Потолок в больничной палате был сероватым. Воздух сушил глаза – я заморгал. Это старая больница. Окна здесь запирают, чтобы отчаявшиеся пациенты не покончили с собой. Говорят, раньше такое случалось. Так что пахнет тут не слишком приятно – проветрить-то нельзя. За окном голубело небо, издали медленно надвигались кучевые облака.

Я положил руку на простыню, жестковатую и прохладную, и посмотрел на ладонь. К счастью, ожог оказался не слишком глубоким. Разжимать пальцы полностью было больно. Врач сказала, что это пройдёт, если часто тренироваться, а кожа станет эластичней, если несколько раз в день мазать её кремом.

Всё могло кончиться намного хуже. Я снова закрыл глаза и прислушался к больничным звукам вокруг.

– Здравствуй, мой мальчик! – раздался хрупкий голос.

Я вздрогнул и открыл глаза. Старик, улыбаясь, подошёл к кровати. Положил руку на простыню и ласково провёл большим пальцем по моей ладони. Меня будто бы перенесло в машине времени на полтора года назад. Тогда папа лежал дома и из-за морфина редко просыпался. В тот день его рука точно так же покоилась на простыне, как моя сейчас, и я смотрел на неё. Мама была внизу. На пару секунд мне показалось, что папы больше нет: его дыхание стало едва заметным. Я стоял, будто окаменев, в комнате, где смерть спокойно поджидала папу. Коснуться его я не смел, боясь, что почувствую лишь холодное, безжизненное тело. В конце концов всё же осторожно провёл по ребру его ладони указательным пальцем. Кожа была тёплой, мизинец легко, рефлекторно, дрогнул. Меня охватило огромное облегчение, и в то же время я понял, что эта рука уже совсем скоро станет остывшей и неподвижной.

– Надо же, сколько народу внизу! Сразу видно – приёмные часы. – В палату вошла мама, неся два стаканчика чая.

Она улыбнулась, посмотрев на меня, и протянула один деду.

– Прошу. И смотрите не уроните – не хватало Пелле ещё одного ожога. Привет, родной! – Она наклонилась и поцеловала меня в лоб. – Я так рада, что могу это делать: целовать и обнимать тебя! И думать не хочу, что бы было… – У неё на глазах выступили слезы, и она решительно мотнула головой. – Но всё кончилось хорошо. Тебе будто ангел-хранитель помог!

– В смысле Джек? – Я усмехнулся. – Для ангела он грузноват!

Мама засмеялась, и у неё на ресницах угрожающе задрожали слезинки. Сквозь смех она утёрла их.

Джек спас мне жизнь. Забежал следом за мной в горящий дом, и оттащил, увидев, что на меня вот-вот рухнет потолочная балка. Она обрушилась ему на руку. Помимо перелома, он заработал несколько ожогов, но, к счастью, первой степени, как у меня на ладони. Как мне потом рассказали, вскоре после Джека в дом вошли пожарные. Мама кричала и тоже рвалась внутрь, но родители Лотты её удержали. Если бы пожарные не прибыли так быстро, мы с Джеком, скорее всего, не выбрались бы живыми.

Каким-то чудом я получил всего один ожог – на ладони – плюс сильное сотрясение мозга. И ещё в первые сутки трудно было дышать из-за дыма в лёгких. Ко мне понемногу начали возвращаться воспоминания о том вечере, но пока не полностью. Ещё вернутся, обещала доктор, об этом она не беспокоится. Она объяснила, что у меня в голове включился этакий защитный механизм, который оберегает меня от всего, что произошло тем вечером. Память возвратится, когда мозг будет готов.

Так и есть: я припоминал всё больше. Как затащил Арана в дом на дереве, и мы вместе смотрели на звёзды. Что-то про маршмеллоу. Как я открыл глаза и обнаружил, что лежу в больничной кровати, а мама сидит на стуле, держит меня за руку и плачет.

Я находился здесь уже четыре дня и много спал. Большой мохнатый броненосец спит 20,4 часа в сутки, а коала, как и питон, 20 часов. Зато жирафу иногда хватает и трёх часов сна. В последние дни я дрых по семнадцать часов в день. Когда из-за сотрясения мозга нельзя вставать, смотреть телек, играть в видеоигры, читать или тупить в телефоне, сон – отличное развлечение. Меня навестила Эва. И менейр Хендерсон, и даже Тычок вчера зашёл. Учитель сказал, что мне теперь необязательно играть Телемаха. В любом случае, с сотрясением мозга весь текст уже не вызубрить. Мою роль отдадут Абделю. Я обрадовался.

