Записка № 5 больше напоминала свёрток, потому что внутри находились деньги. С тех пор как мама отдала мне коробку, прошёл месяц. Я недоуменно таращился на пачку банкнот у себя в руке и на папино послание. Купить платье?! Это ещё что за дурацкое задание? И сводить маму в ресторан? Я пересчитал купюры. Сколько стоит платье, я понятия не имел, – никогда не покупал, но, похоже, папа оставил достаточно. И на то, чтобы купить, что нужно, и на то, чтобы ещё поужинать где-нибудь. Я мог бы спрятать деньги и потратить их на что-нибудь другое. Купить несколько видеоигр. Или новые кроссовки вместо сношенных. Маме необязательно знать, что деньги предназначены ей. Я мог бы за них нанять кого-нибудь, кто отобрал бы у Тычка записку.

Но тут в памяти всплыли папины слова. Я должен выполнить всё, о чём он просит, и довериться ему. Черт!

В ресторан мы не ходили уже очень давно. В последний раз – с папой, в итальянский. Тогда в папином теле уже завёлся точильщик, и ему было нехорошо от лекарств. Но на мамин день рождения папа заказал столик на троих. Поначалу мама не хотела идти, и они поссорились. Она сказала, что «в его состоянии» сидеть в ресторане – безумие, что он должен лежать в постели. Папа оделся, затянул потуже ремень, надел ботинки. От него пахло лосьоном после бритья. Он обнял маму и сказал, что важно создавать приятные воспоминания. Так он и выразился: «создавать приятные воспоминания». И что воспоминания о том, как он больной лежит в постели, не назовёшь приятными. В этом он был прав.

Ел папа тем вечером мало, несколько раз отлучался в туалет, и всё-таки мы хорошо посидели. Когда он направился в туалет в третий или четвёртый раз, мама послала меня за ним.

– Опять? Пелле, пойди проверь, всё ли в порядке.

Я сходил. Потом вернулся к столу.

– И как? – Мама подняла глаза от салфетки, которую нервно теребила.

Я что, должен был ей рассказать, что слышал, как папу рвёт?

– Всё в порядке, – просто ответил я.

Её лицо разгладилось. Она улыбнулась и сделала глоток вина.

В копилку приятных воспоминаний добавилось ещё одно.

Я спустился вниз. Мама стояла на кухне с кружкой кофе в руках и сквозь окошко задней двери смотрела на освещённый робкими лучами солнца сад. Услышав мои шаги, она обернулась и улыбнулась.

– Завтра пойдём к Джеку за материалами. Погода с каждым днём всё лучше, так что в воскресенье наверняка получится заняться твоим домиком. Я в строительстве не разбираюсь, но что, если мы попросим Джека нам помочь? В конце концов, он сам предложил, и его помощь нам, по-видимому, пригодится. Или давай я позвоню Паулу…

– Попросим Джека.

Мне вспомнился последний визит Паула, в годовщину папиной смерти, когда они с мамой танцевали. Снова застать их за танцами мне совершенно не хотелось. К тому же, насколько мне известно, Паул в домах на дереве смыслит не больше нашего. Его работа связана с цифрами и деньгами.

– Ах да, ещё сходим в парикмахерскую. После футбола. – Мама поставила кружку в раковину.

– Хорошо.

Давненько она не планировала дальше, чем на несколько часов вперёд. Наши выходные по большей части тянулись медленно и скучно, как улитка, еле-еле ползущая по садовой дорожке.

– А потом… мы можем съездить в город? – Я засунул в рюкзак ланч-бокс.

– В город?! Ну, насчёт этого не знаю. Парикмахерская и строймагазин – это и так немало. – Она озабоченно нахмурилась. – А зачем тебе?

Я прокашлялся, вынул из кармана записку и протянул ей.

Она взяла её не сразу.

– Это… это от папы?

Я кивнул.

– Ой, не знаю. Это ведь… он ведь это тебе писал. – Она взяла записку, но не развернула.

– Да. Но речь там про тебя.

– А… Знаешь, Пелле, я не уверена, что у меня… что у меня хватит на это сил, понимаешь? Я сейчас как мыльный пузырь и не хочу лопнуть. – Её глаза заметались. – Не знаю, как объяснить. Я очень рада, что у тебя есть эта коробка. Думаю, папа хотел помочь тебе сделать следующий шаг. В разных областях. В жизни. Но я не уверена, что сама сейчас на это способна. Понимаешь? Я не знаю, устою ли, если прочту эту записку. Может быть, папин голос причинит мне слишком много боли. – Со слезами на глазах она взглянула на бумажку. – Надо же, уже пятая? Пелле, сколько их в коробке?

– Шестнадцать.

Неправда. Осталось только десять: одну спёр Тычок, а пять я уже вытащил.

Мама глубоко вдохнула, надув щеки, и медленно выдохнула. Задумалась, закусив губу. Потом протянула записку мне.

– Не могу, Пелле. Прости. Думаю, смысл в том, чтобы прочёл её ты, иначе бы папа оставил такую коробку и для меня. Знаешь, что? Читай сам и делай, что должен. И если там написано, что тебе надо в город, я не против. Завтра съездишь сам.

Я забрал записку. Её сомнения я понимал. Не исключено, что, прочитав папины слова, она остаток дня проведёт в слезах, а потом все выходные пролежит в постели.

– А если там написано, что я должен сделать что-то вместе с тобой? – уточнил я.

– Тогда можешь мне рассказать. Мне нужно поехать с тобой в город?

Я задумался. «Купи маме красивое платье». Там не написано: «Пусть мама выберет в магазине платье».

– Нет. Думаю, что нет. Но в воскресенье вечером, если я попрошу, ты должна пойти со мной. Кое-куда.

В воскресенье вечером я мог бы сводить её в ресторан. В какой – без понятия. Надо ещё посмотреть, сколько придётся выложить за платье.

Мама кивнула. Я положил записку в карман и сел завтракать. Над столом повисло тяжёлое молчание.

– Прости, Пел, – наконец тихо произнесла мама. – Мне едва удаётся прожить день. Не рыдать по любому поводу. Мне еле-еле хватает на это сил. На большее я пока не способна, мне очень жаль. Я просто… я просто так сильно по нему скучаю. – Она провела по щеке тыльной стороной ладони. Её голос уже дрожал.

«Я тоже! – хотел прокричать я. – Я тоже по нему скучаю. Ты не одна такая! Когда он умер, ты умерла вместе с ним, и я потерял вас обоих!» Но вместо этого я подумал о мышах-полёвках. О том, что они меняют окрас в зависимости от времени года. И ещё подумал о том, как спят жирафы: ложатся, согнув шею петлёй и положив голову на круп. Интересно, бывает, что им потом не удаётся разогнуться? Иногда жирафы дерутся – шеями. Бьют своей шеей по шее противника. Странное это зрелище – жирафья драка.

Я украдкой глянул на маму, проверить, успокоилась ли она. Мама невидящим взглядом уставилась в пол, погрузившись в свои мысли. Самое время выйти из-за стола и пойти в школу.

* * *

– Эй, Пелле, да постой же! – позвала Эва на большой перемене, направляясь ко мне.

Мы с Финном и Абделем стояли на школьном дворе. Я отвернулся и пошёл прочь.

– Эва, оставь меня в покое.

– Почему ты больше не ждёшь меня по утрам? – Она положила руку мне на плечо.

Последние несколько дней я ходил в школу один.

– Потому что ты привела Тычка, и он украл мою записку.

– Украл? Что ты такое говоришь? Он же отдал её обратно? Он никогда бы не забрал такую записку себе.

– Он подменил её другой бумажкой. Так что записка № 9 у него. И, по мне, виновата в этом ты.

– Да ладно! Что я-то могу поделать? Пелле!

Я взглянул в её веснушчатое лицо.

– Ты привела его ко мне домой. Значит, это твоя вина. – Я стряхнул её руку и пошёл дальше.

– Неправда! Я… Тычок сам предложил к тебе зайти!

