Домик на дереве мы начали строить два года назад летом, незадолго до того, как папа заболел. У нас большой сад, примыкающий к пастбищу, где иногда пасутся лошади. Мама называет наш сад диким. На самом деле это означает, что ей неохота выпалывать сорняки: одуванчики, чертополох и полевой мак. В одном углу она посадила помидоры, кабачки и другие овощи, но прошлым летом огород запустила. Мы перешли на магазинные помидоры, совсем другие на вкус.

Папин сарай стоит рядом с домом. А в самом дальнем углу сада, у яблонь и дуба, заброшен недостроенный домик на дереве. Площадка полностью готова, и стены тоже, осталась только крыша. Он покоится на крепких низких ветвях дерева. Залезть в него можно по приставной лестнице. Верёвочная лестница, которую мы планировали повесить, так и лежит в сарае: папа не успел привинтить для неё крюки. Я не приближался к домику больше года. И, если честно, теперь, когда мне исполнилось двенадцать, эта идея казалась чем-то совсем детским. Два года назад, когда мы за неё взялись, дом громоздился высоко надо мной, и я был в восторге от нашего проекта. Папа разрешил мне всё рассчитать самому: несущую способность, количество опор. Делать это оказалось ужасно интересно.

– У тебя будет собственный уголок, где можно читать, играть с друзьями или просто сидеть одному и бездельничать. Я в детстве очень хотел иметь такой. А ещё, Пелле, мы можем повесить сетку от комаров и летом ночевать здесь!

Лето становилось всё жарче, дни – всё короче, и домик на ветвях дерева постепенно рос. Появилась дощатая площадка. Прочные деревянные стены с проёмами для окон. Мы работали бок о бок, включив радио. Иногда подпевали во весь голос. Папа научил меня, как с помощью поперечных планок сколотить пол. Я помог ему соорудить конструкцию, на которой должна держаться крыша. Сама крыша – доски, которые нужно приколотить друг к другу, – была наполовину готова. Оставалось только положить вторую часть. Но до этого дело не дошло. Папа заболел.

– Закончим, когда поправлюсь, – заверил он меня. – Следующим летом будешь сидеть в своём домике!

Но следующим летом папы не стало. С тех пор я к домику и не подходил. Зачем его теперь достраивать, если я всё равно не собираюсь в нём сидеть? Какой подросток двенадцати лет хочет иметь дом на дереве? Вдобавок я понятия не имел, что это за шурупы с лебединой головкой.

Наутро я стоял на пороге папиного сарая. Сюда после его смерти я тоже носа не совал. Иногда мы с мамой приносили и сваливали здесь что-нибудь ненужное, и поскорей закрывали дверь. В доме не было ничего, что требовалось бы подкрутить или приколотить. А если что-то ломалось, мы так это и оставляли. Понемногу дом покрывался шрамами сломанных вещей, которые никто не чинил и чинить не собирался.

В сарае было затхло и сыро, пахло смазочным маслом и древесной стружкой. Я включил свет, и по спине пробежали мурашки. На верстаке лежал толстый слой пыли, углы затянула серая паутина, в которой болтались пустые оболочки мух и ос. Они тихонько закачались от влетевшего в дверь порыва ветра. На полу валялся мышиный помет. Меня обдало холодом, будто стылый воздух хотел вырваться из затхлого помещения.

Садовые инструменты. Кисточки. Повсюду виднелись папины рукописные этикетки, и я дивился этому лабиринту инструкций и указаний. «Сварочный аппарат. Не забудь защитные очки!» «Скипидар – использовать только с масляными красками». Некоторые бумажки сморщились от влаги.

Я вдохнул поглубже и шагнул внутрь. Провёл пальцами по выдвижным ящикам, шкафчикам, верстаку. На пальцах остались жирные черные следы. Я вытер руки о штаны, слишком поздно вспомнив, что мама на меня за это сердится. Подошёл к шкафчикам, где папа хранил шурупы и гвозди, и принялся читать этикетки. Я обшарил всё, но шурупов с лебедиными головками так и не нашёл. Тут были шурупы с цилиндрическими головками. С крестообразными. Винты-барашки. Все лежали по своим местам. Нашёл я и жестянку, в которой папа хранил конфеты. Всякий раз, когда мы работали вместе, он доставал её, встряхивал и протягивал мне.

Я открыл жестянку. Внутри ещё лежали пара ирисок, лакричных палочек и пол-упаковки мятных конфет.

– Возьми ещё одну, – всегда говорил папа. И подмигивал.

Мама не разрешает есть сладости. Говорит, что «не верит в сахар».

– Взгляни на Лотту. Только она поест сладкого, как сразу начинает носиться, словно бешеная.

Лотта – наша соседка, почти на четыре года старше меня. В ней всё необычно: бешеная энергия (которая у неё, если верить маме, от сахара), кудри, нахальные тёмные глаза, которыми она вызывающе тебя разглядывает, смелость. Лотта, похоже, ничего не страшится и может всё. Она смело залезает на крышу (я нет – боюсь высоты), прогуливает школу, если ей неохота туда идти, и потрясающе играет на гитаре. Жаркими летними вечерами звуки кружатся над нашим садом, как тополиный пух. Зимой их заглушают закрытые двери.

