Наконец-то: в одиннадцатой записке речь про ключ! Я хорошенько рассмотрел его: похоже, довольно старый. И вдруг заволновался: мне придётся пойти по этому адресу, позвонить в дверь и попросить шкатулку.
Хаутлан, 12… Незнакомая улица. Я поискал адрес в телефоне. Оказалось, это на другом конце города, недалеко от прибрежных дюн. Судя по всему, дом находился где-то на отшибе. Непростое задание. Неужели я должен идти туда один? А если я не хочу? И кто там живёт?
Дверной звонок и бдительный лай Арана оторвали меня от мыслей. Мама ещё не вернулась с работы.
На пороге стояла Лотта. На этот раз – просто в толстовке с капюшоном, короткой юбке и ботинках «Доктор Мартинс». Аран прыгал, заливаясь лаем. Лотта положила руку ему на голову.
– Лежать! Вот так, молодец. – Она почесала его за ухом и вошла в дом.
Мне всегда нужно время, чтобы привыкнуть к прямолинейности и непосредственности Лотты. Она не ждёт, пока её пригласят, а приглашает себя сама.
– Пить хочется. У тебя есть сок или газировка? – Лотта зашла на кухню и плюхнулась на стул.
– Э, да…
Я заглянул в холодильник, налил два стакана сока и подсел к Лотте.
– Он очень милый, – сказала она и погладила Арана, который положил морду ей на колени. – Значит, он остаётся?
– Да. Сотрудник приюта был очень доволен.
Я немного отпил и глянул на Лотту. Она играла с цепочкой на шее, на которой висела ракушка, а другой рукой поглаживала Арана. Мой взгляд задержался на ласкающих пса пальцах.
– А как синее платье? Понравилось твоей маме?
– Я его вернул.
Она разинула рот, а потом рассмеялась.
– Чего? Ты что, свихнулся? Та злюка в магазине нам нагрубила, а ты вернул ей платье?!
– Она не злюка. Я. Она оказалась очень доброй. Не надо тебе было красть. Зачем ты это сделала?
Лотта пожала плечами.
– Не знаю. Вдруг пришло в голову. От волнения, наверное. К тому же, ты мог бы потратить деньги на что-нибудь хорошее. Она ругалась? Злилась, наверное, ужасно! Да. Ну ты и храбрец – вернуть платье! Я бы, пожалуй, струхнула.
– Не так уж она и злилась.
Я рассказал ей об Инез и её дочери. Лотта удивлённо смотрела на меня.
– Надо же! А мне она показалась такой ведьмой! Вот как можно ошибиться в человеке.
Она закинула ноги на стол, подол юбки слегка задрался. Я старался не пялиться на её ноги.
– Я… А ты не знаешь, что находится по адресу Хаутлан двенадцать?
Лотта покачала головой.
– Понятия не имею. А почему ты спрашиваешь?
Я рассказал ей о ключе и записке и о том, что задание должно остаться для мамы тайной. Она оживилась.
– Вот это да! Настоящее приключение! Поедем вместе?! Прямо сейчас!
– Сейчас? Вряд ли маме понравится, что я вдруг ушёл неизвестно куда.
– А ей необязательно об этом знать. Да и твой папа запретил ей рассказывать. Она на работе. Напиши ей, что пошёл играть в футбол с друзьями или что-нибудь в этом роде. Или что будешь ужинать в гостях. Да просто позвони ей!
Ее глаза горели. Любопытство оказалось заразным. Внезапно мне тоже ужасно захотелось знать, что отмыкает этот ключ.
Я набрал маму и сказал, что иду к Финну играть в видеоигры.
– Но к ужину-то придёшь? – спросила она.
Я взглянул на Лотту, которая слушала по громкой связи. Она пожала плечами.
– Э, не уверен. Ты не против, если не приду?
Мама ответила не сразу.
– Да нет. Вообще-то, так даже лучше. Я. Мне только что позвонил Харольд и спросил, не соглашусь ли я с ним поужинать. А я. Ну, мне не хотелось оставлять тебя одного, и я ответила, что, мол, в другой раз. Но теперь я могу ему перезвонить и принять приглашение.