Я обернулся.

– Сам предложил? С чего вдруг?

Её бледные щеки залились краской.

– Я… Это он хотел пойти к тебе. Он зашёл попросить конспект по биологии. Мы разговорились, и он предложил пойти к тебе.

– Просто так? Вот так взяли и ни с того ни с сего решили заявиться ко мне?! Не то чтобы мы с ним были друзья. С чего он вдруг придумал ко мне зайти? Не верю я тебе! – Я смотрел ей прямо в глаза, сжав кулаки.

Эва вздохнула.

– Дело в том, что. Я рассказала ему про коробку. Про записки. – Она покраснела ещё сильнее. – Нам… нам было любопытно. Вот почему. Но я же не могла знать, что он заберёт у тебя одну их них, Пелле, ну правда же! Иначе я никогда бы не привела его к тебе домой.

Не знаю, что взбесило меня больше: что она привела ко мне Тычка или что рассказала ему о записках.

– Я д-д-думал, что могу т-т-тебе доверять. Иди к черту, Эва!

У неё на глазах выступили слезы. В этот момент к нам вальяжной походкой, засунув руки в карманы, подвалил Тычок. За ним, похохатывая над чем-то, трусили Стивен и Тим.

– А, Пелле! Ну что, пришла новая почта от мёртвого папаши?

Он вытащил руку из кармана: в ней что-то белело.

Стивен с Тимом гоготнули. Эва резко повернулась к Тычку.

– Какой же ты невероятный идиот! – прошипела она.

Пару мгновений я разглядывал белый уголок, торчавший у него из кулака.

А потом врезал ему головой в переносицу.

* * *

– Что случилось?! Что у тебя с глазом? А с губой? Пелле! Что?!..

Мама, придя с работы, в ужасе воззрилась на мою физиономию. Уронив сумку на пол, она подошла ко мне, обхватила моё лицо ладонями и стала рассматривать распухший, закрытый, посиневший глаз, рассечённую губу и ссадину на щеке.

– Д-д-драка.

Говорить было немного больно, и на языке всё ещё чувствовался металлический вкус крови, будто я засунул в рот ржавую ложку.

– Драка? У тебя?! – Она нахмурилась. – Как так? С кем? Когда? Из-за чего?

Тут раздался звонок в дверь.

Мама отпустила меня и со словами «Жди здесь!» заторопилась открывать.

Из коридора донеслись голоса. Я осторожно провёл пальцем по щеке и втянул сквозь зубы немного воздуха. Болело везде. Зато Тычку сейчас гораздо хуже, ухмыльнувшись, подумал я, но тут же поморщился. Даже улыбаться было больно.

– …только зашла, так что я тоже в шоке.

Дверь закрылась, по звуку шагов я понял – двигались в сторону кухни.

– …непохоже на Пелле. Он просто так не дерётся, – раздался голос учителя. – Потому-то, Лисбет, я и хотел с вами поговорить.

Дверь открылась. Менейр Хендерсон вошёл в кухню и уставился на меня со смесью удивления, сочувствия и возмущения.

– Добрый день, Пелле.

– Добрый.

Мама, похоже, растерялась. Она стояла и смотрела то на меня, то на учителя.

– Э… садитесь, пожалуйста. Не знаю, как. Сока хотите? Я хочу. – Не дожидаясь ответа, она подошла к холодильнику и вынула пачку сока. – Пелле, тебе тоже налить? Лучше тебе, пожалуй, пить через соломинку. – Она продолжала сыпать словами. – На работе сегодня тоже такой безумный день выдался. И автобус был забит, пришлось ехать стоя, какому-то человеку стало плохо, и я. – Она разлила сок по стаканам и поставила их на стол. – Но всё это уже неважно. Что произошло?

– Пелле подрался в школе. Ударил Карла головой в переносицу и сломал ему нос.

Мама испуганно ахнула.

– Не может быть! Пелле? Пелле! Пелле?

Я уткнулся взглядом в столешницу.

– Я не хотел. Ну, то ешть, ударить да, шломать нош нет. – Губы распухли, и я слегка шепелявил.

– Похоже, они подрались из-за бумажного платочка. – Учитель покачал головой. – По крайней мере, если я правильно понял. Карл вытащил его из кармана, а Пелле кинулся на него, избил и отобрал платок.

Оказалось, у Тычка в руке был одноразовый платок, а не записка. Причём использованный, увидел я, когда отобрал его. А Тычок, как визжащий поросёнок, валялся в этот момент посреди школьного двора, обхватив лицо руками.

– Из-за… платка?! – Мама вытаращилась на учителя так, будто его редеющие волосы занялись пламенем.

– Их с трудом разняли. У Карла сломан нос, рассечена губа и заплыл глаз. Мы отвезли его в больницу. Его родители думают заявить в полицию. Но сперва хотят зайти к вам и поговорить. Дети рассказывают, что драку затеял Пелле. После всего случившегося мы отправили его домой.

– Надо было и его в больницу отвезти, – раздражённо сказала мама. – Ему тоже требуется осмотр врача. И вы должны были позвонить мне.

– Мы хотели, но Пелле сказал, что вы на работе и вас нельзя беспокоить. Что вы в операционной. И отвезти его в больницу мы тоже хотели, но Пелле заверил нас, что в этом нет необходимости.

Мама почти как в замедленной съёмке повернулась ко мне.

– Пелле, это правда?

Я кивнул и тут же поморщился от боли.

– Ты подрался из-за бумажного платочка?!

– Дело не в платочке, дело в другом. Тычок жабрал у меня кое-что. Украл.

Менейр Хендерсон прокашлялся.

– Пелле, я не знаю, что между вами произошло. Но в последнее время. Ты часто упрямишься. Не хочешь участвовать в спектакле, витаешь в облаках, а теперь ещё и это. Ты никогда не дрался. Если на школьном дворе кто-то дерётся, ты обходишь драку за километр. Если тебя кто-то толкает, ты не даёшь сдачи. Если тебе кто-то ставит подножку, ты молча встаёшь, собираешь вещи и уходишь. Я всё надеялся, что однажды ты сумеешь за себя постоять, но это.

Менейр Хендерсон провёл рукой по темным волосам. На его свитер и сегодня налипли серые клочки кошачьей шерсти. Лицо покрывала тонкая сеть морщин.

– От Карла этого можно было ожидать: он задира, драчун. Но не от тебя. Может, тебе хочется с кем-нибудь поговорить? Вполне вероятно, что ты всё ещё переживаешь потерю отца, и твои чувства только сейчас вырываются наружу. Что, кстати, совершенно нормально. Каждый человек проживает горе по-своему и в своём темпе.

У мамы задрожала жилка на щеке. Проигнорировав предложение учителя с кем-нибудь поговорить, она положила руку мне на плечо. Ну и отлично. Я вовсе не хотел ни с кем говорить. Я просто хотел вернуть записку.

– Но что он у тебя забрал? – Мама взглянула на меня, и в её глазах вспыхнула догадка. – А! Он же недавно к нам заходил! Тогда между вами что-то и произошло, да, сынок? Он тогда у тебя что-то забрал?

– Да. Одну иж жапишок, – тихо, не глядя на неё, ответил я.

Мама изумлённо воззрилась на меня.

– Серьёзно? – Потом грозно сдвинула брови. – Ах, сынок! Что же ты сразу не сказал? Я бы его догнала и собственноручно разбила ему нос!

– Это не слишком… педагогично… – На шее у учителя выступили красные пятна. – Но что это за записка?

Мама вопросительно взглянула на меня. Я пожал плечами. Теперь, когда о записках известно Тычку, и он стопроцентно рассказал всё Стивену с Тимом, мне было всё равно – пусть и учитель знает. Может, Тычок уже даже сфоткал записку и запостил в классный чат. От мысли о том, что все, кроме меня, прочитали папино послание, к горлу подкатила тошнота.