Я люблю слушать, как она играет, пусть и на гитаре, а не на пианино, как папа. «Родители Лотты – хиппи», – всегда говорит мама с лёгким неодобрением в голосе. В отличие от неё, мама Лотты верит в сахар, а ещё в разных богов (в честь которых зажигает курительные свечи).

Вот папа и припрятал для нас эту банку. Потому что мы с ним в сладости верили.

Я взял лакричную конфету, твёрдую и холодную, и сунул её в рот.

– Ты что это делаешь?

От испуга я выронил банку, и она грохнулась на верстак. На пороге стояла мама, укутанная в длинный тёплый шарф.

– Э… шурупы ищу.

Конфету я языком затолкал за щеку, чтобы мама не заметила. Постояв пару мгновений, она вошла внутрь.

– Надо же, я тут так давно. – Она остановилась на полуслове и повела плечами. – Какие шурупы?

– С лебединой головкой. Для домика на дереве. Я. Помнишь записки? Папа написал, что домик нужно достроить.

Я кашлянул. Наверняка мама посчитает, что это глупо. Да и мне папина просьба казалась странной. Домик на дереве – это что-то из прошлого. А может, мама просто пожмёт плечами и уйдёт. Иногда мне казалось, будто она тоже немного умерла. Как будто от неё, как от высосанных насекомых, застрявших в паутине, осталась только пустая оболочка.

– Вот как. – Мама взглянула сквозь грязное окно на улицу. Её лоб прорезала глубокая складка, брови опустились. – У тебя что-то во рту? Пахнет… анисом, кажется? – Она остановилась взглядом на верстаке, подняла жестянку и удивлённо посмотрела на меня. – Конфеты?

– Они… папины. – Я потупился. – Это была наша с ним конфетная банка.

Мама не ответила и молча огляделась вокруг. Рассеянно закрыла банку и поставила обратно. Провела пальцем по слою липкой пыли на верстаке, подняла лежавшую там шариковую ручку и щёлкнула кнопкой. Закусила губу. Взяла небольшой ящик с отвёртками и озадаченно уставилась на него. Ящик, похоже, был старый.

– Он принадлежал твоему деду, – изумлённо сказала мама. – Дед подарил его твоему папе, когда тот был ещё мальчиком. Чтобы вместе что-нибудь чинить или мастерить. Надо же, папа его сохранил, после всего.

– Конечно, сохранил. Ведь дедушка был героем!

Мама не ответила и довольно резко поставила ящик на место.

– Так, шурупы, которые ты ищешь. Помочь тебе поискать? – Она положила руку мне на плечо.

Я удивлённо кивнул.

Мы стали рыться в выдвижных ящиках. То и дело мама с задумчивым видом замирала с каким-нибудь инструментом в руках, будто надеялась, что кто-нибудь расскажет ей, для чего он нужен.

– Знаешь… – вдруг начала она. – Я не могу построить дом на дереве. Понятия не имею, как это делается. Но, может, вместе мы разберёмся. – Она утёрла простуженный нос рукой. – Я буду рада тебе помочь. А если не найдём эти шурупы, попросим у кого-нибудь совета. Кстати, может, нам стоит тут прибрать?

Она указала на вещи, которые мы снесли сюда в прошлом году. Сломанная кофеварка. Протёршиеся подушки для садовых кресел. Стул с провисшим сиденьем. Ржавая сушилка для белья и ещё всякая всячина.

– Раньше это всегда делал папа, тут было его святилище. Но теперь. Теперь сарай наш. Завтра позвоню в мусороуборочную службу, чтобы забрали весь негабаритный мусор. Всё, что нам больше не нужно, составим вон в тот угол. Помоги перенести стул.

Мы прибирались почти час, до тех пор, пока в одной половине сарая не выросла гора сломанных и старых вещей, а на другой половине не воцарился порядок. Все папины этикетки мы оставили на местах. У мамы на лице чернели грязные разводы. Она выпрямилась и упёрла руки в бока.

– Ну что ж! Снова чистота и порядок.

Она посмотрела на меня. Глаза её блестели, на губах играла довольная улыбка.

Вот только шурупы с лебединой головкой мы так и не нашли.

* * *

– Пелле! Да погоди же!

Эва, задыхаясь, бежала за мной по дороге в школу.

– Почему не зашёл за мной? Я тебя ждала!

Я пожал плечами.

– Прости. Думал, опаздываю.

Я искоса взглянул на неё, на её красные щеки и хмурые брови.

– Опаздываешь? Что за чушь, ты никогда не опаздываешь! Ладно, как выходные?

– Нормально. В субботу сыграл матч, ещё Финн заходил, а так ничего особенного. А, да, мы прибрали в папином сарае. А ты что делала?

– Мы с Карлом ходили в новую бургерную. Классное место! – Эва заулыбалась. – Суперстильное. На стенах большие экраны, можно весь вечер сидеть и смотреть кино, если хочешь. И у них есть вайфай, и чиллаут-зона, и…

– Не люблю бургеры, – соврал я. Лучше бы Эва оставила восторги о вечере с Тычком при себе.

