа хотел, чтобы я выучил эту пьесу. Он знал, что мне достаточно несколько раз увидеть и услышать исполнение, и я смогу его повторить. Но он не предусмотрел одну проблему.

У нас больше не было пианино.

* * *

На следующий день я рассказал Эве о том, что было в записке № 8. Мы стояли у велосипедной парковки. Тычка как корова языком слизнула. Эва объяснила, что он не хочет ко мне приближаться. Тычок меня боится – странное чувство.

– …так вот, я думаю, папа хотел, чтобы я её выучил. Им с мамой всегда нравилось, когда я играл. Вот только он не мог знать, что мама продаст пианино. А на другом инструменте эту пьесу не сыграешь.

– На центральном вокзале стоит пианино. На нем можно играть, пока ждёшь поезда или если просто проходишь мимо. Почему бы не позаниматься там? Или в музыкальном магазине. Притворишься, что хочешь выбрать инструмент. Ладно, я ещё раз загляну в школу, поищу Карла. Увидимся позже.

Я проводил её взглядом.

* * *

Вокзальное пианино стояло посреди зала, через который проходят все пассажиры. Я разглядывал его. Хватит ли у меня смелости? Стоять на сцене у всех на глазах – это не для меня. Но в школьном зале обычно сидят знакомые. Может, с незнакомой публикой всё иначе? Этим людям ничего обо мне не известно. Они не станут думать: «Это Пелле, ну, ты знаешь. Пелле без отца. Пелле, который избил Карла. И украл платье». Потому что здесь никто понятия не имеет, что меня зовут Пелле. Так что, может, у меня и хватит духу, как раз потому что вокруг чужие люди. Это не так страшно.

Я решил сперва хорошенько присмотреться к обстановке и прислонился к стене. Все вокруг куда-то спешили. Кто на работу, кто на учёбу. Мужчины и женщины шагали мимо с рюкзаками и сумками для ноутбуков. Мамы тянули за собой к поездам или к выходу маленьких детей. Под лестницей к перрону № 6 обнималась и целовалась влюблённая парочка. Разомкнув объятия, девушка заторопилась наверх и помахала возлюбленному.

Я перевёл взгляд на пианино. Вокруг и вправду толпилось очень много народу. Внезапно к инструменту подбежала маленькая девочка и принялась колотить по клавишам. Пианино давно не настраивали, сразу слышно. Но в остальном звучало оно неплохо. Папа девочки, смеясь, взял её за руку и повёл к выходу.

Тут на одной из скамеек я заметил старушку. На вид ей было лет восемьдесят. Её окружало несколько полных сумок, пластиковых, драных, из которых выпирали вещи. Сама старушка тоже выглядела чудно. Одета не слишком аккуратно, обувь поношенная. На ней было толстое пальто. К седым патлам, похоже, годами не прикасался парикмахер. Она устало смотрела на прохожих. Вдруг рядом остановилась проходящая мимо женщина и положила что-то ей в руку. Старушка подняла на неё глаза и благодарно улыбнулась. Женщина заторопилась дальше. Бездомная, внезапно дошло до меня. Носит все свои пожитки в этих сумках. Взглянув на деньги у себя в руке, старушка с трудом поднялась. Собрав сумки, она поплелась в булочную на другом конце зала.

Я сделал глубокий вдох. Очень глубокий.

Потом подошёл к пианино и сел на табуретку. Прохожие скользили по мне мимолётными взглядами, но не останавливались, стремясь успеть на поезда и автобусы.

– …нет, я же говорю! На завтрашнем совещании… – сердито басил в телефон удаляющийся мужчина.

В зале было шумно, то и дело звучали объявления о прибытии поездов.

Я вынул из кармана куртки телефон и кликнул на ссылку. Арабеска заиграла в наушниках. Никто на меня по-настоящему не обращал внимания. Я прослушал ещё раз.

Пьеса написана в ми-мажоре. Я положил руки на клавиши и тихонько нажал. Снова сидеть за инструментом было ужасно приятно. И в то же время жутко. Столько людей вокруг!

– Не могу, – прошептал я и остановился.

– Ещё как можешь, сын! – прозвучал в голове папин голос, и у меня перехватило дыхание. – Конечно можешь. Ты можешь всё.

– Я боюсь, – тихо сказал я. – Не знаю, получится ли без тебя.

– Не бойся, Пелле. Всё получится.

Я заиграл, и прохожие замедлили шаг. Музыка словно притормозила их. Люди останавливались и поворачивались в мою сторону. Будто им уже не нужно было торопиться на поезд или домой.

Я смотрел на свои пальцы, танцующие по клавиатуре. Лёгкость. И вдруг рядом с моими возникли ещё две руки. Я тут же узнал их. Папины руки. Я чувствовал, что он рядом, и зал вокруг словно растворился в воздухе. Мне казалось, моя нога снова касается папиного бедра.