– Вообще-то я пацифистка, – сказала мама. – И Пелле тоже. Но в этой ситуации я очень хорошо понимаю, почему Пелле избил этого парня. Карл украл у него записку, которую оставил Пелле отец.

Менейр Хендерсон, похоже, по-прежнему ничего не понимал.

– Что это жначит? Пашифишт? – прошептал я.

– Что ты не любишь насилие и пытаешься решать конфликты мирным путем, – объяснила мама.

– Записку? – Менейр Хендерсон выжидающе смотрел на нас.

Я кивнул, и мама начала:

– Дело в том, что…

Когда учитель наконец ушёл, мама подошла и крепко обняла меня.

– Сынок, как ужасно, что Карл украл твою записку! Надо было сразу мне рассказать. Я бы его догнала. Пусть это и не слишком педагогично, но я тобой горжусь. Ты постоял за себя. Молодец! И уверена, папа бы тоже тобой гордился. Записку вернуть не удалось, но ты слышал, менейр Хендерсон этим займётся.

Я кивнул, не вырываясь из маминых объятий. Прижиматься щекой к её тёплой коже было приятно, хотя и больно.

– Ладно, пойду приготовлю что-нибудь. Подогрею супа, чтобы тебе не жевать. А завтрашний поход в парикмахерскую пока отложим. И футбол тоже. В таком виде играть нельзя. Прилетит мячом в лицо – и от синяков уже не избавиться.

* * *

Через час – мы с мамой сидели на диване, я прижимал к губе ледяной компресс, который она мне дала, – в дверь снова позвонили.

Мама пошла открывать и почти сразу вернулась.

– Пелле, пришли родители Карла…

Я испуганно выпрямился. Следом за мамой в гостиную вошли родители Тычка. Вид у его матери был разъярённый, отец снисходительно оглядывал комнату. Она уселась, не дожидаясь приглашения. Я неловко поёрзал на диване и опустил компресс. При виде моей губы мама Тычка вздрогнула, но тут же снова насупилась.

– Как ты посмел так избить Карла! – рявкнула она, брызгая слюной.

– Слабак твой сын, вот что! – бросил вдруг жене отец Тычка, усаживаясь с ней рядом. Он продолжал глазеть по сторонам, будто в кунсткамере. – Карл просто должен был хорошенько дать сдачи. Ты совсем избаловала ребёнка.

– Да что ты говоришь, Яп! Наш мальчик и мухи не обидит!

Мама изумлённо смотрела на гостей. Голос у мамы Карла был резкий, противный. На макушке – узел каштановых волос, напоминающий просевшую шапочку взбитых сливок. Глаза густо подведены черным, шея как у индейки. Отец Тычка был лысый, с животом размером с небольшой мяч-попрыгун.

– Не хотите ли чего-нибудь выпить? – Мама прокашлялась. – Я понимаю, что сегодня между нашими сыновьями кое-что произошло и не против это обсу…

– Кое-что произошло? Да он, – мама Тычка показала на меня пальцем, – безо всякого повода напал на Карла! Как бешеный пёс! Просто так!

– Нет, не просто… – попыталась вставить слово мама.

– Сломанный нос! Травма на всю жизнь!

Маму Тычка было не остановить. Её муж тем временем внимательно изучал собственные ботинки.

– Может быть, стоить выслушать и другую сторону, – сказала мама тоном, которым разговаривают с маленькими детьми. – Ведь не всё так просто. Действительно, Пелле и Карл подрались. Из-за того, что Карл…

– Карл в жизни не поднял бы ни на кого руку.

– Говорю же – слабак… – пробормотал отец.

– Ой, да ладно тебе! – Мама Тычка сверкнула глазами в сторону мужа, и тот слегка съёжился. – Да он же твоя копия! Такой же бестолковый!

– Ну, Эллен, это уж слишком. – Он покраснел и болезненно скривился, будто сел на кнопку.

Мы с мамой переглянулись. Она вдохнула поглубже и продолжила твёрдым голосом:

– По-моему, вам лучше оставить вашу ссору за порогом. Карл заходил к нам и украл кое-что у Пелле. Вот в чем причина ссоры. Ваш сын забрал у моего кое-что важное. Что досталось ему от отца.

Я удивлённо взглянул на маму: в жизни не слышал, чтобы она так разговаривала. Словно гиена, бросившаяся на защиту своего детёныша.

– Воспитанный ребёнок, – на этих словах она заглянула родителям Тычка прямо в глаза, – никогда бы так себя не повёл. Отвратительный поступок! Это не оправдывает потасовки. Драться они не должны были. Но началось всё с того, что один из них что-то украл. Значит, с воспитанием у него дома непорядок. Не будем об этом забывать. Если вам больше нечего сказать, я любезно прошу вас уйти. Я ожидаю, что Карл вернёт украденное. И оставит Пелле в покое. Если этого не произойдёт, мы заявим о краже в полицию.

Она подошла к двери и распахнула её, не оставляя незваным гостям другого выбора, кроме как удалиться. Они поднялись. Мать Тычка без единого слова вышла в коридор. Узел у нее на макушке покачивался в такт шагам. А отец Тычка взглянул на меня.

– М-да… – тихо произнёс он. – Я поговорю с Карлом. Кстати, что он украл? – Тон его был вполне дружелюбным.

– Э… жапишку… жапишку от моего папы.

– Я с ним поговорю. А ты приложи компресс к губе – не так больно будет.

– Я… я не хотел ломать ему нош. Я пашифишт, – объяснил я.

Он непонимающе уставился на меня.

– Я-ап! – донёсся из коридора пронзительный голос его жены.

Папа Тычка вздохнул.

– Иду-иду, не заводись! – крикнул он в ответ и вышел из комнаты.

Входная дверь захлопнулась, и мама вернулась. На её лице было написано возмущение.

– Ну и идиоты! Явились сюда ссориться! А этот несчастный отец! Женат на настоящей ведьме!

И Тычок, подумал я, Тычок тоже несчастный.

– Шпашибо, что жа меня жаштупилашь. – Я взглянул на маму и снова прижал лед к губе.

Она улыбнулась.

– Записку Карл наверняка вернёт. Ладно, пошли спать. Завтра новый день.

* * *

– Ой, ну у тебя и вид!

В субботу утром моя соседка Лотта в халате и сапогах стояла на пороге и удивлённо разглядывала моё лицо. Мама оставила меня отсыпаться, а сама пошла на рынок за продуктами.

Я с не меньшим удивлением рассматривал фиолетовые волосы Лотты.

– У меня-то такой вид по нещащливой шлучайношти, а у тебя, похоже, так жадумано…

Оставив дверь открытой, я пошёл на кухню. Лотта проследовала за мной, захлопнув дверь.

– Это нечто вроде ритуала взросления. Мама говорила, что разрешит мне покрасить волосы, когда мне исполнится шестнадцать, а шестнадцать мне стукнуло на прошлой неделе. На восемнадцатый день рождения можно будет сделать татуировку, я уже сейчас придумываю какую. А тебе что, такой цвет не нравится?

Я вынул из холодильника пачку сока, отпил глоток и посмотрел на её странную шевелюру цвета лаванды.

– Нет.

– А мне нравится. – Лотта провела рукой по волосам. – И он временный. Могу в любой момент смыть, просто пока не хочу. Но твоё честное мнение ценю.

– Ритуал вжрошления?

– Да, нечто вроде обряда, отмечающего переход в новую жизненную фазу. Шестнадцать – очень подходящий возраст. Другие девчонки устраивают грандиозный праздник. Но это тупо! Розовый торт, истерические визги и пляски. По мне, так лучше перекраситься.

Я ещё раз взглянул на истерический цвет её волос. Подбитый глаз открывался плохо, внутри что-то болезненно пульсировало.

– Ну а с тобой-то что стряслось? – Лотта плюхнулась на стул. – А, да, пока не забыла: мама спрашивает, не найдётся ли у вас двух яиц. Желательно био.