– Чего? Что ты несёшь? Ты обожаешь гамбургеры!

– Раньше. Теперь нет. Я… э-э-э… думаю стать вегетарианцем. Или веганом.

Она остановилась.

– Ты? Ты же обожаешь мясо!

Я пожал плечами и, не дожидаясь её, зашагал дальше.

Целый день Эва то и дело бросала мне вопросительные взгляды. Всю большую перемену она просидела с Тычком и его дружбанами, хихикая над его шутками. Видно, у Тычка знатное чувство юмора. Никогда не замечал, что он любитель пошутить.

Финн дружески толкнул меня локтем.

– Ну что, погамаем после уроков?

Я покачал головой.

– Не, мне надо в строительный магазин с мамой.

* * *

– Шурупы с лебединой головкой, говорите?

Мужчина за прилавком страдальчески поморщился, будто ему самому в бок ввинтили шуруп. Почесав голову, он задумчиво повернулся к стене позади него. Вдоль неё стояли сотни выдвижных ящиков с гвоздями, болтами, гайками и шурупами.

Мама взглянула на часы. Мы, сразу как освободились, встретились у сквера и заторопились сюда. До закрытия оставалось пять минут. В нашей деревне не так много магазинов, но вот строительный есть. Я оказался здесь впервые и теперь удивлённо разглядывал выставленные товары.

У продавца были лохматые каштановые волосы. Он то и дело взъерошивал их и чесал макушку, будто подхватил pediculus humanus capitis.

– Шурупы с лебединой головкой, – пробормотал он и принялся один за другим выдвигать ящики и, качая головой, задвигать обратно. Через несколько минут он обернулся к нам.

– Вы уверены? Честно говоря, про такие я слышу впервые.

– Может быть, вы могли бы проверить в компьютере? – Мама указала на стоящий на прилавке ноутбук. Она расстегнула свою тёплую парку и сдула волосы с лица. Для парки день выдался слишком тёплым.

Продавец настучал что-то на клавиатуре и помотал головой.

– Нет. Таких не существует, как я и думал. Может быть, вы неправильно расслышали?

Я ковырял носком кроссовка пол. Именно так сказано в записке: шурупы с лебединой головкой.

– Может быть. – Мама со вздохом повернулась ко мне. – А что, если взять… э-э-э… другие шурупы?

– Для чего они вам? – поинтересовался продавец.

Я заметил, что глаза у него оливково-зелёные. А на подбородке шрам.

– Для д-д-дома на д-д-дереве, – выдавил я из себя. – Нужно п-п-постелить крышу. И п-п-повесить верёвочную лестницу. И для в-в-сего этого н-н-нужны шурупы с лебединой головкой.

Он задумчиво кивнул.

– А эти шурупы… Ты ими раньше пользовался?

– М-мой папа, к-к-кажется, пользовался. – Щеки у меня, наверное, уже стали красными, как мамины сапоги.

Мама положила руку мне на плечо.

– Они. Они с моим мужем строили домик на дереве. Чтобы его достроить, нужны такие шурупы. Муж сказал, надо использовать именно их.

– Может, он сам зайдёт? – предложил продавец, сконфуженно пожимая плечами. – Иначе я не смогу вам помочь.

– Это затруднительно, – ответила мама, застёгивая молнию на парке. – Он умер в прошлом году.

– Вот оно что! – Теперь краской залился продавец. – Прошу прощения.

Так странно! Когда говоришь кому-то, что твой отец умер, тебе отвечают: «Прошу прощения».

– Тут ничего не поделаешь, вы же не виноваты, что он умер, – сказал я, заметив, что мама сжала губы.

– Э… нет, – удивлённо отозвался продавец. – Но знаешь, что я мог бы сделать? Я мог бы как-нибудь зайти к вам, посмотреть, что нужно, чтобы достроить домик. Например. – Он снова почесал голову. – Завтра после работы.

– Не знаю… – нерешительно протянула мама. – Не хотелось бы вас утруждать.

– Мне несложно. И ты сможешь его достроить. – Он подмигнул мне.

Мама с сомнением посмотрела на меня. Я пожал плечами. По мне, так было бы очень даже удобно, если бы кто-нибудь взглянул на домик и посоветовал, что делать дальше.

– Ну хорошо. – Мама взяла с прилавка листок и ручку и записала наш адрес.

* * *

Мне предстояло принять важное решение. Первым делом достроить дом на дереве и только потом приняться за записку № 5 или развернуть её прямо сейчас? Я сидел с обувной коробкой на коленях и разглядывал содержимое. Папа написал: открывать по одной записке в неделю. То есть, чтобы прочесть следующую, необязательно полностью выполнить все задания? Часть меня хотела поскорее развернуть оставшиеся записки, узнать всё. Другая часть советовала потянуть время: ведь чем больше я прочту, тем скорее коробка опустошится. И мне больше никогда не получить от папы нежданного послания.

– Пелле! – позвала мама снизу. – Пришли Эва с Карлом. Я скажу, чтобы поднимались к тебе, хорошо?