Харольд?! Наш учитель? Мне сразу расхотелось ехать на Хаутлан.
– Да нет, мам, я могу и с тобой поужинать. Я лучше останусь дома.
Лотта нахмурилась и яростно замотала головой.
– Вот как… – Мама кашлянула на другом конце линии. До нас фоном доносились звуки больничного коридора.
– Вообще-то я буду рада поужинать с Харольдом. Так что иди к Финну. Увидимся позже!
Лотта беззвучно засмеялась и показала большой палец. Я разозлился.
– Мам, ты уверена? Потому что я.
– Пелле, всё в порядке. Сегодня пятница. Я… я не хочу больше просиживать дома все выходные. Мы вполне можем проводить время по отдельности, главное – честно это обсуждать. Благодаря запискам и всем последним событиям я вспомнила, как это приятно, когда в жизни что-то происходит. Я об этом совсем забыла. Или заставила себя забыть. Так что провести вечер с Финном – отличная мысль. А я узнаю, не передумал ли Харольд. Договорились?
Я отключился. Лотта смотрела на меня.
– Идём? Не терпится узнать, от чего этот ключ!
Вдруг я понял, чего хочу.
– Лотта. Я… я, пожалуй, пойду один.
Я выдохнул. На миг мне показалось, что она рассердилась.
– Чего? Почему вдруг?
– Дело не в тебе. Просто каждый раз, когда кто-то другой вмешивается в историю с записками, всё идёт не так. Платье, которое ты… мы украли. Записка, которую забрал Тычок. Я… мне кажется, папа хотел, чтобы я действовал самостоятельно. Сам выполнил все задания. Иначе он написал бы, чтобы я кого-нибудь взял с собой. Понимаешь?
Лотта кивнула, закусив губу.
– Кажется, да. Жалко. Сообщишь, когда вернёшься? И будь острожен. Может, по тому адресу живёт преступник? Наркоторговец какой-нибудь. Серийный убийца. И не успеешь оглянуться, как окажешься в перестрелке между соперничающими наркобаронами. – Она расхохоталась. – Ты уверен, что не хочешь взять меня с собой?
Я кивнул.
– Я должен сделать это сам. Да папа и не послал бы меня в логово убийц и преступников.
– Ладно. Но вечером всё мне расскажи!
Она направилась к двери, я следом за ней.
– Кстати, а зачем ты приходила?
– Да просто так. Тебя повидать. – Она улыбнулась. – Мне было скучно. А теперь нет. Поговорим потом. Пока!
Проводив её, я поднялся к себе, вынул из коробки ключ и засунул его в карман, поглубже. Записку приколол на доску рядом с остальными.
Я ещё раз взглянул на «безопасную зону», которую нарисовал папа. В глубине души мне было жутко страшно ехать в чужой дом и просить кого-то отдать мне деревянную шкатулку. Да и не обязательно выполнять это задание прямо сейчас. Я могу сделать это, когда захочу. Через год. Через пять лет. Завтра. А могу и прямо сейчас. Шагнуть за пределы безопасного круга. Туда, где ждут приключения. На Хаутлан, 12.
Вскоре я уже ехал на велике. Сердце взволнованно билось. Что там, на Хаутлан, 12? Кто там живёт? И как добыть шкатулку – копать во дворе? «Простите, что разрыл весь ваш сад, но я ищу деревянную шкатулку». Или тот, кто откроет дверь, сразу поймёт, что я имею в виду? «А, шкатулка! Ха, наконец-то ты за ней пришёл!» И что внутри? Что-нибудь ценное? Может, деньги? Старые монеты. А вдруг там лежит доллар «Распущенные волосы»? Это самая дорогая монета на свете, чеканки 1794 года. Когда-то её продали за 7 860 000 обычных долларов. Что бы я сделал с такими деньжищами? Мысли разлетались в разные стороны, как пчелы над лугом.
А может, в шкатулке тоже записки? Или какая-нибудь тайна? То, о чём никто не знает.