– Этот кусочек помедленней, Пелле. Да, вот так. Адажио. Смотри.

Мои пальцы двигались так, будто его руки лежали на моих.

Мы сыграли пьесу ещё раз. Закончив, я не отрывал взгляда от его рук. Я бы хотел схватить их. И никогда не отпускать.

– Молодец, парень. У тебя получилось. Прекрасно.

– Спасибо, пап, – прошептал я.

– Продолжай заниматься, ладно?

– Да, – ответил я чуть громче.

Я знал, что, отведи я взгляд, папы рядом не окажется. И не отрываясь смотрел на его руки. Они медленно исчезали, пока на клавишах не остались только мои.

Я поднял голову и увидел, что вокруг стоят люди. Какой-то мужчина растроганно улыбался. Пожилые супруги кивнули мне и пошли дальше, взявшись за руки.

И вот все разошлись. Осталась только одна фигура. Та самая бездомная старушка, которую я видел раньше. Она улыбалась мне.

Как только тот магазин появился в поле зрения, коленки у меня задрожали. Идти от вокзала оказалось недалеко. А что, если, когда я скажу, что хочу отдать платье, продавщица всё-таки вызовет полицию? Грузить маму ещё и этим я не хотел. К тому же, я до сих пор не выполнил папину просьбу: купить маме платье (а не подарить краденое) и сводить её в настоящий ресторан. Это задание я провалил. И записка № 9 исчезла. Не очень-то успешно я справлялся с папиными поручениями.

Я вдохнул поглубже, подошёл к магазину и, толкнув дверь, переступил через порог. Магазин закрывался через пять минут, покупателей внутри не было.

Зазвенел колокольчик, и продавщица обернулась. Это была та же женщина, что и в прошлый раз. Вдруг запищала рамка противокражной системы. Продавщица смотрела на меня, не узнавая, но через мгновение прищурилась.

– Ты!

Я почувствовал, как к лицу прилил жар.

– Д-д-да… Я… х-х-хотел извиниться. И в-в-вернуть платье.

Я быстро достал синее платье и положил его на прилавок. Рамка продолжала пищать.

Продавщица нажала на кнопку под прилавком, и писк прекратился. В магазине воцарилась полная тишина. Женщина молча смотрела то на платье, то на меня. Мне же больше всего хотелось повернуться и убежать.

– Надо же. Такого со мной ещё не случалось, – сказала она.

Закусив губу, она взяла платье, развернула его и внимательно осмотрела. Её кудряшки сегодня вились не так туго. Да и вообще она не казалась такой уж грымзой. Вид у неё был, скорее, немного печальный. Чувство стыда захлестнуло меня новой волной.

– О-о-оно не н-н-ношеное. Я…

Она положила платье обратно на прилавок.

– Почему ты его вернул?

– П-п-потому что. Я не х-х-хотел, чтобы моя п-п-под-руга… не х-х-отел его красть. Я просто искал платье для м-м-мамы. П-п-о папиной п-п-просьбе.

– А что же твой папа сам не пришёл? – Она сняла очки, которые теперь повисли на тесёмке у неё на шее, и недоверчиво посмотрела на меня. Я подумал, что она немногим старше мамы.

– Он умер, так что с-с-сам п-п-прийти не мог.

Продавщица задумчиво взглянула на платье, провела пальцами по материи.

– Теперь я совсем ничего не понимаю. Твой папа умер, но попросил тебя купить платье? Он что, умер после того, как ты его украл? Выходит, это случилось на прошлой неделе.

– Нет. Он умер год назад.

И я рассказал ей всё. Про папину смерть, про коробку с записками. Про задания, которые я должен выполнить, и про Лотту. Продавщица слушала молча, не отрывая от меня глаз.

Закончив рассказ, я тоже умолк.

– Какая удивительная история! – наконец произнесла она вполголоса. – Чудесная! – Она выдвинула ящик и вынула телефон.

Неужели она всё-таки позвонит в полицию? «Слыхал про Пелле? Его приговорили к обязательным работам за кражу платья. Да, платья, представь себе! Синего. Понятия не имею, может, хотел сам его поносить? Странно, да». Но продавщица повернула телефон ко мне. На экране была фотография девочки на несколько лет старше меня.

– Это Лаура, – тихо произнесла продавщица. – И ей всегда будет девятнадцать. Пять лет назад её сбила машина. Несчастный случай. Водитель на секунду отвлёкся. Она умерла мгновенно. Тем утром мы с ней поругались. – Женщина остановилась и сглотнула, её глаза увлажнились. – Лаура торопилась и устроила беспорядок в ванной. Если у тебя есть старшая сестра, ты знаешь, о чём я. Девочки в этом возрасте захламляют ванную всем, чем только можно. Полотенца на полу, следы макияжа на раковине – я рассердилась… Это был наш последний разговор. Ссора.