Эва с Тычком?! Что они здесь делают? Я поставил коробку на кровать, подбежал к зеркалу и пригладил свои лохмы. Облизнув пальцы, стер остатки шоколада в уголке рта. На полу валялись нестираные трусы – я быстро сунул их под подушку. По деревянной лестнице барабанной дробью стучали лёгкие шаги Эвы и тяжёлые – Тычка.

– Привет!

Эва распахнула дверь. На её лице сияла улыбка. По плечам рассыпались распущенные волосы. Сегодня она надела джинсовую курточку и повязала огромный шарф. Моё сердце радостно подскочило, но тут в комнату зашёл Тычок. Засунув руки в карманы, он с любопытством осмотрелся. Его темно-каштановые волосы были гладко зачёсаны назад и блестели от геля. Взгляд стального цвета глаз скользнул по моей деревянной кровати, отметив одеяло с Микки Маусом (которое ещё минуту назад казалось совершенно нормальным, а теперь выглядело позорно детским), изучил письменный стол с книгами, рисунками, бумажными самолётиками, плюшевым лабрадором от Эвы, ручками, недопитым стаканом воды. Пробежал по стенам с постерами «Хоббита», нашей галактики, мадридского «Реала» и таблицы Менделеева. На миг замер на пробковой доске с четырьмя папиными записками. Потом обследовал игровую приставку, маленький телевизор, умывальник с отколотым краем, полки с книгами, моделями машин, лего-роботами, которые я когда-то построил, и нашим с папой фото.

Тычок ещё ни разу не был у меня в комнате (а я у него). К нам он заходил лишь однажды, когда папа лежал в гробу на первом этаже, но тогда никому не приходило в голову разгуливать по дому. Всем хотелось побыстрее сбежать. На папу Тычок не смотрел. Он просто потоптался на старом каменном полу в кухне и пробурчал, что ему жаль, что мой папа умер. И поскорее ушёл.

– Привет! – пробормотал я в ответ и прокашлялся. – Что вы здесь делаете?

Эва провела рукой по волосам. В уголках её глаз поблёскивали розовые тени. Она села на кровать.

– Ничего особенного. Мы просто гуляли неподалёку и подумали, что неплохо бы обсудить школьный спектакль.

Это «мы» Эва произнесла так, будто они с Тычком уже давным-давно были вместе. Как на это реагировать, я не знал. Я всегда думал, что «мы» – это я и Эва, ну или, если не сейчас, то по крайней мере в будущем.

– А… Но я ещё н-н-не знаю, б-б-буду ли участвовать.

– Как не знаешь? – с лёгким раздражением в голосе отозвалась Эва. – Все должны участвовать, и ты не исключение. Вдобавок, мы твои родители, так что ты обязан нас слушаться, – с улыбкой добавила она.

– Мои родители?!

– Да. Я Пенелопа, твоя мать. А Карл – Одиссей, твой отец. – Эва подмигнула Тычку.

– Значит, это твоя комната? – Подходя к столу, Тычок мимоходом ткнул меня кулаком в плечо.

– Д-д-да.

Он принялся рассматривать книги и читать записки на доске. Мне очень хотелось оттащить его оттуда: папины послания – не для чужих глаз. Я разглядывал его. Мышцы у него покрепче моих. Может, это Эву и привлекает? Тычок – спортивный парень. Он прошёлся туда-сюда по комнате, будто что-то искал, и уселся рядом с Эвой. Его рука коснулась коробки, и я кинулся было к кровати, чтобы убрать её, но Эва меня опередила. Перегнувшись через его колени, она притянула коробку к себе и сняла крышку.

– А, та самая коробка? Твоего папы? – Она провела пальцем по запискам.

– Да. – Мне не хотелось, чтобы она в них копалась. – Дай сюда, я как раз собирался её убрать.

– Сколько записок ты уже прочитал? – Не обращая внимания на мою протянутую руку, она заворожённо разглядывала содержимое коробки.

Тычок склонился к ней и тоже заглянул внутрь.

– Записок? Каких записок? – Он вытащил одну.

– Не трогай! Не открывай!

Я бросился к ним, забрал коробку у Эвы и хотел было выхватить записку из рук Тычка, но вдруг заметил в его глазах странный блеск. Он пару раз моргнул, и его губы растянулись в издевательской улыбке. Он отвёл руку назад.

– Не так быстро! Сначала расскажи, что за записки!

Я умоляюще посмотрел на Эву, но она отвернулась.

– Они от моего отца, – выпалил я. – Отдай!

Во взгляде Тычка мелькнуло что-то недоброе.

– То есть, если я правильно понял, твой мёртвый отец отправляет тебе послания? Почту с того света? Ха! Жутковатенько! – Тычок обернулся на записку у себя в руке, до которой я по-прежнему не мог дотянуться.

– Тычок, ладно тебе, что за детсад? Отдай обратно… – В голосе Эвы слышались разом нервный смешок и сердитый упрёк.

Тычок помотал головой.

– Нет, слишком уж это интересно. Зомби-почта, ха-ха! – Он встал с кровати.