Погрузившись в мысли, я крутил педали. Нервы дрожали, как флажки на ветру. Через полчаса с лишком я въехал на Хаутлан. Где же нужный номер? Впереди белела маленькая церковь со шпилем и витражными окнами. Частные дома перемежались просторными садами. Над головой орали чайки. И вдруг я увидел дом номер 12.
Дом был старым. На фасаде красовался год постройки – 1839. Когда-то стены были выкрашены в белый, а деревянные ставни и резьба на фасаде – в красный. Сад зарос. Участок прилегал к дюнам, в небе горланили чайки.
Я сжал лежащий в кармане ключ. Дом казался слегка заброшенным, будто уже не интересовал своего жильца.
Набрав в лёгкие побольше воздуха, я направился по дорожке к входной двери. Нажал на медную кнопку звонка.
Ничего не произошло. Я нажал ещё раз, подольше. Звонок раскатисто задребезжал. Подождав несколько минут, я решил развернуться и уйти. Нахлынуло разочарование: несмотря на страх, очень хотелось разобраться, зачем папа меня сюда послал.
Вдруг в окне за линялыми занавесками что-то мелькнуло.
Дома кто-то был. Я снова позвонил. Внутри хлопнула дверь. Раздались шаги. Кто-то возился с замками, и, когда моё сердце уже окончательно сорвалось в галоп, дверь распахнулась.
В проёме стоял старик. На нем были синие брюки на подтяжках и рубашка в клетку. Волосы белые, как облака, глаза голубые. Они смотрели мимо меня.
– З-з-здравствуйте, – выговорил я.
Глаза старика нащупали меня, и по его молочно-мутному взгляду я понял, что у него катаракта.
– Да?
– Я…
Что сказать? Что у меня есть ключ, и я пришёл за деревянной шкатулкой? До меня вдруг дошло, как дико это звучит. Надо было взять с собой Лотту! Я достал из кармана ключ и протянул его старику на ладони, но тут сообразил, что он его, скорее всего, не видит.
По коридору за его спиной, тихо мяукая, прошла кошка.
– Что тебе надо?
Было непонятно, спрашивает ли он меня или кошку. Я прокашлялся.
– Я. Это з-з-звучит странно. Но у меня есть один ключ и. К нему приложена записка, где сказано, что я должен прийти сюда, потому что здесь хранится шкатулка, к которой он подходит.
Взгляд старика был прикован к моему лицу. Он прищурился.
– Шкатулка?
– Мой отец сказал, что ключ подходит к шкатулке, которая хранится по адресу Хаутлан двенадцать.
Старик молча смотрел на меня, будто изучая моё лицо.
– Кто ты такой? – жёстко спросил он.
– Пелле. Меня зовут Пелле.
Я положил ключ обратно в карман. А то он ещё схватит его, захлопнет дверь, и оставит меня ни с чем.
– Что за шкатулка?
– Не знаю. – Я вздохнул. – Мой папа оставил мне коробку. От обуви. В ней – записки и ключ. Я должен делать то, что написано в записках, а ключ походит к…
– Оставил? В каком смысле?
Старик слегка наклонился ко мне. В ушах у него топорщились волоски. Я слегка отшатнулся.
– В наследство. Он умер и оставил мне коробку с записками и этим.
– Не знаю я ни про какую деревянную шкатулку! – неожиданно рявкнул старик. – Ничем не могу помочь. Прощай.
Не дожидаясь ответа, он сделал шаг назад и захлопнул дверь.
Я остался неподвижно стоять, не вынимая рук из карманов. Этого я не ожидал. И папа, скорее всего, тоже.
Я наклонился и приподнял крышку над прорезью для писем внизу двери. С обратной стороны её прикрывало что-то вроде метёлки, но не полностью. Я увидел длинный коридор и открытую дверь в конце. За ней как раз исчезал старик.
– Погодите! Если вдруг вспомните, что случилось со шкатулкой, или найдёте её где-нибудь, – крикнул я в щель. – Мой адрес – улица Босдейк, дом 8. Это в соседней деревне.
