Дома я сразу же поднялся к себе. Слышно было, как мама ещё прибирает внизу. Она поблагодарила меня, сказав, что уже сто лет так хорошо не проводила время. И, кажется, они с Харольдом договорились вскоре сходить на выставку. Фу!

Я открыл коробку. Провёл пальцем по запискам в поисках правильного номера. Номер 6 оказался свёртком длиной с авторучку. Я вынул его и разорвал обёртку. У меня в руке лежал бритвенный станок. Знакомый. Папин. К нему прилагалась бумажка: «Это к записке № 7».

Я долго сидел со станком в руках. Потом поднёс его к глазам. Волосков на нем не было: папа вставил новое лезвие. В конце ему уже не нужно было бриться. Волосы выпали, и борода больше не росла. Иногда он всё-таки брился, для порядка. Находил у себя усики, которых никто, кроме него, не замечал, тщательно сбривал их у зеркала и рассматривал себя. Будто хотел сам себе показать, как это делается.

Должен ли я заодно открыть и седьмую записку? Папа просил открывать по одной в неделю, правда, я уже нарушил это правило. Может, потому-то я и потерял записку № 9 – в наказание за непослушание?

Я посмотрел на часы. Одна минута первого. Понедельник, новая неделя. Я порылся в записках – не так уж много их осталось, – и нашёл № 7. На всякий случай подождал ещё минуту, потом развернул бумажку.

«Зайди на YouTube по ссылке на обороте и посмотри видео».

Я торопливо разделся, натянул майку, в которой сплю, и забрался под одеяло. Я сгорал от любопытства и одновременно холодел от страха. Что папа хочет мне показать на YouTube?! Клип на песню, которая ему нравилась? Что-нибудь смешное? Какой-нибудь киноляп? В животе было щекотно. Нет, не щекотно, там будто что-то пульсировало. Я открыл ноутбук, и по комнате разлился голубой свет. Дрожащими пальцами я ввёл в поисковую строку ссылку, которую папа оставил на обороте.

Мне будто врезали кулаком в лицо.

Передо мной возник папа. Его голос разнёсся по комнате. Я, оказывается, почти забыл, как он звучал. Ахнув, я попытался сделать потише, но дрожащие пальцы нашли только кнопку «увеличить громкость», и папин голос загремел ещё сильнее.

– Пелле?! – позвала мама.

В панике я искал правильную кнопку. Папины слова вылетали из-под одеяла наружу.

– Милый Пелле, мой дорогой мальчик! Как бы я хотел сам тебе рас…

Я захлопнул ноутбук, как раз когда мама открыла дверь.

– Пелле?! Что тут происходит? Я думала, что. Мне показалось. – Она побледнела. – Ты с кем-то разговаривал?!

– Э… я… – Нельзя ей рассказывать, что папа записал для меня видео. В кои-то веки она в хорошем настроении. – Я репетировал кое-что. Э. «Одиссею». Прости, не знал, что так громко получилось.

Мама постояла, оглядывая комнату. В её взгляде сквозило сомнение.

– Ладно. Теперь-то будешь спать? Уже совсем поздно. – Она хотела было уйти, но добавила тихонько: – Мне правда показалось, что. Надо же, твой голос всё больше становится похож на папин. – Она закрыла за собой дверь.

Несколько минут я сидел в тишине, не уверенный, что смогу посмотреть видео. О чём папа хотел мне рассказать? В конце концов любопытство взяло верх над страхом. Я вылез из постели и нащупал в темноте наушники: маме нельзя это слышать. По крайней мере, пока я не выясню, что за сообщение папа мне оставил. Я воткнул штекер провода в разъём и глубоко вдохнул. Палец нажал на «плэй».

– …сказать. Но что ж поделать. Как дела, сынок?

Папа смотрел прямо в камеру, которая, похоже, стояла на полочке в ванной. У меня спёрло в груди, будто на неё со всего маху уселся носорог, но я продолжал смотреть, стараясь дышать поглубже. Я разглядывал его осунувшееся лицо – когда именно записано это видео, я не знал, но щеки у него здесь уже были как пустые целлофановые пакетики, – его морщинки, его голубые глаза. Похоже, папа несколько дней не брился. Наверное, видео было записано в начале его болезни, когда борода ещё немного росла. Папа улыбался.

– Н-да. Я, конечно, предпочёл бы. – Он умолк, будто ища взглядом опору. – Предпочёл бы сделать это вместе с тобой, когда придёт время. Сегодня я научу тебя бриться. Я всегда представлял себе, что ты будешь стоять рядом у зеркала, как когда мне было пятнадцать, и меня учил бриться мой папа. У меня была жиденькая неровная бородка, которой я страшно гордился, но твой дедушка показал мне, как нужно бриться, и я сбрил её. – Папа улыбнулся воспоминанию. – Ну так вот, Пелле. Бритье. Не знаю, нужен ли тебе сейчас этот урок. Может, у тебя уже борода по колено. А может, ты решил никогда в жизни не бриться. Я про такое читал. Знаешь ли ты, что самая длинная борода в мире – у одного норвежца? Он попросту ни разу в жизни не брал бритву в руки. В восьмидесятилетнем возрасте его борода отросла до пяти метров тридцати трёх сантиметров. С ума сойти, а? Каждый год борода увеличивается примерно на двенадцать сантиметров, так что, если ты начнёшь её отращивать, то сможешь побить этот рекорд! Но если ты всё-таки хочешь научиться бриться, я тебе покажу, как это делается.