Я старался подавить панику. Но это было всё равно что пытаться затолкать слишком большой воздушный шарик в слишком маленькую коробочку. Какая-то часть всё время рвалась наружу. Я повернулся к Эве.

– П-п-пусть отдаст з-з-записку! Она м-м-моя!

Эва тоже встала и тяжело вздохнула, будто её донимал докучливый карапуз.

– Карл, хватит. Не придуривайся. Я пошла вниз. Хочу домой. – Она на миг обернулась. Её карие глаза говорили: «Прости, Пелле», однако губы произнесли: – Делай, что хочешь, Карл, но на твоём месте я бы отдала записку. – Она подошла к двери и остановилась на пороге, поджидая его.

– Д-д-дай сюда! – возмущённо потребовал я у Тычка, но он только хохотнул и сунул записку в карман.

Мы стояли друг напротив друга, как бык и матадор. Я фыркал, желая впечатать голову в его живот. Но при этом знал, что шанса на победу у меня нет. Я слишком тощий, слишком слабый. Только выставлю себя на посмешище. Тычок победоносно хмыкнул, вынул бумажку из кармана и бросил в мою сторону. Его лицо приняло скучающее выражение, будто эта игра ему резко надоела.

– На! – Он развернулся и, пока я поднимал листок с пола, посвистывая вышел из комнаты.

Эва виновато взглянула на меня и последовала за ним вниз по лестнице.

Сжимая записку в кулаке, я подошёл к окну. Наполненный паникой шарик медленно сдувался. Я приподнял деревянную полоску жалюзи и сквозь ветви плакучей ивы посмотрел на улицу. Эва с Тычком как раз выходили из дома. Она что-то ему говорила. Он пожал плечами и притормозил, чтобы пропустить её. Потом поднял глаза наверх, на моё окно, и с ухмылкой вынул что-то из кармана. Моё сердце бешено забилось: у него в руке была записка! Ахнув, я разжал пальцы: на ладони лежал скомканный чек. Тычок подменил записку! Я ошеломлённо посмотрел в окно. Тычок козырнул в знак прощания, отвернулся и, спрятав записку в карман, зашагал следом за Эвой.

Я отпустил жалюзи. Ноги будто прилипли к полу, я был не в силах сдвинуться с места. В горле жгло. Я заморгал и попытался сглотнуть. Взял коробку и принялся искать.

Самая большая собака на свете – немецкий дог. Его рост – два метра двадцать три сантиметра. Тычок забрал мою записку. Самая маленькая собака на свете – йоркширский терьер. Не выше семи сантиметров в холке и размером ненамного больше банки газировки.

Записка № 9 исчезла.

* * *

– Это был парень Эвы?

Мама накладывала мне спагетти. Жёлто-белые макаронины падали в тарелку, как сцепившиеся в схватке черви. Я посыпал их сыром.

– Они просто нашли общий язык. – Я отвёл глаза, прячась от маминого испытующего взгляда.

Дельфины никогда не спят. Во всяком случае, не засыпают полностью. Им нельзя слишком долго оставаться под водой, иначе утонут. Когда они устают, одно полушарие их мозга засыпает, потом просыпается, и засыпает другое. Дельфины просто лежат в воде с одним закрытым и одним открытым глазом. Вот было бы удобно уметь на время отключать одно полушарие! Сейчас я бы отключил то, которое отвечает за панику. Записка номер девять. 9 – число Капрекара. Капрекар был индийским математиком, обнаружившим одно удивительное свойство некоторых чисел. Если возвести 9 в квадрат, получится 81. А 8 плюс 1 будет 9. Получается: 9 × 9 = 81, а 8 + 1 = 9.

Учёные думают, что в нашей Солнечной системе, возможно, существует ещё одна планета – Планета № 9. Её никто пока не видел, найдены только её следы. Когда-нибудь она покажет себя, эта планета.

– Вот как? Я всегда думала, что вы с ней… Ну да ладно. – Мама покачала головой, и я вдруг уловил запах, которого не слышал уже очень давно, – слабый аромат духов. Мама уже год как не пользовалась духами. Она улыбнулась и положила мне салата.

– В котором часу собирался зайти тот продавец из строймагазина? Уже темнеет, не знаю, сможет ли он хорошо разглядеть домик. – Мама бросила взгляд за окно.

Рассказать ей, что сделал Тычок? Но что потом? Она, наверное, позвонит его родителям, расскажет, что Тычок украл записку моего умершего отца. Тычок будет всё отрицать. Нет, конечно, ничего он не крал, что за дикое обвинение! А даже и укради он что-то, – чего он, само собой, в жизни бы не сделал! – то не записку, а деньги, или украшения, или шоколадный батончик из супермаркета. Его мама ответит, что её сын на такое не способен. А потом повесит трубку, покачает головой и скажет: «Какая жалость, такая была милая женщина, а теперь совсем не знает, что несёт! С тех пор как умер ее муж, она немного того…» – И покрутит пальцем у виска. А потом продолжит ужинать или смотреть телевизор, а Тычок смоет записку в унитаз.

Лучше ничего маме не рассказывать, решил я и всосал макаронину. Может, Тычок просто хотел пошутить – несмешно – и завтра отдаст записку.