Я ещё раз заглянул в прорезь, но ничего не произошло. Я закрыл крышку и пошёл обратно. Чайки всё так же надрывались. Подходя к велосипеду, я попытался отделаться от разочарования. Самая старая чайка на свете прожила 33 года. Эти птицы иногда хватают с земли утят, взлетают с ними повыше и бросают их на землю, а потом съедают то, что осталось. Чайки жрут всё подряд и могут быть очень жестоки. Они даже забавляются со своими жертвами.
Постепенно я успокоился и сел на велосипед. В последний раз обернувшись на дом, я увидел, как в окне качнулась занавеска.
Я лежал в кровати и не мог заснуть. После поездки на Хаутлан прошло четыре дня. Я подумал, не прочесть ли следующую записку, потому что это задание я, по сути, провалил. Жаль, что нельзя спросить у папы, что теперь делать или кто тот старик. И что это за шкатулка. И ещё тысячу и одну вещь. Я вдруг почувствовал, что ужасно скучаю по папе. Я будто бы ощущал его рядом, словно он находился в воздухе, в каждой его молекуле.
Глубоко вздохнув, я повернулся на бок и взял книжку. Из неё что-то выпало. Тот толстый конверт, № 16. И правда! Я оставил его на тумбочке. А мама, наверное, вложила в книгу, чтобы не потерялся.
Я в нерешительности рассмотрел его. Конверт был плотно заклеен скотчем. Открывать его было рано: я ещё не прочёл все записки. Коробка стояла на столе, вылезать из тёплой постели не хотелось, так что я засунул письмо обратно в книгу и принялся читать. Книга была о змеях. Змеи не жуют, а проглатывают добычу одним глотком. При этом их жертва может быть в десять раз больше змеиной головы. Это примерно как если бы человек зараз проглотил гигантскую тыкву. А вот у питона есть восемьдесят зубов, похожих на иголочки. Самой старой змеёй на свете был удав по имени Бен. Он прожил сорок два года. Почти как папа. Прочитав пару страниц, я почувствовал, что у меня закрываются глаза. Я отложил книгу и выключил свет.
Тьма вокруг преобразилась в беспокойные сны. Во сне я шёл рядом с мамой, моя рука в её руке. Я тянул её за собой, но она всё время останавливалась. На нас залаяла встречная собака. Она гавкала всё громче и громче и бежала за нами следом.
Я резко проснулся, но лай не прекратился. Это был Аран, внизу. Я выскочил из кровати и выглянул в окно. По саду кралась тёмная тень, и Аран совсем разбушевался. Тень двигалась медленно и, похоже, не обращала на пса ни малейшего внимания.
Моё сердце забилось со скоростью двести ударов в минуту. Услышав, как открылась дверь маминой спальни, я тоже вышел из комнаты. Зажёг свет и увидел её испуганное лицо.
– Что случилось? – прошептала она. – Почему он так разошёлся?
– Кажется, в саду кто-то есть… Я кого-то видел! Какую-то тень!
Я в страхе смотрел на маму. Она поплотней запахнула халат. Аран продолжал бесноваться.
– Тогда надо позвонить в полицию. Но сперва зажечь свет везде на втором этаже, пусть воры знают, что мы не спим.
Мы торопливо включили свет в комнатах и ванной. Аран по-прежнему гавкал, но всё реже, и, наконец, перестал. Мы услышали, как, немного порычав, он вернулся на кухню.
Мы с мамой стояли у лестницы и смотрели вниз. Всё снова стихло.
– Всё-таки пойдём посмотрим, – сказала мама. – Но лучше прихватить что-нибудь для самозащиты.
Через минуту мы вместе крались по лестнице. Мама выставила перед собой фен, словно пистолет.
– Фен?! Что ты собираешься с ним делать? Волосы грабителю укладывать? – шепнул я.
– Больше ничего нет! И феном я могу стукнуть его по башке, – прошипела мама в ответ.
Она осторожно толкнула кухонную дверь и включила свет. К нам, виляя хвостом, подбежал Аран и радостно лизнул мне ногу. Больше тут никого не было. Мама опустила фен.
– Знаешь что? Давай выпустим Арана в сад. Если там всё ещё кто-то есть, он прогонит!