– Вще яйша биологичешкие. Других не бывает, – ответил я. – Можно подумать, их проижводят машины! Вше яйша нешут куры, а значит, вщакое яйшо – биологичешкое. Я подралща.

Хоть говорить было и больно, мне понравилось, как прозвучали последние слова. «Видал вчера Пелле на школьном дворе? Ну и зверь! Как Тычка отделал! А как у того хрустнул нос, слышал? Он вроде и тощий, как глист, этот Пелле, но с ним лучше не ссориться».

– Подрался? Ты? С кем? – Лотта взяла из вазы для фруктов яблоко и откусила кусок.

– С Тычком.

– С Тычком? С Карлом Мейером? – Она перестала жевать и изумлённо взглянула на меня. – Вау! Из-за чего?

Я порылся в выдвижном ящике в поисках коробочки обезболивающего, выдавил две таблетки и запил их соком.

– Он… он у меня кое-что жабрал. И я хотел это вернуть.

Я сел напротив Лотты и неопухшим глазом покосился на её фиолетовые кудри. Вряд ли я когда-нибудь научусь понимать девочек.

– Я видела его на улице с Эвой. Это её он у тебя забрал?

Я обрадовался, что моя измочаленная физиономия и так красная.

– Э…

– Я всегда знала, что ты влюблён в Эву. – Лотта посмотрела мне прямо в глаза.

– Я?! Да нет же! Я. Мы ш Эвой прошто добрые дружья.

– Ничего подобного. Ты в неё влюблён. А она теперь с Тычком. Вот вы и подрались. Только Пе, это неправильный подход. Не надо драться с соперником. Надо заставить Эву приревновать. Она сама должна понять, что ты лучше Карла и что ей хочется быть с тобой. Я тебе с этим как-нибудь помогу.

– Да дело не в Эве. Она тут вообще не причём. Тычок жабрал у меня другое.

– Что тогда?

Она слегка поёрзала на стуле, и её халат распахнулся. Под ним оказался тесный синий топ, и я очень старался не смотреть на обтянутые им формы. Лотта выглядела уже совсем как взрослая. Внезапно меня осенило. Может, она согласится съездить со мной в город и примерить платье для мамы? Она только чуть-чуть худее её.

– Кштати, а ты швободна шегодня днём? – спросил я.

* * *

Когда мы с мамой вошли в магазин стройтоваров, Джек был занят с покупателем. Подняв глаза, он увидел моё лицо и вздрогнул. Через какое-то время он закончил с клиентом и повернулся к нам.

– Да, Пелле, вид у тебя неважный! Что ты натворил?

– Он подрался. – Мама взглянула на меня и укоризненно покачала головой. – Ну да ладно, заживёт. Мы пришли за стройматериалами.

Джек наклонился и вынул из-под прилавка коробку.

– Всё здесь. Я ещё морилки положил, она защищает древесину. – Он подвинул коробку к нам. – Где ваша машина? Я поднесу. Коробка довольно тяжёлая.

– О, у нас… У меня нет машины. – Мама застенчиво улыбнулась. – Стараюсь заботиться об окружающей среде. Мы с Пелле приехали на автобусе.

– А я прекрашно вще дотащу, – добавил я и потянулся к коробке.

– Ты уверен? По-моему, везти такую тяжесть на автобусе не слишком удобно.

Я приподнял коробку и тут же уронил её на прилавок. После драки руки всё ещё ныли.

Будь я азиатским муравьём-портным, я бы легко поднимал вес в пятьдесят раз больше собственного. А если жуком-носорогом, то и в восемьсот пятьдесят. Управиться с такой коробкой мне не стоило бы ни малейших усилий. Более того, я смог бы поднять шесть взрослых саванных слонов, по три в каждой руке.

– Знаешь что? – Джек хлопнул ладонью по крышке. – Я завезу её к вам завтра днём. И заодно помогу с домиком. Если у вас, конечно, нет других планов.

Мама медленно кивнула.

– Нет, мы дома. Было бы хорошо, если бы ты смог помочь. Тем более что Пелле слегка не в форме…

– Я и шам шправлюшь, – буркнул я, но она была права. Ныли у меня не только руки, но и всё тело.

– Но не бесплатно! – добавила мама. – Я заплачу за твоё время. И за бензин.

– Нет, так не пойдёт. – В знак протеста Джек поднял руки. – За материалы, – он указал на коробку, – само собой. Но строить дом на дереве для меня удовольствие. К тому же, так я и сам учусь новому.

Мама засмеялась.

– Что ж, хорошо! Тогда в качестве благодарности приглашаю тебя завтра к нам на ужин.

Я рывком повернулся к маме. В воскресенье вечером я планировал сводить ее в ресторан, на папины деньги. В новом платье, которое собирался сегодня купить с Лоттиной помощью.

– На вечер вошкрешенья у наш… у наш планы, помнишь?

– Ах да, и правда! Пелле просил меня оставить этот вечер свободным. Тогда заходи как-нибудь на следующей неделе.

Джек кивнул.

– Договорились. Тогда увидимся завтра около часа дня.

По дороге к автобусной остановке мама мурлыкала песенку. Давненько она так не делала. Может, больше года.

– Странная вышла неделя, – сказала мама, когда мы сели в автобус.

Он пришёл полный, но нам удалось отхватить местечко. Я принялся рисовать пальцем созвездия на запотевшем окне.

– В шмышле?

– За эти дни к нам зашло больше людей, чем за прошедшие несколько месяцев. Менейр Хендерсон, Джек, Эва, Карл, его странная мама с мужем. Ты подрался, а завтра продолжится строительство домика на дереве. – Мама задумчиво глядела в окно. – И всё это связано с папиной коробкой. С записками.

Она была права. В последние месяцы к нам почти никто не приходил. Разве что некоторые друзья, Паул, например, забегали помочь маме с чем-нибудь. Но вообще гости заглядывали всё реже. Поначалу, сразу после смерти папы, у нас было не протолкнуться. Будто дом больше нам не принадлежал. Нас утешали, приносили еду или цветы. Через некоторое время стало казаться, что все немного устали от нашего горя, и поток гостей стал иссякать. Приходили они, только если мама специально их приглашала, как в годовщину папиной смерти.

Поморгав, мама затихла. И всю поездку не проронила ни слова.

* * *

Мы с Лоттой прохаживались вдоль вешалок с платьями. В город мы приехали на велосипедах.

– То есть твой папа дал тебе задание купить маме платье? Странно. Выходит, в этих записках – такие вот задания?

Я кивнул и снял с вешалки чёрное платье. За нами пристально следила строгая на вид продавщица. Прическа у неё была как у пуделя, – пружинистые кудряшки. Даже не взглянув на платье, Лотта выхватила его у меня и повесила обратно.

– Твоя мама так давно ходит в чёрном, что на всю жизнь хватит. Ей нужно что-то цветное. Так значит, фонарь под глазом и разбитую губу ты заработал из-за того, что Тычок украл вот такую записку?

Сегодня Лотта собрала фиолетовые волосы в высокую причёску. А вместо халата, к счастью, надела джинсовую куртку, зелёные брюки и белую футболку, вместо сапог – белые кеды. Жуя жвачку, она изучала одежду.

– Вам помочь?

Пуделиха, вдруг возникшая сзади, пялилась на нас так, будто перед ней были заплесневелые бутерброды. С особенным подозрением она косилась на мой заплывший глаз и рассечённую губу.

– Нет. Мы просто ищем платье, – ответила Лотта и выдула большой пузырь. Он лопнул, залепив ей рот тонкой розовой плёнкой.

– Для тебя? – Продавщица окинула её фигуру взглядом. – Не думаю, что…

– Да, для меня, – перебила Лотта и сняла с вешалки ярко-синее платье. – Пойду примерю вот это.

Продавщица перехватила плечики.

– Оно довольно дорогое, вряд ли.

Лотта потянула плечики на себя, и продавщица разжала пальцы.

– Неужели? – Лотта показала мне этикетку. – Пелле, это слишком дорого?

Я помотал головой. Того, что оставил папа, вполне должно было хватить.