Но на всякий случай надо бы начать отжиматься. Стать сильнее, накачать мышцы. Чтобы не давать людям вытирать об меня ноги, как Тычок сегодня. К тому же, Эве, видимо, нравятся мускулы, иначе что она в нем нашла?

Мама отправила в рот вилку спагетти.

– Что у тебя на уме? Твои мысли где-то далеко, – смеясь, сказала она и взлохматила мне волосы. – Э, да ты совсем оброс! Сходим-ка в выходные в парикмахерскую, что скажешь?

Я удивлённо кивнул. В парикмахерской я не был уже год, не меньше. Пару раз мама бралась за ножницы и без особого энтузиазма подстригала по чуть-чуть тут и там, так что моя шевелюра теперь напоминала перьевую метёлку. Только обильно смазав волосы гелем, мне удавалось по утрам придать им хоть сколько-нибудь приличный вид.

В дверь позвонили, и мама жестом попросила меня открыть. Я поплёлся в коридор и только тогда заметил, что сегодня надел разные носки: один полосатый и один в горошек. Маме вечно неохота искать пары. Постиранные носки тут же исчезают в большой корзине, поди найди два одинаковых. Вот и утром так вышло. Теперь горошек и полоски вместе плелись открывать.

На пороге, задрав голову, стоял тот самый продавец. Он постучал по деревянному косяку и пальцем соскоблил с него немного краски. Ну и манеры! Приходишь к людям в гости и как ни в чем ни бывало отдираешь от стены кусок обоев! Или отковыриваешь краску.

На нем были темно-синяя куртка, клетчатый шарф и бейсболка, которой он коснулся в знак приветствия. Круглое лицо и щетинистая каштановая бородка от уха до уха. Такая хипстерская. Оливково-зелёные глаза весело смотрели на меня.

– Вот вы где живете! Я поначалу прошёл мимо. Здесь, в древесине, – он снова постучал по косяку, – завёлся жук-точильщик. Видишь? Погоди-ка.

Из кармана куртки он достал шариковую ручку, приставил её к косяку, нажал, и кончик стержня погрузился в дерево, словно в тесто. Он убрал ручку, и на косяке осталась дырка, из которой тонкой струйкой посыпалась древесная пыль.

– Видишь? Косяк пористый. Дырявый. В дырах – древесная мука. Эти гады незаметно проникают внутрь и принимаются пожирать дом. Снаружи это поначалу не заметно, но иногда они сгрызают всё подчистую, так что рушится целая конструкция. Жуки откладывают яйца, из них вылупляются личинки. И личинки эти жуть какие голодные, поглощают всё на своём пути. Иногда они проживают так лет десять, прежде чем окуклиться, а когда куколки наконец превращаются в жуков, то умирают недели через две. Вредители, вот они кто. Вам нужно от них избавиться, иначе они слопают всё. Могу рассказать, как с ними бороться. – Он протянул мне руку. – Кстати, я вчера не представился. Меня зовут Джексон. Или просто Джек.

– Пелле, – ответил я и вложил свою руку в его. – Просто Пелле.

Ладонь у него оказалась такая здоровенная, что моя в ней просто исчезла. Джек крепко потряс её и улыбнулся.

– Проходите, пожалуйста! – крикнула из кухни мама.

Я шагнул в сторону, впуская его. Новость о том, что наш дом, оказывается, вот-вот обрушится, встревожила меня. Больше того: я буквально слышал, как эти точильщики хрумкают древесиной.

Войдя в кухню, Джек назвался и снял бейсболку.

– Лисбет, – представилась в ответ мама.

Повисла пауза: Джек осматривал кухню, а мама изучала его.

Я вдруг выронил пиалку с йогуртом, и они испуганно вздрогнули. Пиалка разлетелась вдребезги.

– Пелле… – Мама вздохнула. – Какой же ты порой неуклюжий! Сколько всего разбил! На прошлой неделе стакан.

– Сейчас уберу, – пробормотал я и принялся собирать осколки.

– Красивая кухня. – Джек прочистил горло. – Уютная.

Мама оглянулась, будто увидела кухню впервые. Длинный стол из белёного дерева, яркие стулья-муравьи, полки, заставленные баночками со специями, жёлтосиняя португальская плитка на полу, шкаф с кулинарными книгами. Дверца одного из кухонных шкафчиков покосилась и плохо закрывалась. Все полки покрывал мутный слой пыли. Мама быстро убрала со стола и составила посуду в гранитную мойку.

– Вам нравится? Кухня уже была здесь, когда мы купили дом. Мы всё думали как-нибудь её заменить, но так и не собрались. Надо бы мне здесь хорошенько прибраться. – Она заправила за ухо выбившуюся прядь и стала возиться с чашками. – Поставить чай? Пелле, ты покажи Джеку домик, а я пока вскипячу воду.

Она улыбнулась нам. Джек улыбнулся в ответ, и мамины щеки порозовели. Я посмотрел на этих двоих, и мне вдруг захотелось, чтобы Джека здесь не было. Он обернулся ко мне.