Мама отомкнула дверь, и Аран радостно выбежал на улицу. Он тут же принялся лаять, но уже не так грозно, как несколько минут назад. Когда глаза привыкли к темноте, я увидел, что пёс скачет вокруг чего-то. Предмет напоминал коробку и стоял на садовой дорожке в нескольких метрах от нас.
– Там что-то есть! – Я потянул маму.
Она зажгла уличную лампу, и моё сердце на миг остановилось. Аран переминался с ноги на ногу рядом с деревянной шкатулкой.
Вскоре мы с мамой уже сидели за кухонным столом и пили чай. Рассвет понемногу прогонял ночь. Аран заснул. Мы разглядывали шкатулку.
– Ничего не понимаю. Кто-то посреди ночи прокрался к нам в сад и оставил шкатулку? Но зачем?! – Мама подула на чай. – И кто?! Может, позвонить в полицию? Сообщить, что к нам кто-то залез и оставил странный предмет?
– Не знаю, – пробормотал я.
Мама уже несколько раз попыталась открыть шкатулку, но та была на замке.
Я знал, где ключ, но молчал. Конечно, это была та самая шкатулка, о которой писал папа.
Мама зевнула.
– Пожалуй, пойду посплю ещё часок. И тебе не помешает.
Мы встали из-за стола.
– И что теперь с ней делать? – спросила мама.
– Возьму её к себе в комнату. Может, удастся открыть. Наверное, это чья-то шутка.
Я захватил шкатулку, и мы пошли наверх.
– Да… Или… А что, если это Карл оставил? А внутри – украденная записка?
Я пожал плечами.
– Не думаю. Ладно, я спать. Спокойной ночи, мам.
– И тебе! – Мама ушла в спальню.
Я лёг в кровать. Она ещё хранила моё тепло. И всё же я знал, что не усну, пока не попробую отомкнуть шкатулку. Потому что не сомневался: её принёс тот старик. Я откинул одеяло, вылез из постели и взял со стола папину коробку. Ключ лежал внутри, на записках. Как только я вставил его в замочек, тот тут же открылся. Не поднимая крышки, я смотрел на шкатулку. Выходит, её оставил старик с Хаутлан, 12. Значит, тогда он мне соврал. Но почему он принёс её среди ночи? Почему не зашёл днём? И кто он вообще такой?! Слишком много вопросов. Папа явно хотел, чтобы шкатулка оказалась у меня. Может, он сам отдал её тому старику незадолго до смерти? «Вот вам шкатулка. Мой сын однажды за ней зайдёт».
Неужели в ней тоже записки? «Может, папа везде припрятал коробки и шкатулки с записками, и я всю жизнь буду получать от него послания?» – подумал я, откидывая крышку.
И в изумлении уставился на то, что было внутри.
– Игрушки и рисунки?! Твои?! – удивилась Лотта.
– Нет. – Я покачал головой. – Не знаю чьи.
– Но на прошлой неделе ты говорил, что старик ничего не знает о шкатулке.
– Говорил. А этой ночью он её принёс. Я должен был сообразить, что он соврал. Он ведь сказал «деревянная шкатулка», а я-то этого ему не рассказывал! Откуда он знал, из чего она сделана?
Лотта слегка наклонила голову. Она уже перекрасилась: в её волосах красовались тонкие розовые пряди. Я подождал её после школы, и теперь мы вместе гуляли по парку.
– Странно… – пробормотала она. – Выходит, он наврал. Кстати, а как он узнал, где ты живёшь?
– Я прокричал ему адрес через прорезь для писем, на случай, если он всё-таки найдёт шкатулку. Что он и сделал.
Ночью я открыл шкатулку и с удивлением обнаружил в ней игрушки и рисунки. Маленькие модели автомобилей. Старый «Форд GT40». «Мустанг». Редкая «Шелби Кобра». Всего восемь металлических машинок, с которыми явно много играли. Ещё в шкатулке нашлись стеклянные шарики, камушек с золотыми вкраплениями и несколько ракушек. Под ними лежали рисунки. Я осторожно развернул их. Довольно красивые: вселенная, лошадь, старая церковь, супергерои. Я внимательно рассмотрел рисунки, но так и не понял, чьи они и почему там лежат.