Теперь я увидел, что папа стоял у зеркала. Он взял флакон пены для бритья и встряхнул его. Его лицо исчезло под толстым белым слоем. Пальцем папа нарисовал на щеке смайлик. Потом взял станок – тот самый, который я только что вытащил из коробки, – и длинными движениями начал водить им по щеке.

– Борода у меня сейчас, конечно, не слишком густая. Но это неважно.

Было слышно, как лезвие скребёт по коже. Папа опустил глаза, и станок скрылся из виду. Раздался плеск.

– Нужно набрать немного тёплой воды и споласкивать лезвие, опуская и поднимая его. Иначе оно будет плохо брить. Двигайся всегда в направлении роста волос. А не то появятся ранки и красная сыпь. Лезвие должно быть острым. Иначе порежешься, и у тебя будет вид, будто ты подрался с кошкой.

Он снова приложил бритву к подбородку и уверенно повёл ею вниз. На белом фоне проступили полоски кожи. Папа чуть задрал голову и стал брить под подбородком. Скорчил забавную рожицу, рассмешив меня. Потом нагнулся, оставив в кадре только макушку. Потекла вода, он снова распрямился. Я закусил губу, чтобы не расхохотаться: он оставил нетронутой полоску между носом и верхней губой, и теперь на ней красовались белые усики.

– Прошу прощения. Дурацкие усы, – сказал он.

И он сбрил и их. Потом взял рукавичку для душа и убрал ею остатки пены. Прикоснулся ладонью к коже, проверяя, гладко ли получилось, и внезапно я словно почувствовал его руку у себя на щеке, будто папа провёл ею по моему лицу. Я сразу же вспомнил это ощущение. Шершавые подушечки пальцев. Вечно холодные руки, на которые он часто дышал. Я усиленно заморгал. А папа, между тем, продолжал. Взял флакон лосьона после бритья – из тех, что не выбросила мама, – и нанёс немного на лицо.

– Каждый раз это делать необязательно. Но время от времени приятно. Лосьон обеззараживает кожу и предотвращает воспаление. И пахнет вкусно, особенно для девушки, когда она у тебя будет. – Он подмигнул. – Ну вот. Это был урок «Как брить бороду». Знаешь, Пелле, – он прокашлялся и на миг отвёл глаза, – такие вот вещи я очень хотел сделать вместе с тобой. Как-нибудь покажу ещё, как завязывать галстук. Но вообще-то мама это умеет лучше меня. – Его глаза грустно блеснули. – Хотя это не совсем так. Просто мне всегда нравилось стоять напротив неё, пока она сосредоточенно завязывала узел. И незаметно рассматривать её. У неё вот здесь, – он показал пальцем чуть выше брови, – такой тоненький шрам – память о том, как она в детстве ударилась головой об открытую дверь. Чтобы его заметить, нужно встать близко-близко. А когда стоишь так близко, видишь и то, сколько оттенков голубого у неё в глазах. Обрати внимание, когда она будет завязывать галстук тебе.

Он ненадолго замолчал. Носорог снова плюхнулся мне на грудь, перекрывая дыхание.

– Так устроен мир. Мы все умираем. Приятного, конечно, мало, но ничего не поделаешь. Если бы мы не умирали, на свете было бы слишком много людей, не так ли? И к тому же, что захочется делать, когда прожил уже тысячу лет?! Тогда и на пенсию выходить можно будет лет этак в 976. А провёл бы ты целую вечность в браке с одним человеком? Не знаю. И у тебя было бы неизвестно сколько пра-пра-правнуков: как такой толпой праздновать дни рожденья? Да никто на твой праздник и не пришёл бы, потому что у всех и так в день по двадцать приглашений на другие дни рождения. Нет, уж лучше как есть. Я бы с радостью побыл с вами подольше, но никогда не знаешь, когда придёт время уходить.

Вдруг у него за спиной раздался стук в дверь. Я услышал собственный голос:

– Пап! Пусти! Мне надо в душ и в школу!

Папа слегка повернулся к двери и тепло улыбнулся. Я сглотнул, не в силах больше сдерживать слезы. Его рука потянулась к камере. Мне хотелось закричать «не надо!» Пусть камера снимает всё время, пока он ещё жив! Хотя нет, не всё – пусть остановится за неделю до его смерти или около того. На смерть мне не хотелось смотреть, но на всё остальное – да. Я хотел и дальше видеть и слышать его. И вдруг папа передумал, словно прочёл мои мысли. Оставив камеру включённой, он отвернулся и открыл дверь ванной.