Она взглянула на платье, и на синюю ткань упала слеза.

– Мне не хватает её каждый день. Хотела бы я получить от неё такую коробку, полную записок, чтобы подольше побыть с ней рядом. Но это возможно, только если знаешь о своей смерти заранее. – Она взяла плечики и повесила на них платье. – Не понимаю, почему твоя подруга решила схватить платье и убежать. Ты ведь сам сказал, что у тебя были деньги.

Я пристыженно отвёл взгляд.

– И всё же я тебе помогу, – сказала продавщица и протянула мне руку. – Меня зовут Инез. А тебя?

– Пелле.

– Хорошо, Пелле. Значит, твой отец хотел, чтобы ты купил маме платье, и оставил на это деньги. Знаешь что? – Она провела рукой по шарфу, лежащему на прилавке. – Я бы хотела кое-что для вас сделать. Подарить твоей маме платье. Это такая необычная и прекрасная история, и у нас с тобой есть кое-что общее. Мы оба потеряли того, кто ещё не должен был уйти. – Она тяжело вздохнула. – Ну так вот. Я приглашаю твою маму зайти в магазин, как-нибудь после закрытия. Тогда она сможет не торопясь всё примерить и найти то, что ей по-настоящему подходит. – Инез взяла листок бумаги и записала своё имя и номер телефона. – Отдай это маме. Пусть позвонит мне. Мы договоримся о встрече, и я сделаю так, чтобы твоя мама получила платье, которое будет её радовать.

Лицо Инез смягчилось, на нем не осталось и следа строгости и неприязни, которыми она в прошлой раз встретила нас с Лоттой.

– Спасибо. – Я спрятал листок в рюкзак и повернулся к выходу. – Но я хотел бы заплатить за платье. Этого хотел бы папа. И я тоже. Это для меня важно. – На миг я засомневался. – Сколько стоит ваше самое дорогое платье?

Она улыбнулась.

– Давай договоримся, что ты заплатишь не больше, чем стоит синее платье. Даже если твоей маме понравится более дорогое. Я тоже хочу поучаствовать в подарке.

Я удовлетворённо кивнул.

* * *

Через полчаса, придя домой, я отдал маме листок с номером телефона.

– Что это?

– Это номер одной женщины, Инез. Я… Помнишь, ты нашла у меня в шкафу платье? Я его вернул. Инез – хозяйка того магазина. И она приглашает тебя договориться с ней о времени, зайти в магазин как-нибудь после закрытия, и она поможет тебе выбрать красивое платье. В точности как хотел папа.

– И кто за него заплатит?

– Папа. И Инез.

– Что? Почему вдруг?! – удивилась мама.

– Потому что я объяснил ей про записки.

Мама непонимающе сдвинула брови.

– Почему ты говоришь незнакомой женщине про папины записки?

– Её дочь тоже умерла. Как папа. Она мне рассказала.

Уставившись на листок, мама закусила губу.

– Ладно. Позвоню как-нибудь. Молодец, что вернул платье. Она, наверное, очень ругалась.

– Не очень. Мы потом долго разговаривали.

Мама задумчиво кивнула.

– Что ж… с тех пор как я отдала тебе папины записки, произошло много интересного. Пойду готовить. Ужин через полчаса.

– А я пойду учить текст для спектакля, – бросил я, выходя из кухни.

– О, прекрасно! Всё-таки решился? Увидишь, выступать перед публикой не так уж страшно.

– Да, наверное. – Я пожал плечами. – Мне кажется, я смогу.

– Конечно, сможешь. Думай так: то, что зрители тебя знают, как раз хорошо. Никто не засмеёт за ошибку. Играть для незнакомой публики наверняка страшнее. К тому же, ты не один на сцене, а с одноклассниками. Это же не моноспектакль.

– К счастью, нет, – ответил я и пошёл к себе.

Лёгкость. Вот, значит, какая она! Я взглянул на пробковую доску над столом. На ней висело уже восемь записок. Я достал коробку и вытащил записку № 10.

Папа нарисовал два круга с человечком внутри. Я прочёл текст.

«Не бойся выходить за рамки привычного. Всё самое лучшее происходит тогда, когда делаешь то, что тебя пугает, высовываешься из знакомого уголка. Вот когда по-настоящему чувствуешь себя живым. Я имею в виду не опасные вещи, а то, что находится за пределами твоей безопасной зоны».

Я не совсем понял, о чём он, но приколол записку с рисунком на доску.