– Значит, твой папа даёт тебе ключ. И поручает найти шкатулку. А в ней оказывается всякое старье. – Лотта остановилась и пробормотала: – Удивительно.
– Может, эти модели стоят много денег? А рисунки – это старые эскизы какого-нибудь художника, Ван Гога там или Да Винчи.
– Ван Гог и Да Винчи не рисовали Супермена. Нет, знаешь, что я думаю? – Она взволнованно посмотрела на меня. – Дело вообще не в шкатулке. Смысл этого задания в том, чтобы ты сходил на Хаутлан!
Я тоже остановился. День был тёплый. Деревья вновь зеленели. По газону от одного дерева к другому перебегала белка.
– Так почему же папа просто не написал: «Пойди на Хаутлан двенадцать»? – Я задумчиво поглядел на Лотту.
Она вдруг наклонилась ко мне. Обхватила за шею, притянула к себе и прижала к моим губам свои, мягкие, как сахарная вата.
Я был так ошеломлён, что забыл, как дышать. А она отпустила меня так же быстро, как поцеловала.
– А, Эва, привет! – воскликнула она и засмеялась.
Я резко обернулся. Сзади стояла Эва и поражённо глазела на нас.
– Привет, Пелле, Лотта… Я э-э-э. Я договорилась встретиться с Карлом у чайного домика. – Она указала в направлении китайского чайного домика в другой части парка.
Лотта взяла меня за руку.
– Как мило! Мы с Пелле тоже любим туда ходить, да же, Пел?
Она повернулась ко мне, а я замер в растерянности. В жизни не был в китайском чайном домике.
Эва медленно кивнула.
– Понятно. Ну, я… э-э-э. Пойду. Пока. – Она бросила на меня ещё один взгляд и зашагала дальше.
Когда она исчезла из виду, я повернулся к Лотте.
– Что э-э-это б-б-было? Зачем ты это сделала?!
– Я же говорила: нужно заставить её ревновать! – Лотта громко расхохоталась. – Ей очень не понравилось то, что она увидела. Цель достигнута. – Она подмигнула. – Так что завтра жди её в гости.
Я уткнулся взглядом в носки кроссовок.
– З-з-значит этот поцелуй. Это не по п-п-правде?
Лотта легонько хлопнула меня по плечу.
– Пел, ты очень классный, правда! Но я не влюблена в тебя, понимаешь? Я это сделала ради тебя. Чтобы Эва приревновала. И ты мне нравишься. Просто пока ты для меня слишком маленький.
– Я тебя всего на четыре года младше… – буркнул я. В глубине души мне было обидно, что поцелуй оказался притворством.
– В том-то и дело. Лет через десять мы будем вместе, договорились? Съедемся и родим троих детей. Двух девочек и мальчика. И имена им я уже придумала. Но не сейчас.
– Через десять лет я по-прежнему буду на четыре года младше тебя.
– Да, но тогда всё будет иначе. Сейчас ты мне вроде младшего брата. Правда, очень привлекательного. Когда это у тебя успела появиться такая линия подбородка? И когда ты умудрился так вымахать? Через десять лет ты будешь гораздо выше меня. И мышц у тебя станет побольше.
Я удивлённо поднял глаза и заметил: она не намного выше меня. В глаза ей светило солнце, в них блестели золотые искорки. Лотта улыбалась мне. Она права. Я тоже не был в неё влюблён. Кажется.
– Не знаю, захочу ли на тебе потом жениться, – сказал я. – Это было предложение руки и сердца?
– Вот через десять лет и узнаем. Можешь подождать с ответом до тех пор.
– Ладно. Ты правда думаешь, что поцелуй поможет? Что Эва приревновала?
– А то! – Лотта взяла меня под руку, и мы пошли дальше. – Послушай, тебе надо вернуться на Хаутлан. Нужно узнать, почему шкатулка вдруг появилась на вашем дворе. Съездить с тобой?