Я вошёл, и он погладил меня по голове. Я слегка отстранился. Совсем чуть-чуть, но всё же. Видимо, в тот момент мне не хотелось, чтобы папа ко мне прикасался.

– Что у тебя сегодня?

– Турнир, – услышал я собственный голос и увидел свой взгляд.

Папа притянул меня к себе. Одна моя рука вяло болталась вдоль тела, пальцы другой сжались в кулак.

– Турнир, – повторил папа. – Прекрасно! И погода как раз отличная.

– Да, но ты можешь выйти из ванной?! Я хочу побыть один, и времени мало.

Я заметил раздражение в своих глазах. И вспомнил. Вспомнил, что сердился на него. За то, что он заболел. За то, что я знал: скоро его не станет. Вспомнил, что иногда мне хотелось как можно меньше быть рядом с ним, чтобы заранее привыкнуть к тому, что его нет.

– Ну поторопись же… – услышал я себя.

– Конечно. Хорошего тебе дня, сынок! – сказал папа и подошёл к полке. – Только телефон заберу.

Его рука закрыла камеру, и изображение потухло.

Я долго сидел, слезы текли по щекам. Но плакать я не хотел, плакать нельзя.

В тот день на турнире я даже ничего не выиграл. Никогда не выигрываю. И всё же папа приходил на каждый матч. И в конце говорил: «Ну ничего. В следующий раз получится! Ты с каждым разом играешь всё лучше!»

Я захлопнул ноутбук и утёр слезы. Хватит. Надо успокоиться. Стручковая фасоль вырастает из семени до зрелого растения за 65 дней. Собака вынашивает щенков от 58 до 68 дней. Выходит, щенок, который устроен намного сложнее фасоли и способен делать разные недоступные ей вещи – бегать, лаять, скулить, вилять хвостом, испытывать чувства, – развивается примерно столько же, сколько и фасоль. Или даже быстрее. С другой стороны, мы не знаем, способна ли фасоль испытывать чувства. Может, стручки фасоли радостно висят на ветке и плачут, когда их срывают. Странная мысль. Я спокойно выдохнул.

Потом включил ночник, взял бритву и пошёл в ванную.

* * *

– Что с тобой стряслось?!

Эва испуганно разглядывала моё лицо. Сегодня она подождала меня, чтобы вместе идти в школу.

– Привет, – буркнул я, не останавливаясь.

Эва ускорила шаг.

– Серьёзно, что у тебя с лицом? Ну, то есть, не считая драки с Карлом. Этого пореза ведь раньше не было?

Я коснулся щеки. Кровь засохла, но рана никуда не делась. Оказалось, бриться сложнее, чем я думал. С порезом, разбитой губой и фонарём под глазом я выглядел, как какой-нибудь уличный боец. К счастью, утром мама ничего не заметила. Я выскользнул из дома до того, как она смогла хорошенько меня рассмотреть. А объяснять Эве, что я пытался бриться, хотя у меня ещё ничего не растёт, не хотелось.

– На меня напала кошка, – брякнул я.

– У тебя нет кошки. Как выходные?

– Нормально. Достроил дом на дереве, который мы начали с папой.

– А ты для этого не слишком взрослый? Когда тебе восемь, дом на дереве – это прикольно, но теперь-то?

Я пожал плечами.

– Это был наш общий проект. Надо было доделать.

Мне окончательно расхотелось знать, как провела выходные Эва, но она, похоже, считала, что мне это интересно.

– А я была у Карла. Нос у него болит довольно сильно. – В её взгляде читался лёгкий упрёк. – Мы посмотрели пару фильмов и поиграли в настолки.

– Рад за тебя, – огрызнулся я. – И его нос был бы цел, если бы ты не разболтала ему про записки.

Эва помрачнела.

– Я же извинилась…

– Извинилась. Но это не вернёт мою записку.

Я остановился и повернулся к ней. Её щеки под веснушками покрылись розовыми пятнами.

– Я никогда не узнаю, что в ней было. И знаешь, когда твой отец мёртв, он не так уж много может тебе сказать. Наступает жуткая тишина. И ты радуешься каждому его слову, пусть и на бумаге. А Тычок выронил записку, и её унёс ветер. Так что от твоих извинений толку мало. Я просто хочу свою записку.

Я развернулся и зашагал дальше. Эва припустила за мной.

– Я понимаю! Нельзя Карлу было так поступать! Ну, Пелле, погоди же. Поверь мне! Я никогда этого не хотела! – Она коснулась моей руки, и я снова остановился.

– А ты её прочла? Ты знаешь, что в ней было?! – Я сложил руки на груди. – Потому что это единственное, что ещё может помочь.

Она взглянула на меня, закусила губу и потупилась.

– Нет. Но я знаю, как загладить свою вину. Ну, то, что это я рассказала Карлу о записках. Ты говорил, твой папа просил тебя выполнять все задания, о которых он пишет?

Я кивнул.

– Хорошо. Я вот что придумала…