– Нет, нормально.

– Ну и хорошо, – отозвалась Лотта и на глазах возмущённой продавщицы направилась с платьем в примерочную. – Тогда померим.

Она исчезла за плотной красной занавеской и задёрнула её за собой, но щёлочка осталась. Сквозь неё было видно, как Лотта сбрасывает кеды, стягивает футболку, расстёгивает брюки и надевает платье. Я старался не слишком глазеть.

Продавщица кашлянула, и я виновато сделал шаг в сторону. Щеки у меня вспыхнули, но под синяками, надеюсь, это было незаметно.

Лотта вышла из примерочной. Платье оказалось ей великовато, но маме было бы в самый раз. Лотта покружилась на месте. Я попытался представить себе, как в этом платье будет выглядеть мама. Синий пошёл бы к её глазам. И он был любимым цветом папы.

– Так я и думала. Оно тебе велико, думаю, лучше вам поискать в другом магазине… – проговорила продавщица и потянулась к платью.

Лотта попятилась от неё.

– Пел, а ты что скажешь?

Я пожал плечами.

– Крашивое, по-моему. Я в этом не шлишком ражбираюшь.

– Девушка, снимите, пожалуйста, платье, – раздражённо потребовала продавщица, как будто хотела переодеть Лотту собственноручно.

– Прошу прощения! – У продавщицы за спиной стояла пожилая женщина. – Не могли бы вы мне помочь с этой юбкой? Кажется, молнию заело.

Лотта снова исчезла в примерочной. Продавщица проводила её суровым взглядом и неохотно повернулась к покупательнице.

Через несколько минут Лотта вынырнула из-за занавески.

– Пошли, – бросила она мне, направляясь к выходу.

Продавщица возилась с клиенткой, которая так и не смогла снять юбку. Она стояла на коленях и пыталась расстегнуть молнию. Заметив нас, она хотела было встать, но Лотта громко заявила:

– Это платье нам не подходит. И этот магазин тоже. Дерьмовое платье. Дерьмовый магазин. Одним словом – дерьмо. Пошли отсюда.

В шаге от двери она вдруг схватила меня за руку и прошептала:

– Бегом!

Я ничего не понял, но мы рванули из магазина. Запищала рамка на входе. Я успел увидеть, как продавщица завизжала «стой!» и попыталась подняться, но Лотта тянула меня за собой. Мы неслись мимо магазинов, мимо прохожих, возмущённо отпрыгивающих в сторону. Позади продавщица вопила, что мы должны остановиться, что нас нужно задержать, но Лотта всё бежала, а моё сердце колотилось раз в шесть быстрей обычного. Она затащила меня в переулок, потом в другой и наконец остановилась. Мы стояли на пустой старой улочке. Я пытался отдышаться, а Лотта громко хохотала. У меня в глазу пульсировала боль.

– Что… Что это было? – задыхаясь, выпалил я. От бега губа и лицо совсем разболелись.

Лотта с победоносным видом извлекла из сумки синее платье и пропела:

– Та-дам!

Я в жизни ничего не крал. Хотя, строго говоря, и сейчас тоже.

– Черт тебя подери! Как глупо! Что, ешли бы наш поймали?

Лотта пожала плечами и засунула платье обратно в сумку.

– Не поймали же. Эта тётка слишком задирала нос. Надо было быть поприветливей. И ведь так даже лучше: у тебя теперь есть деньги. Можешь потратить на что-нибудь другое. Пора немного пожить, Пелле. Драйвово ведь вышло, согласись.

Я засунул руки в карманы и потупился. Папа не этого хотел. Он хотел, чтобы я сделал маме от него подарок, а не вручил ей краденое платье.

С другой стороны, ради меня ещё никто ничего не крал, и обижать Лотту отказом не хотелось.

– Ну, шпашибо, – пробормотал я.

– Пойдём в парк? Велосипеды потом заберём.

Лотта даже не стала ждать ответа. Просто развернулась и пошла. Через десять минут мы уже сидели на скамейке и смотрели на город с верхушки зелёного холма. День стоял серый. Вдруг Лотта вынула из сумки мятую пачку сигарет и привычным жестом зажгла одну. Обхватив рукой согнутые колени, она следила за тем, как ветер уносил струйки дыма. Она предложила сигарету мне, и я с сомнением принял её. Засунул кончик с фильтром в рот и вдохнул.

Всё вспыхнуло огнём. Я согнулся пополам, живот пронзила резкая боль, будто я проглотил острую бритву. Меня накрыло таким сильным кашлем, что по щекам покатились слезы.

Лотта тихонько похлопала меня по спине.

– Ни разу не пробовал? В первый раз всегда так, – с улыбкой сказала она, забрала у меня сигарету и затянулась сама. – В следующий раз понравится больше. – Она сунула пачку мне в руки. – Знаешь, что? Оставь эту себе. Будет, на чем тренироваться.

Я охрип от кашля, горло болело.

– Зачем пошле такого пробовать ещё?

Я снова закашлялся и сплюнул мокроту. Пообещав себе, что это была моя первая и последняя сигарета, всё же взял пачку из рук Лотты. Может, Эва меня зауважает, если увидит, что я курю? Я спрятал пачку в карман.

Лотта пожала плечами.

– Затем, что это приятно. Точнее, не то чтобы приятно, скорее, привычно. Кстати, я видела, как ты на меня пялился, когда я мерила платье. – Она выдула струйку дыма.

К счастью, моё лицо уже покраснело от кашля. Я пристыженно отвернулся. Лотта засмеялась и ткнула меня локтем в бок.

– Ха! Да ладно, все парни пялятся. Вы рабы гормонов. Хочешь потрогать?

Она вдруг всем телом повернулась ко мне и выпятила грудь.

Я обалдело уставился на неё.

– Э… нет, шпашибо. – Я в смущении устремил взгляд на лужайку перед нами.

Лотта захохотала, запрокинув голову.

– Видишь, все мальчишки так реагируют. Конечно, ты хочешь потрогать. Но тебе слабо. Все вы только и думаете, что о девчонках и сексе.

И, поймав меня врасплох, она взяла мою руку и положила себе на грудь. Я чувствовал тепло её кожи прямо через ткань. Грудь была мягкая. Только сосок твёрдо упирался мне в ладонь. Лотта разжала пальцы, но моя рука так и осталась на месте. Лишь через пару секунд я сконфуженно отнял её. Моё тело среагировало на прикосновение, и я неловко заёрзал по скамейке. Грустно мне не было, но я заставил себя думать об искусственном интеллекте и о том, какая опасность нас ждёт, если оружие на его основе научится самостоятельно принимать решения. О том, что небольшая стая саранчи состоит из сорока-пятидесяти миллионов особей, и за день они могут съесть столько же, сколько 35 000 человек. Пустынная саранча за свою жизнь множество раз сбрасывает кожу, потому что та становится ей мала. А в конце жизни у неё появляются крылья, и с их помощью она может перелетать на огромные расстояния. Пустынная саранча способна без единой остановки пересечь Красное море – а это триста километров.

Вообще-то пустынная саранча похожа на папу, подумалось мне. В конце жизни папа тоже взял и улетел.

Тепло Лотты всё ещё жгло мне ладонь.

Я вынудил себя мысленно вернуться к саранче. Если бы вся саранча на свете сбилась вместе, такая стая занимала бы территорию, равную шестидесяти странам.

Лотта со смехом покачала головой и бросила окурок на землю.

– Я в-в-вовше не думаю вщё время о шекше, – наконец выжал из себя я.

Надо же было что-то сказать. К тому же, это правда. Никто всё время не думает об одном и том же.

– А о чём ты тогда чаще всего думаешь? – поинтересовалась Лотта.

Я уставился в бетонно-серое небо.

– Да обо вщём подряд! Например, о нашей планете, о Жемле, о том, что она, может быть, вшего лишь чашть одной гиганшкой планеты с ишполиншкими формами жижни. Или о шороконожках, о том, как они полжают. Они делают шаг шначала вщеми чётными ножками, а потом нечётными? Или движутша волноображно? Вот о таких вещах я думаю.