Через три четверти часа я снова глядел на красные ставни дома 1839 года постройки. Лотта ждала меня на пляже. Мы договорились, что я пойду один, но, если через полчаса не вернусь к ней, она со мной свяжется. Телефон лежал у меня в кармане брюк, чтобы в случае чего я мог быстро ей позвонить или написать.
Я провёл дрожащей рукой по волосам и нажал на кнопку звонка. Через полминуты раздались шаги. Щёлкнул замок, открылась дверь.
Старик смотрел на меня. Его затянутые молочной плёнкой глаза скользили по контурам моего тела, будто очерчивая мой силуэт. Он молчал.
– З-з-здравствуйте, это я, Пелле. Я приходил недавно, спрашивал про шкатулку. Вы сказали, что ничего не…
Не дожидаясь, пока я договорю, старик развернулся и пошёл в глубь дома. Я удивлённо воззрился на него, но всё же последовал за ним по коридору, оставив входную дверь нараспашку. Старик исчез в комнате, помедлив на пороге, будто хотел убедиться, что я иду следом.
Я зашёл в комнату. Там царила темнота: оконные ставни были почти полностью закрыты. Шторы на окнах поглощали скупой свет, который проникал сквозь щели в ставнях. Когда глаза привыкли к темноте, я различил диван и кресло, книжный шкаф, круглый деревянный стол. Пол устилали ковры. На заваленном бумагами письменном столе стояла лампа. Телевизора не было, зато в тёмном углу вырисовывалось пианино. Как всегда, при виде инструмента моё сердце радостно забилось.
– Кто вы такой? – Я повернулся к старику, но увидел только его тёмные очертания.
– Я надеялся, что ты придёшь, – ответил он.
Его голос потрескивал, словно старик редко им пользовался. Он дёрнул за верёвочку торшера, и комнату залил свет. Всё тут же вспыхнуло красками. Диван и кресло оказались оливковыми. Ковры – фиолетовыми, темно-зелёными и коричневыми. Из темноты выступила картина – портрет молодой женщины, очень красивой. Мне почему-то показалось, что я видел её раньше. На стенах в рамках висело множество других рисунков и небольших картин. В шкафу теснились книги с потрёпанными корешками, а стена за шкафом была выкрашена в бутылочный цвет. Со вкусом обставленная комната, как сказала бы мама. Пусть и слегка старомодная.
И тут мой взгляд зацепился за пианино, на котором стояли фотографии в рамках. Старик заметил это.
Фотографий было не меньше двадцати. С некоторых на меня смотрела женщина, как две капли воды похожая на ту, что на портрете. Цветные снимки перемежались черно-белыми. На некоторых был запечатлён человек, стоящий сейчас рядом со мной, только намного моложе. И вдруг у меня перехватило дыхание. Я увидел знакомое лицо. Старый фотопортрет папы. Меня будто ударили под дых. А потом я увидел себя, лет шести: я стоял рядом с мамой и держал её за руку. Были тут и другие наши фотографии. Я ничего не понимал. Эти снимки мы дарили бабушке.
– Что?!.. К-к-как?!.. – Мне хотелось развернуться и убежать, но нужно было понять, как всё это возможно. – Кто вы такой?!
Старик погладил лежащую в кресле кошку, словно ища у неё поддержки. Она чуть повернула голову и подставила ему живот.
– Я твой дедушка.
Его слова заполнили комнату. Я ошалело таращился на фотографии, и только теперь до меня дошло, что все изображённые на них люди были моими родными. Книги в шкафу, женщина на портрете – части моей истории. Я ахнул, к горлу подкатила тошнота.
Старик смотрел на меня неуверенно, едва ли не со страхом.
– Это невозможно. – Я замотал головой. – Мой дедушка умер.
– А! – с пониманием отозвался старик. – Что ж…
Шаркая, он подошёл к дивану, сел и указал на место рядом с собой.
– Садись, если хочешь. Или не садись. Дело твоё. Я… я никогда не думал, что этот день наступит. Но ты здесь. Как жаль, что я плохо тебя вижу! Я понял, что это ты, когда ты пришёл за шкатулкой. Хорошо, что я не выбросил её после стольких лет. Этот дом. Твоя бабушка уехала отсюда, когда я. – Он перешёл на шёпот.