Сегодня меня отпустят домой, пообещала врач.

Вот только дома-то больше не было. По крайней мере, дома, в котором можно жить.

Джек вернулся к себе. Дважды навещал меня, вместе с мамой, потому что водить машину пока не в состоянии: нужно сначала снять гипс. Мама говорит, чтобы я не винил себя.

– Ты не виноват в том, что Джек сломал руку и получил ожоги. Он сам решил побежать за тобой. Он герой. Он понимает, почему ты это сделал, Пелле.

Но я всё-таки виноват. Ведь я не выключил утюг. Когда Джек позвонил в дверь, я ринулся вниз и забыл выдернуть шнур из розетки. Короткое замыкание, объявили пожарные после расследования. Старый утюг загорелся. А из-за того, что весь дом был опрыскан ядом от насекомых, огонь распространился быстрей обычного. Верхний этаж пострадал больше всего: от наших кроватей и одежды почти ничего не осталось. По лестничному проёму огонь проник в гостиную, и она тоже полностью сгорела.

Арана спасли пожарные. Услышали его вой и сломали дверь кухни. Аран выбежал на улицу, и Лотта пошла его искать. Привела к себе домой и приютила там на время.

Мама положила на кровать одежду.

– Одевайся. Скоро поедем.

– Гостевая комната вас ждёт, – сказал дедушка. – Это бывшая детская. От твоего папы там мало что осталось, но всё же это та самая комната, где он когда-то спал. Можете оставаться, сколько захотите.

Об этом мама мне сообщила вчера:

– Дедушка предложил нам переехать к нему. Что скажешь? Домой мы пока вернуться не можем. Ущерб слишком велик.

Ответил я не сразу.

– Это не навсегда, Пелле. Всего на неделю. Потом в саду установят временное жилье, и мы будем жить там, пока идёт ремонт. Это займёт несколько месяцев, не меньше. Но пока что нам нужна крыша над головой. И это хороший вариант. Вы с дедушкой потеряли столько времени, вот теперь и нагоните. Мы с ним пару раз обстоятельно поговорили. Если получилось у меня, получится и у тебя. Он будет очень рад. Для него это шанс хоть как-то помочь папе.

В этом она была права.

– А почему это временное жилище нельзя установить сейчас?

– Потому что сначала нужно убрать весь мусор и обломки. Уборка уже началась. Дом частично снесут. Потом установят временный домик. Деревянный, вроде дачи. Потом начнётся стройка. Нам заново отстроят второй этаж, кухню и гостиную. Думаю, на этой даче придётся прожить минимум полгода. Но там будет уютно. Как в маленьком коттедже.

Подумав, я кивнул.

– Ладно. Сначала несколько дней проведём у деда, а потом переедем на дачу.

Мама сложила мои вещи в два пакета. Больше у меня почти ничего не осталось. Вся одежда сгорела, кроме той, что была на мне. Но её пришлось разрезать, когда скорая привезла меня в больницу. Так делают при ожогах. Разрезанную одежду тоже сложили в пакет, мама прихватила и его. За последние дни она купила мне всё новое. Хорошо, что папа, когда был жив, как следует застраховал дом. Всё, что сгорело, нам возместят: ремонт дома, новую одежду (очень кстати – ведь из старой я вырос), мебель и многое другое. Маме тоже пришлось обновить свой гардероб, она сделала это у Инез.

А больше у нас ничего нет.

Всё превратилось в пепел или размокло. Папа во второй раз обратился в прах. Коробку с записками тоже съело пламя.

И это, пожалуй, хуже всего: коробки больше нет. Папа будто бы снова умер. У меня больше ничего от него не осталось. И никакой любопытный факт тут не поможет. Ну, разве что новая планета, которую недавно открыли и на которой возможна жизнь. Такое случается не каждый день. Ей присвоили временное название GJ 357 d, и находится она в созвездии Гидра. По размеру примерно вдвое больше Земли, расстояние до неё составляет всего тридцать один световой год. Уверен, однажды мы, люди, сможем до неё добраться. Это всего лишь вопрос времени.

Эта мысль мне нравится: что могут существовать другие обитаемые планеты. Может, там люди уже не умирают от рака.

– Ну что, молодой человек, покидаете нас сегодня? – Врач, которая на этой неделе заходила почти ежедневно, с улыбкой вошла в палату и взъерошила мне волосы. – Мы будем по тебе скучать. Но я рада, что мы тебя выписываем. Это лучший результат. Первое время отдыхай побольше, а через две недели приходи в поликлинику, посмотрим на твою ладонь.