Лотта изумлённо улыбнулась.

– Папа мне говорил, что ты высокоодарённый. Что тебе достаточно один раз увидеть что-нибудь, и ты можешь это повторить. Твой папа тоже таким был, правда?

Я пожал плечами.

– Не жнаю. У меня прошто хорошая память. Что в этом ошобенного? А папа, когда жаболел, кучу вщего жабыл. А о чём… Девочки – они тоже вщё время думают о шекше?

Лотта подтянула колени к подбородку.

– Нет. Не так, как вы. Мы больше думаем о поцелуях и о том, какой у нас потом будет дом.

– Штранно. Я никогда не думаю о швоём будущем доме.

– Ну а я да. И о том, кем хочу стать. Сколько денег зарабатывать. В каких странах побывать. Но, может, я не похожа на других девочек. Есть и такие, которые думают только о внешности. Не слишком ли они худые. Не слишком ли толстые. Правильный ли на них макияж. Насколько они привлекательные. Не слишком ли короткая на них юбка. Или не слишком ли длинная.

– Похоже, быть девочкой утомительно.

Лотта засмеялась.

– Так и есть. Поэтому я предпочитаю сосредоточиться на том, что хочу получить от жизни.

– И что ты хочешь получить?

– Много чего. Хочу сделать татуировку. Хочу стать фотографом, объехать весь мир и снимать красивые репортажи в разных странах. Хочу дом у моря и австралийскую овчарку. Это моя любимая порода. Хочу научиться сёрфингу и попробовать суши в Токио.

– А парня не хочешь, что ли?

– Хочу, конечно. Влюбляться – здорово!

Она затянулась новой сигаретой и опять предложила её мне. Я покачал головой.

Метрах в десяти от нас шли мальчик с отцом. Попинывали мяч, болтали, о чём – не разобрать. Мы с Лоттой молча проводили их взглядом, пока они не исчезли за деревьями.

– По чему ты больше всего скучаешь? – Лотта повернулась ко мне. – Я про твоего папу.

Проще спросить, по чему я не скучаю! Я скучал по его смеху, по щелчку, с которым он вставлял ключ в замок входной двери. По его запаху. По его ворчанию при виде беспорядка, который я устроил в гостиной или на кухне. По тому, как он подбадривал меня во время футбольных матчей. По тому, как он мог перечислить все скопления звёзд на небе. Как он хохотал над постановочными реслинговыми матчами. Как он взъерошивал мне волосы, проходя мимо, когда я сидел на диване. Да, иногда это меня бесило, особенно если я только что причесался. Я скучал по тому, как он иногда садился рядом, когда я играл в видеоигры, и тоже хотел попробовать, но уже через пару минут проигрывал. Я скучал даже по вещам, которые меня прежде раздражали. По тому, как папа запрокидывал голову, чтобы подстричь растущий из носа волосок. По его длинным ногтям на ногах, делавшим его ступни похожими на звериные лапы. По тому, как он отвечал на все вопросы телевикторины ещё до того, как я успевал открыть рот.

– По вщему, – просто ответил я.

Эти слова повисли между нами.

Через какое-то время Лотта нарушила тишину.

– Может, твоей маме удастся найти нового мужа. Или ты его для неё найдёшь.

– Что жа чушь! – Я сердито зыркнул на неё. – Мой папа – не перегоревшая лампочка, которую нужно жаменить!

– Да я ж не про то! Между прочим, если у тебя перегорела лампочка, ты сидишь в темноте. А если хочешь, чтобы стало светло, придётся вкрутить новую. Может, твоя мама когда-нибудь найдёт себе мужчину. И даже станет с ним жить. Ей, наверное, сейчас тоже одиноко.

– У нее ешть я. И швоя жижнь, – упрямился я.

– Может, твой папа написал об этом в одной из записок, – невозмутимо продолжала Лотта. – Может, как раз в той, которую украл Карл. «Найди себе нового отца». – Лотта задумчиво уставилась на горизонт.

– Чего?! Что жа бред!

Но Лотта вполне может оказаться права, затревожился я. Иначе зачем папа попросил меня купить маме новое платье и сводить её в ресторан? Может, он как раз хотел, чтобы маму заметили другие мужчины? А что, если именно это написано в украденной записке? Что-то в духе: «Привет, Пелле, седьмого июня на перроне № 5 маму будет поджидать мужчина. Он в курсе всего, и он станет твоим новым отцом. Я его лично для вас выбрал!» Что, если там такое написано?!

– Пел… – Лотта повернулась ко мне и взяла меня за руку. – Это не бред. Когда-нибудь ты вылетишь из гнезда и оставишь маму одну. И, если только она не пустится в кругосветное путешествие или не отправится есть суши в Токио, хорошо, если бы у неё кто-то был, разве нет?

Не дожидаясь ответа, Лотта вдруг наклонилась и чмокнула меня в губы.

– Все хотят влюбиться, это лучшее чувство на свете. Праздник сердца. Куда лучше траура, – тихонько сказала она.

Потом встала и потянула меня за собой.

– Пойдём заберём велики. И не забудь взять у меня платье.

* * *

– Пелле, подай, пожалуйста, дрель.

Джек стоял в саду под домиком и примерял друг к другу две доски. День выдался солнечный. Дерево потихоньку снова покрывалось листвой. Из маленьких почек робко пробивалась зелень. Я подал Джеку дрель и подышал на ладони. Несмотря на солнце, было довольно свежо.

Джек явился вскоре после полудня с коробкой и разными инструментами. Выпил с мамой кофе и принялся за работу. Первым делом повесил верёвочную лестницу, чтобы забираться в домик. Снизу она крепилась к двум прочным железным крюкам, которые Джек вбил в землю под деревом. Чтобы не слишком раскачивалась, когда по ней лезешь. Крыша тоже уже была готова.

Вообще я не очень понимал, как относиться к тому, что домик достраивает Джек. Это был наш с папой проект, а теперь вдруг – ещё и Джека. Я поковырял пальцем в торчащей из стопки доске.

Джек вытер лицо рукавом куртки и посмотрел на меня.

– Знаешь, что можно сделать? У меня ещё остались доски, можно сколотить из них скамью. Чтобы тебе не сидеть на полу.

Я пожал плечами.

– Да нет, не надо.

В папины планы скамья не входила. К тому же, часто бывать в домике я не собирался.

– Да мне нетрудно. Сделаю. Увидишь, как это удобно. Да, а ты рассказал маме про жука-точильщика? Я с ней сейчас поговорю. Вам обязательно нужно с ним разделаться. – Джек вогнал между досками огромный винт. – Ну вот. Это была последняя подпорка. Осталось повесить дверь, и домик готов. Только не забудь его проморить, иначе древесина быстро сгниёт.

Джек бросил отвёртку на землю и с гордостью оглядел домик. В этот момент в сад вышла мама. Приблизилась к нам и тоже залюбовалась результатом наших трудов.

– Вот это да! – восхитилась она. – Прекрасно получилось. Согласен, Пелле?

Я буркнул что-то в ответ и сунул руки в карманы. Мама дотронулась до плеча Джека.

– Спасибо за помощь. Отличная работа!

– Не так уж и много было работы, – ни с того ни с сего брякнул я, избегая взгляда Джека, ведь он на самом деле поработал на славу. – Папа уже почти всё сделал. Оставалось не так много. Так что отлично потрудился как раз папа, ведь это он всё придумал.

Мама помрачнела.

– Пелле! Конечно, папа отлично поработал. Но ведь это прекрасно, что нам помогли всё доделать? Нам с тобой это никогда бы не удалось.

– Мне удалось бы, – пробурчал я.

– Пелле прав, – неожиданно сказал Джек. – Его папа спроектировал прекрасный домик. И по большей части его построил. Мне оставалось только доделать пару мелочей.