Папина смерть лежала далеко за пределами безопасной зоны. И на приключение совершенно не походила. К тому же, мне ничуть не хотелось высовываться из знакомого уголка. Я сомневался, что когда-нибудь это сделаю. Да и не представлял как.

Я перечитал записку. В ней не содержалось ни задания, ни вопроса. Просто сообщение. Урок. Значит, ничего делать не придётся, подумал я с облегчением, потому что ни малейшего желания предпринимать что-то непривычное у меня не было.

Я взял текст пьесы и начал читать, помечая реплики Телемаха жёлтым маркером. История Одиссея оказалась и вправду удивительной, в глубине души я завидовал своему герою. После многолетних поисков он всё-таки нашёл отца, хотя все твердили ему, что тот уже наверняка умер.

Через полчаса мама позвала:

– Ужинать!

Когда я спустился на кухню, она сообщила:

– Скоро придёт тот человек из приюта. Вообще-то он должен был зайти два дня назад, но не смог. Да и нужды в этом не было: Арану у нас, похоже, хорошо.

Она помешала макароны вилкой и взглянула на пса, который развалился рядом на полу и, высунув язык, радостно смотрел на нас.

Я сел за стол напротив мамы. В последнее время наш дом словно заиграл новыми красками. Будто по нему пронёсся тёплый ветерок и выгнал из комнат затхлый воздух.

– Он ведь останется?!

Мне вдруг пришло в голову, что Арана могут и забрать. Что мама всё-таки не захочет его оставить или что сотруднику приюта наш дом не покажется подходящим местом для собаки.

– Конечно, останется. Как же иначе? Я уже не могу представить без него нашу жизнь, – ответила мама, накладывая еду.

Аран глядел на нас так, будто тоже не мог представить без нас свою жизнь.

– Папа… папе он бы тоже понравился, – продолжала мама. – Он мне рассказывал, что в детстве у него была собака. Чёрно-белая, стабихун – это порода такая. Он её обожал. Только не помню, как её звали.

Мама редко рассказывала о папином детстве.

– А как вы с папой вообще познакомились? – Подвернув под себя ногу, я начал есть.

– Ох! Это было так давно. – Мама удивлённо взглянула на меня и поудобней устроилась на стуле. – Нас познакомил Паул. Они с папой уже тогда были лучшими друзьями. А мы с Паулом вместе учились. Как-то он привёл меня в гости к своему другу, так я и встретила папу.

– И сразу же влюбилась в него?

Мама улыбнулась, её глаза мечтательно заблестели.

– Не сразу. Я. Мне понадобилось время. Чувству нужно было созреть. Иногда любовь – как семечко. Его сажают, и оно растёт. Пока не вырастет таким большим, что его нельзя не заметить.

В дверь позвонили. Мама бросила взгляд на часы, Аран залаял.

– О, мы забыли про время! Это, должно быть, Лукас, из приюта. – Она поднялась. – Пел, составишь тарелки в раковину?

Через несколько минут мама вернулась вместе с сотрудником приюта, который отвешивал комплименты нашему дому. Аран тут же радостно прыгнул на него. Лукас довольно засмеялся и погладил пса.

– Надо же, какой весёлый!

Мама жестом пригласила его за стол.

– Садитесь, Лукас. Расскажите, что нам делать дальше, как теперь официально взять Арана к себе?

Лукас выдвинул себе стул и сел. Аран положил морду ему на колени.

– Это, скорее, формальность. Мы забираем собаку обратно, только если оказывается, что она слишком активна для семьи или вы просто не понравились друг другу. Но, как я понимаю, это не ваш случай. Арану здесь хорошо, это сразу видно. Лишай уходит, шерсть отрастает. Взгляд живой, нос мокрый. Это указывает на то, что с ним всё в порядке. Для таких собак важно как следует привязаться к хозяину. Быть уверенным в том, что здесь его дом. Так что не стоит в ближайшее время брать его с собой в поездку или ещё куда-нибудь: он может решить, что его опять куда-то отдают. Он должен сперва хорошенько привязаться к вам и к этому месту.

– Я как раз говорила Пелле, что уже не могу представить себе нашу жизнь без Арана. – Мама тоже опустилась на стул.

– Судя по всему, он вам очень подходит. Я рад. Если честно, я боялся, что нам придётся его усыпить. Никто не хотел забирать пса с такими проплешинами и воспалёнными глазами. Он грустил. Не все это понимают, но животные тоже бывают несчастны. Однако я вижу, что за это недолгое время он сильно повеселел. Часто собаки чувствуют настроение хозяина и копируют его. То, что он теперь такой весёлый, говорит о многом! Кстати, у вас есть другие питомцы?

– Нет, – ответила мама.

– Да, – ответил я. – Жук-точильщик.