Пока она давала ещё какие-то инструкции маме, дедушка собрал пакеты и ласково посмотрел на меня.

– Ну как, готов?

* * *

В комнате, которую дед для нас приготовил, стояли две кровати. Я с любопытством огляделся. Вот, значит, где папа спал в детстве. Кровати, правда, были новыми, да и о детской тут ничего не напоминало. На стенах – полосатые обои, в углу кресло, у стены пустой платяной шкаф.

– Несколько лет назад я тут всё отремонтировал, – сказал дед. – От комнаты Ричарда тут остались только пол и вид из окна.

Я подошёл к окну. Из него виднелась вершина дюны, а вдалеке, слева – море. Высоко над водой носились чайки. Вот, значит, что видел папа. Приятно, что теперь у меня такой же вид.

Мама осмотрела комнату. Я заметил, что ей непросто находиться в этом доме. После того как папа с дедом поссорились, она здесь не бывала. Мама подошла ко мне и взяла за руку – за здоровую. Мы постояли так какое-то время, разглядывая дюны и море за ними.

– На неделю вполне сойдёт, – произнесла она наконец. Её голос звучал хрипло.

– Да, – согласился я.

И подумал об огненных муравьях, которые способны вместе построить плот. Не из дерева, а из самих себя. Сотни, тысячи муравьёв цепляются друг за друга и образуют гигантский плот, качающийся на воде. Так колония муравьёв может, к примеру, пережить наводнение. Все вместе муравьи становятся этаким сверхсуществом с муравьиной королевой в центре. Я медленно выдохнул.

– Знаете что? Я пока оставлю вас одних, – дедушка развернулся к выходу. – Пойду погрею чайник. У меня есть вкуснейшее печенье. Вы спокойно распакуйтесь, а потом приходите пить чай.

Он вышел, его шаги зашаркали на лестнице. Мама взяла свою сумку и начала её разбирать. Эти дни она ночевала у подруги.

Я положил свои пакеты на кровать у окна. Вынимая вещи, зацепился взглядом за тот, в котором лежала разрезанная одежда – рубашка и джинсы, что я надевал в ресторан. Это те самые джинсы, в которых я лежал вместе с Эвой под спальником. Джинсы, которые были на мне, когда я…

Я схватил их и сунул руку в карман. Первый оказался пустым. Во втором я нащупал пакетик, очень мягкий. Папин прах, который я хотел отдать деду.

Я посмотрел на пакетик у меня на ладони. Маленький, но это лучше, чем ничего.

* * *

После ужина мама решила съездить к Джеку, проверить, как у него дела.

– С загипсованной рукой он не всё может. Пойду помогу ему, через пару часов вернусь.

Я бы поехал с ней, но врач велела отдыхать. К тому же, мне было, чем заняться.

Проводив маму, я повернулся к деду. Тот сидел на диване и смотрел на портрет бабушки.

– Я хочу на пляж, поглядеть на море, – сказал я.

– А тебе можно так напрягаться? Не хочу, чтобы твоя мама на меня рассердилась.

– Я ненадолго, всего лишь хочу увидеть море.

– Пойти с тобой? Я теперь редко бываю на пляже. Мне трудно ходить по песку, но, если опереться на тебя…

– Нет. Хочу побыть один. Вернусь через полчаса. Обещаю.

К счастью, он не стал меня удерживать.

Народу на пляже было мало. Небо потемнело, солнце низко висело над горизонтом. Красота! Я понял: это идеальное место. Здесь папа играл в детстве. Этим видом он любовался. Я подошёл к воде. Море весело накатывало на песок и отбегало обратно. Дул лёгкий бриз. Вдалеке двое выгуливали собаку, с другой стороны поблёскивали городские огни. Солнце опускалось за линию горизонта, морская вода темнела. Я вынул из кармана штанов пакетик и развязал узел. Сегодня днём я сомневался, не рассказать ли маме, но решил этого не делать. Она уверена, что папин прах исчез в огне. Папе бы понравилось здесь, на пляже. Может, когда-нибудь я и признаюсь ей.

Я вытряхнул пакет, и морской бриз подхватил папин прах. Отдельные частички, кружась, легли на воду.

Может, папа окажется в Азии. Или в Африке. Может, прах разнесётся по всем морям и океанам, а может, останется здесь или опустится на дно, и папа всегда будет рядом. По щекам у меня текли слезы – ну и пусть.

Вспоминать факты совсем не хотелось.