Я быстро взглянул не него и почувствовал укол совести. На самом деле домик оказался в худшем состоянии, чем мы думали. Джеку пришлось заменить несколько досок. Но ничего этого он не сказал маме, которая всё ещё раздражённо смотрела на меня.

– Ну, а я очень рада, что ты пришёл нам помочь в свой выходной. – Она улыбнулась Джеку. – Кофе хочешь? Я кекс испекла.

Кекс? Мама уже сто лет не пекла кексов.

Войдя в кухню, я втянул носом аромат корицы и карамели. И на миг перенёсся в воскресные дни, какими они были д.с.п. Странно, что запахи на такое способны. Аромат белых лилий всегда напоминает мне о папином гробе, а запах дыма – о том, как мы с ним разводили костры долгими летними вечерами.

Джек помыл руки и подошёл к столу, собираясь сесть. Опередив его, я занял небесно-голубой отцовский стул. Мама удивлённо взглянула на меня, но продолжила доставать чашки и блюдца. Между делом, она болтала с Джеком о погоде, о нашей деревне и о новом автобусном маршруте. Засмеявшись над шуткой Джека, она машинально добавила в его кофе ложку сахара.

– О, э… лучше без сахара, – попросил он и положил руку на свой круглый живот. Сидел он на зелёном стуле.

– Ой! – Мама испуганно подняла на него глаза. – Прошу прощения! Я думала. Ричард всегда пил кофе с сахаром. Точнее, в последние месяцы. Это давало ему хоть немного энергии.

Закусив губу, она выплеснула кофе в раковину, потом налила новый. Нарезала кекс и поставила на стол. Я взял себе толстый кусок и принялся за еду.

– Понимаю, – тихо сказал Джек и прокашлялся. – Лисбет, не знаю, передал ли тебе Пелле, но в вашей входной двери поселился жук-точильщик. По крайней мере, в косяке.

– Жук-точильщик?! – Мама села за стол и непонимающе посмотрела на него. – Наш дом почти полностью деревянный. Как же так?

– В древесине завелись насекомые. Жуки-точильщики. Они пробуривают дырочки в дереве, откладывают в них яйца, а из тех вылупляются личинки – точильщики. Это такие бандиты, которые пожирают дом изнутри. А раз ваш дом по большей части деревянный, может оказаться, что они тут повсюду. – Джек озабоченно нахмурился. – От этих насекомых обязательно нужно избавиться. Дверной косяк выглядит не лучшим образом. А у вас, я видел, ещё и деревянные балки по всему дому. Думаю, вам нужно как можно скорее заняться истреблением жучков.

Мама испуганно смотрела на него.

– Вот как? А если этого не сделать?

– Как тебе сказать. – Джек провёл рукой по щетине на подбородке. – Тогда древесина может оказаться настолько испорченной, что тут и там могут возникнуть слабые места. И в конце концов дом может просесть. Вряд ли, конечно, но что-то предпринять надо. Я могу посмотреть, где ещё сидят личинки.

Мама ахнула, закрыв рот ладонью.

– Серьёзно? Какой ужас! И что дальше? Как мне извести этого точильщика?

Его не изведёшь, подумал я. От него не избавишься. Папе это тоже не удалось.

– Есть разные способы, – успокоил её Джек. – Я могу помочь. Нужно обработать всю древесину ядом. Личинки его съедят и умрут. Вот только на то, чтобы яд полностью впитался, уйдёт два дня. Если хочешь, я могу как-нибудь прийти, принести всё, что нужно, и вытравить их.

– Но я не могу тебя об этом просить. Ты и так столько сделал. Сам вызвался достроить домик, искал шурупы для Пелле и…

– Я буду рад помочь. – Джек спокойно отпил ещё кофе. – Время я найду. Нужное оборудование и защитный костюм у меня есть, а пестицид можно купить. Мне это не трудно, поверь.

– Что ж, тогда мы должны тебя как следует отблагодарить, правда, Пелле? Знаешь, что, Джек? Приходи ужинать во вторник, как закроешь магазин. Кстати, ещё вопрос. Этот яд, он для нас не вреден?

Джек задумался на минуту.

– Я бы посоветовал переночевать в другом месте. Не знаю точно, как действует этот яд на людей, если слишком долго им дышать. И, честно говоря, на вашем месте я бы поторопился.

Мама озабоченно подняла глаза к потолку, будто ожидая, что тот вот-вот обрушится. Проследив за её взглядом, Джек засмеялся.

– Не беспокойся. Завтра дом не рухнет. Но насекомые действительно на многое способны. Личинки точильщика могут сожрать изнутри целые конструкции, оставив одну оболочку. А муравьи! Ты знала, что они способны поднимать грузы в пятьдесят раз тяжелее их собственного веса? Человеку такое не под силу. А насекомому – вполне.

– Да, – сказал я, подбирая влажным пальцем крошки кекса. – Я знаю. Самые сильные насекомые на свете – жуки-носороги.

– Нет. – Джек покачал головой. – Сильнее всех – onthophagus taurus, калоед-бык, обычный жук-навозник. Он может поднимать грузы больше чем в тысячу раз тяжелее…

– Неправда. Самый сильный – жук-носорог! – Я отодвинулся от стола.

– Пелле! – Мама с досадой взглянула на меня и глубоко вздохнула.

Я и сам не знал, почему так разозлился. Разозлился и всё. Не говоря ни слова, я выскочил из кухни и побежал к себе. Но на лестнице до меня успели донестись слова мамы.

– Ах, кажется, начался переходный возраст. В последнее время он часто упрямится.

* * *

Пока мы усаживались, мама удивлённо осматривалась. Я только сейчас понял, что для «Дворца бургеров» она слишком нарядно одета, но это место было единственным, которое пришло мне в голову. Идти в итальянский ресторан, в котором мы в последний раз ужинали с папой, я не хотел. А других заведений, кроме «Дворца бургеров», не знал.

– Я думала, мы пойдём в настоящий ресторан. Ах, да какая разница! – Мама засмеялась. – Я люблю гамбургеры. Отличный выбор для первого раза!

Она принялась изучать ламинированное меню. Я посмотрел на её красную блузку и черные брюки. Подарить ей синее платье я не решился. Что, если мы встретим ту продавщицу, а она узнает платье и сорвёт его с мамы? Но сейчас мне подумалось: «Дворец бургеров» – не такое заведение, в которое может прийти та грымза. И не такое, в котором мама может встретить нового мужа, если только её не привлекают прыщавые юнцы с жирными волосами, которые обычно работают в бургерных.

Полчаса – и мы уже поели. Я расплатился папиными деньгами. У меня ещё оставалась большая часть суммы, семь восьмых. Ещё бы! Я ведь не купил платья (его, пожалуй, придётся вернуть) и отвёл маму в один из самых дешёвых ресторанов. Меня не отпускало ощущение, что папа был бы разочарован. Наверняка он не так всё себе представлял. Я вытер рот и поморщился: губа всё ещё болела. Рана уже покрылась корочкой, но во время еды я её наполовину содрал. Казалось, будто кто-то колол меня тонкой иголкой в уголок рта. Может, стоит сказать маме, что мы ещё сходим в ресторан, как положено? И что выбор я оставлю за ней?

Мама задумчиво смотрела по сторонам. Промокнув рот салфеткой, бросила взгляд на часы.

– Пелле, сходим в кино? Наверняка найдётся какой-нибудь хороший фильм, и вечер ещё ранний. Проведём его на славу, раз уж выбрались из дома.

* * *

Давненько мы не ходили в кино. В последний раз, наверное, года два назад, д.с.п.

Я рассматривал афиши фильмов в прокате. «Черепашки-ниндзя», «В поисках Дори», «Зомби-фест 3», «До встречи с тобой». Мне хотелось чего-нибудь весёлого, без драмы. Драмы с меня и в жизни хватало.