– Вперёд! И, пожалуйста, будем на ты. Давай, показывай свой дом на дереве.

Я развернулся, сунул ноги в резиновые сапоги и пошёл к задней двери.

В том углу сада нет света, но вечер стоял ясный и холодный, на небе висела полная луна, так что домик было хорошо видно.

– Вот это да! Отличный дом!

Джек обошёл его, посвистывая сквозь зубы, подёргал отдельные доски. Хоть бы жуки не добрались и досюда, горячо пожелал я.

– Крепкий. Прекрасная работа! Твой отец знал, что делал. Вижу, осталось лестницу повесить. И крышу положить. Погоди-ка…

Порывшись в карманах, он достал фонарик. Яркий узкий луч ящеркой пополз по стенам домика. В углу под крышей от света метнулся паук-крестовик. Пока он искал тёмный уголок, паутина пружинисто покачивалась. Луч высветил слетевшихся мотыльков. На свету нить паутины поблёскивала, как перламутровая.

– Это самка, – сказал я, указывая на крестовика.

– Э, верно, вижу. А ты откуда знаешь? – Он удивлённо взглянул на меня и направил фонарик на паучиху, которая опять попыталась скрыться в темноте.

– По форме туловища – у самок оно круглое. Самцы меньше, и туловище у них подлинней.

– Так и есть. Молодец! Немногие дети это знают. – Он перевёл луч обратно на домик и пробормотал что-то себе под нос.

– После спаривания паучихи пожирают самцов. – Я многозначительно воззрился на Джека.

Тот обернулся, и я продолжил:

– Так у них заведено. Если самка принимает ухаживания самца, ему конец. Его ждёт мучительная смерть. Так что, если ты самец, лучше уж ни за кем не ухаживать.

Джек на миг задержал на мне взгляд, потом пожал плечами.

– Знаю. – Он снова посветил на домик и молча осмотрел разные части конструкции. – Ладно, кажется, я понял, что тебе нужно. Длинные шурупы по дереву для крыши и верёвочная лестница с пятью-шестью ступеньками. Плюс крепёж, чтобы лестница не раскачивалась, когда по ней поднимаются. Вернёмся в дом, и я напишу тебе список. У меня в магазине всё это найдётся.

– Лестница у нас есть, в сарае, – сказал я. – Папа сделал самую лучшую лестницу на свете.

– А, прекрасно! Значит, её и повесишь. – Он пошарил фонариком по саду, отчего тот приобрёл зловещий вид.

– А как же шурупы с лебединой головкой?

Джек выключил фонарь. Теперь светила только луна.

– Нет, парень, они тебе не нужны. Я сегодня попытался найти такие, но их правда не существует. Думаю, это какая-то ошибка.

– Н-н-но папа сказал…

– Поверь, если бы они существовали, я бы их нашёл. Бывает, люди придумывают вещам собственные названия. Может, твой папа так называл длинные шурупы по дереву. У лебедей длинные шеи, так что вполне возможно.

Джек дружелюбно смотрел на меня. Я потупился. Возможно, конечно. Папа мог ошибиться. Но я в это не верил. Джек просто ничего в этом не смыслит, вот в чем дело. Я развернулся и пошёл в дом.

Зайти в кухню из холодного сада – всё равно что окунуться в тёплую ванну. Джек затопал по придверному коврику, отряхивая ботинки, и мама, наливавшая кипяток в заварочный чайник, подняла на него глаза. Я заметил, что она положила на стол пачку печенья.

– Ну как? – спросила она.

– Всё в порядке, я составлю Пелле список необходимого. Домик сделан на совесть, насколько можно судить в темноте. Осталось не так уж много. А, горячий чай, отлично, спасибо!

Он обхватил своими ручищами кружку и опустился на небесно-голубой стул. На папин стул. Я покосился на маму. Она закусила губу и налила мне чаю.

Джек вынул из нагрудного кармана куртки листок, а из внутреннего кармана ручку и принялся писать. Из-под его длинных сильных пальцев выходили аккуратные, красивые буквы. Он подвинул листок ко мне.

– Вот тут всё написано. С чьей-нибудь помощью ты можешь за день всё достроить. У тебя есть кого попросить?

Мама, которая наблюдала за ним, прислонившись к раковине, сказала:

– Наверняка. Мы можем попросить соседа или Паула. А все эти стройматериалы – вы их продаёте?

– Да, и будем на «ты»? Все они есть в магазине. Могу отложить, на выходных заберёшь.

– Да, было бы хорошо. – Мама с улыбкой посмотрела на него. – Что ж, спасибо. Наверное, вам… тебе уже пора домой. Спасибо, что зашёл. С тех пор как. С тех пор как Ричарда не стало, подобные дела у нас остаются недоделанными.

– О, не за что, мне несложно! Дома меня никто не ждёт. Разве что несколько палочников и кошка.

– Ты не женат? – У мамы в глазах блеснуло вежливое любопытство.

Джек покачал головой.

– Нет. Не сложилось. У меня есть Флинстоуны. – Он усмехнулся. – Так я зову моё семейство палочников. И кошка Мия.