Я встал в небольшую очередь в кассу. Мама осталась у афиш. Я сказал ей, что сам куплю билеты, – денег-то у меня было более чем достаточно. Наконец подошла моя очередь. Из окошка кассы на меня, пожёвывая жвачку, скучающим взглядом взирала девчонка с обесцвеченными волосами. Я заметил, что все ногти у неё разного цвета.

– Я хочу на весёлый фильм. Смешной.

Она со вздохом посмотрела на экран компьютера.

– «В поисках Дори» довольно милый.

– А там кто-нибудь умирает?

– Чего?

– Там кто-нибудь умирает? – Я старался говорить потише. Стоящий за мной мужчина кашлянул. – На этом фильме плачут?

– Это диснеевский мульт. На нем положено плакать.

– А… а вон тот, романтический, «До встречи с тобой»?

– Там девушка влюбляется в парня, который хочет совершить самоубийство. В конце все кресла в зале мокрые от слез. – Она засмеялась и выдула пузырь. – Ну так что? За тобой очередь.

– Я просто хочу что-нибудь весёлое. Где люди не умирают.

– «Полет орлана», – посоветовала она. – Но сегодня больше сеансов нет. А в чём вообще проблема?

– Да ни в чём! Я просто не хочу, чтобы в фильме умирали люди и чтобы было грустно!

– А если эти люди уже умерли? – Пузырь лопнул и залепил ей губы голубой плёнкой.

* * *

Мама удивлённо уставилась на экран.

– Серьёзно? Фильм про зомби?! – Она со смехом покачала головой.

Мы сидели на красных плюшевых креслах в полупустом пока зале. В приглушенном свете я разглядел, что, если не считать мамы, взрослых здесь почти не было.

– Бургерная и фильм про зомби в мой первый выход в свет. Лучше не бывает! – Она протянула мне ведёрко с попкорном.

Как ни странно, я ей поверил, потому что вид у неё был весёлый. На губах играла улыбка, как будто она услышала хорошую шутку.

– Лисбет, Пелле! Какая встреча!

Мы разом обернулись на голос. Рядом стояли менейр Хендерсон и мальчик с девочкой.

– Харольд! – удивилась мама.

– У нас места рядом с вашими. Вы не против? А то мы найдём другие. Судя по всему, аншлага ждать не стоит. – Он с улыбкой закатил глаза.

– Да нет, садитесь, конечно! – Мама указала на кресло рядом. – Вместе веселее, правда, Пелле?

Я пожал плечами.

– Ну да.

Ха-Ха уселся сбоку от мамы, девочка (моего возраста) и мальчик (чуть старше) – рядом с ним. Они смеялись и переговаривались.

– Это мои дети. – Учитель кивнул в их сторону. – Ханна и Джо. Мы каждый месяц ходим в кино. Фильмы выбираем по очереди. Сегодня очередь Джо. – Учитель засмеялся. – А у нас уговор – не жаловаться. Даже если фильм про зомби.

– Пап, ты вечно выбираешь всякие высокохудожественные фильмы. И нам тоже нельзя жаловаться. И вот мы сидим и два часа таращимся на какой-нибудь говорящий тромбон! – Ханна шутя пихнула отца локтем.

– Это может быть весьма возвышенным переживанием, – сказал тот.

– И очень скучным. Можно пойти в музыкальный магазин и два часа пялиться на тромбон там, – съязвил Джо.

Учитель смущённо хохотнул, и мама тоже прыснула. Она коснулась его руки и покачала головой.

– Подростки, – с улыбкой шепнула она, словно у них с учителем был какой-то общий секрет.

Он улыбнулся в ответ, и разговор продолжился. Мама рассказала про наш поход в ресторан. Менейр Хендерсон – что приготовил запеканку, а его кошка срыгнула комок шерсти. Мама призналась, что рада, что у нас нет домашних питомцев.

Я беспокойно елозил в кресле. Мама и менейр Хендерсон?! Неужели это возможно? На ум пришли слова Лотты. Она считает, что я должен найти маме нового мужчину. Но… Ха-Ха?! Я ведь тогда ни одного урока не смогу прогулять! Не то чтобы я когда-нибудь прогуливал, но шанса пропустить школу у меня так никогда не будет. Или шанса не сделать домашку. В эту минуту на экране появился первый окровавленный зомби, и мысль о маме с учителем улетучилась из головы.

После фильма Ха-Ха предложил вместе посидеть в кафе.

– Мам, мы не можем, – запротестовал я. – Мне утром в школу вставать.

Мама расхохоталась.

– Ах, мне кажется, твой классный руководитель не станет очень уж возражать, если ты сегодня ляжешь попозже. Можем спросить у него прямо сейчас.

Она подмигнула учителю, и тот улыбнулся. Сегодня менейр Хендерсон казался куда дружелюбней и веселей обычного. Совсем не как в школе.

– Обещаю, Пелле, если ты завтра будешь клевать носом, я ни слова не скажу, – со смехом заверил он меня.

Мы пошли в кафе рядом с кинотеатром. Менейр Хендерсон сделал заказ, и они с мамой завели разговор о строительстве нового здания школы. Джо уткнулся в свой мобильный, а Ханна рядом со мной поигрывала соломинкой в бутылке колы.

– Значит, ты учишься у папы в классе? – спросила она.

Я кивнул.

– Странно это, – сказала она и улыбнулась. – Выходит, ты проводишь с ним больше времени, чем мы. Мы видим его каждую вторую неделю. Твои родители тоже в разводе?

– Э… нет. Мой отец… дома.

Вообще-то я не соврал. Папа был дома, в урне у телевизора. Сам не знаю, почему я это сказал.

– Он не мог пойти с нами.

И это была не ложь: кто ходит в кино с урной пепла? Говорил я вполголоса, чтобы мама не услышала.

– Пелле. – Учитель вдруг повернулся ко мне. – Я побеседовал с Карлом о записке твоего отца. Мне ужасно жаль, но он утверждает, что записка выпала у него из рук по дороге в школу. Дул сильный ветер, и он не смог её поймать. Он правда собирался отдать её тебе. – Ха-Ха виновато смотрел на меня.

Моё сердце на миг замерло. Бум-бум-бум-стоп-стоп-стоп.

– В-в-выпала из рук? – Я почувствовал, как лицо налилось краской. Сердце снова завелось. Бум-бум-бум.

Мама сердито нахмурилась.

– Это ещё что значит? Ну и идиот! Зачем он вытащил записку на таком ветру?

Ха-Ха перевёл взгляд с мамы на меня.

– Я его наказал. Но понимаю, что это не вернёт тебе записку.

– А он успел её прочитать? – спросила мама. – Тогда он мог бы просто рассказать Пелле, что в ней было!

– Нет. Я спрашивал. Говорит, он как раз собирался прочитать записку, и её унесло ветром, ещё до того как он её развернул.

Я не верил ни единому слову. Не понимал, чему верить. Не знал, что думать. Всё, что я знал, – это то, что я потерял очень важное папино послание. И в этом виноват Тычок. Меня затрясло от ярости и отчаяния. Но в то же время я понимал, что поделать ничего нельзя. Надо успокоиться.

Мне нужны были факты.

В доисторические времена существовали стрекозы с размахом крыльев целых семьдесят сантиметров. И сороконожки двух с половиной метров в длину и полуметра в ширину. А древнейшие жуки были такими гигантскими, что на них можно было бы ездить верхом. Только вот людей тогда не существовало.

– Что за записка? О чём вы? – Ханна непонимающе смотрела на отца.

– Папа Пелле оставил ему в наследство коробку с записками. А мальчик из класса забрал одну и потерял.

– В наследство? – Ханна обернулась ко мне, вопросительно приподняв бровь.

Я пожал плечами.

– Ну да. Он умер в прошлом году.

Она смерила меня взглядом.

– Почему же ты тогда не…?! Ах, да ладно. – Она кивнула и махнула рукой. – Я тоже иногда притворяюсь, что мои родители по-прежнему вместе. Так проще. И на время сама в это верю. – Она улыбнулась и тихо добавила: – Так что я вполне тебя понимаю.