Мама попыталась сделать вид, что жить с семейством палочников, названных в честь мультперсонажей, абсолютно нормально.

– А… Интересно.

Он улыбнулся.

– Я по образованию энтомолог. – Джек оглянулся на меня и объяснил: – Специалист по насекомым и другим членистоногим. Это я изучал в университете – энтомологию.

Вот откуда он знал про паучиху! Мама удивлённо приподняла брови.

– Надо же, такое нечасто услышишь!

– Нечасто, да и работы для нас немного. Несколько лет я жил в Амазонии, занимался исследованиями. Но тот проект закончился, и пришлось вернуться. В прошлом году представилась возможность купить у друга его магазин стройтоваров – вот как оно вышло. Иногда меня зовут помочь полиции в качестве судебного энтомолога.

Мама тем временем уселась напротив него.

– И что это такое?

Прежде чем продолжить, Джек снова покосился на меня.

– Вообще-то, это не самая аппетитная тема для разговора. Ты иногда смотришь детективы? Полицейские сериалы?

Мама кивнула и улыбнулась мне.

– Мы с Пелле это любим! «C.S.I.: Место преступления», «Декстер», «Настоящий детектив». Но при чем тут насекомые?

– Когда полиция обнаруживает убитого, не всегда ясно, сколько он пролежал на месте преступления, то есть когда умер. Ты уверена, что хочешь про такое слушать? – Глядя на маму, он качнул головой в мою сторону.

– Пелле не слишком брезгливый, – ответила мама и кивнула мне.

Я слегка заёрзал на стуле и взял ещё одно печенье.

– А я сегодня ассистировала на ампутации пальца ноги, – продолжала мама, – так что меня подобными вещами не так-то легко напугать. Я ассистент хирурга.

– А! Ну так вот, если труп находят не сразу, он привлекает мух или жуков. А те откладывают на нем или внутри него яйца, особенно если на теле есть раны. Из яиц вылупляются личинки, которые затем превращаются в мух, которые снова откладывают яйца и так далее. Определив стадию, на которой находятся личинки, можно довольно точно вычислить, когда человек умер. Этим я время от времени и занимаюсь. Помогаю полиции.

Мама вскинула брови.

– Надо же… Как… интересно! И довольно жутко. Мрачное занятие.

– Да, большинству людей подобное неприятно. Но это полезная работа, помогает раскрывать убийства. – Джек отпил чаю и поставил кружку на стол.

Я посмотрел на его руки. Выходит, ими он трогает трупы. И всяких насекомых.

– Ладно, я пойду, – сказал Джек, вставая. – В субботу вас будет ждать коробка со всем, что нужно, чтобы достроить домик. И, если хотите, в воскресенье я могу прийти помочь. – Он взглянул на маму, потом на меня. – Дом на дереве – давненько я не строил ничего подобного! Можете прямо в субботу и сказать, нужна ли моя помощь.

– Спасибо! Пелле, проводи Джека, пожалуйста. До свидания, Джек. – Мама с улыбкой протянула ему руку.

Только я собрался закрыть за Джеком входную дверь, как он повернулся ко мне. Застегнул молнию на куртке. Изо рта у него вылетали облачка пара.

– Могу я спросить, что случилось с твоим отцом? – Джек спокойно посмотрел на меня.

Я вспомнил тот миг, когда впервые услышал, что папа серьёзно болен.

– Это агрессивный вид рака, – объяснил тогда он мне.

Он сидел за кухонным столом. В окна лился солнечный свет, небо сияло синевой. Мама с красными глазами тоже сидела за столом и сжимала мою руку.

– Мы думаем, тебе надо это знать. – Папин голос звучал на удивление спокойно. – Потому что в ближайшие месяцы всё… изменится. Вероятно, я буду много лежать в постели. Ездить в больницу.

Раковые клетки пробрались в мозг, сказал папа. Оперировать опасно: если задеть соседние области мозга, папа мог оказаться парализованным, или ослепнуть, или онеметь. Этого он не хотел. Он рассказал что-то о радиотерапии и шансах на выздоровление.

– Но ведь ты поправишься? – Я в ужасе смотрел на него.

– Конечно, поправится! – торопливо воскликнула мама.

– Не знаю, Пелле. Обещать не могу, – ответил папа.

Я решил верить маме.

В последние недели перед смертью папа иногда что-нибудь забывал. Не мог вспомнить нужное слово.

– Как это называется?

– Что, пап?

– Ну… это. Ты знаешь. Такая… штука.

Нас обоих злило, что я не знал, о чём он, ведь на свете миллиарды всяких штук. Каким бы умным ни был папа, некоторых вещей он больше не помнил.

Может, поэтому он и написал про шурупы с лебединой головкой – забыл, как эти штуки на самом деле называются.

– Его сгрыз точильщик, – ответил я Джеку и захлопнул дверь.

– Точи…? – донёсся до меня его удивлённый голос.

Прижавшись спиной к двери, я слушал, как он шагает по садовой дорожке.

Это слово нравится мне больше, чем «рак». Но смысл у них один. То, что сжирает изнутри. Отныне я буду говорить, что папу убил точильщик.