Ноги у меня стали как резиновые, и я опустился на другую половину дивана.
– Я ещё удивился, откуда… откуда вы знали, что шкатулка деревянная. Я ведь этого не говорил. А вы сказали, прежде чем захлопнуть дверь. Мне только потом в голову пришло, что вам это не должно быть известно.
Старик улыбнулся.
– Давай на «ты». Об этой шкатулке больше никто не знал. А твоему отцу, видимо, было известно, что в наследство от твоей бабушки мне достались некоторые вещи, шкатулка в том числе. Я так часто собирался её выбросить, но никак не мог. В этой шкатулке твой папа хранил свои сокровища. Разные красивые штучки.
– А те рисунки. Они его?
Старик – назвать его дедушкой у меня язык не поворачивался – пожал плечами.
– Не знаю. Твой папа не так уж любил рисовать. В отличие от меня. – Он указал на стену. – Я нарисовал всё, что ты здесь видишь.
Я взглянул на картины с изображениями церквей, цветущих полей, людей. Старик был хорошим художником, сразу видно. Вот только у меня никак не получалось осознать, что он был моим дедом и что он жив. Он ведь умер. А если не умер, может, жив и папа?
От этой мысли кружилась голова.
– Можно тебя кое о чём попросить? – Старик прокашлялся. – Ты не мог бы сесть поближе?
– Зачем?
– Я плохо вижу. Вблизи я смогу рассмотреть твоё лицо. У тебя его голос. Так он звучал, когда ему было столько лет, сколько тебе.
Я неловко пододвинулся к нему. Он медленно наклонился и, прищурившись, принялся изучать моё лицо. Пристально вглядывался в него, будто искал переулок на карте.
Смущённый, я отвёл взгляд. Хотел бы я быть невидимкой! Пусть у старика и плохо со зрением, редко когда я чувствовал себя настолько видимым.
Прошла вечность – а может, несколько минут, – и он с улыбкой выпрямился. Я быстренько отсел подальше.
– Ты очень на него похож. Выразительные черты лица. И волосы, даже цвет, – в точности, как я помню. – Его лицо затуманилось. – Хотя, конечно, я очень давно его не видел. От чего он умер?
– Заболел, – пробормотал я. – Его убил точи… Рак.
На мутных глазах выступили слезы.
– Как твою бабушку… – прошептал он. – Я знал, что он умер. Мне рассказали. Только не знал, от чего и как. Спросить у твоей мамы я не решился. Был уверен, что ей очень тяжело, и не хотел расстраивать её ещё больше. Когда мне сообщили о его смерти, я собирался к вам зайти. Но, дойдя до вашего дома, побоялся. У вас было много гостей. И ты выходил ненадолго. Я спрятался за деревом и… и ушёл домой. Мне нечего было там делать. Если бы он хотел со мной увидеться, он бы это сделал. Оставалось лишь надеяться, что когда-нибудь ты или Лисбет всё-таки навестите меня.
Вдруг я вспомнил. В тот день, когда мы прощались с папой, за деревом маячила чья-то фигура.
Я взглянул на портрет женщины. Теперь я понял, откуда её знаю. Папа был на неё похож. А значит, и я тоже.
– Это бабушка в молодости! – воскликнул я.
– Да. Я её бросил. Я… я сбился с пути. А потом всё разрушил, – сказал он, вместе со мной разглядывая картину. – Иногда люди совершают большие, непоправимые ошибки.
Покрытой взбухшими венами рукой он вытер щеку. Его нижние веки были слегка обвисшими, как у бульдога.
– Твой папа так мне этого и не простил. Он не желал меня больше видеть. Ты тогда только родился. И тебя, моего внука, я тоже больше не видел.
– Он сказал, что ты умер.
Старик кивнул.
– Я и умер, для него. И для твоей бабушки.
Он снова поднял глаза на картину, которую подсвечивал большой светильник. Мой взгляд тоже сам собой вернулся к ней, будто она была центром притяжения этой комнаты. Не смотреть на неё я не мог.
– Я был дурак. Избавился от лучшего, что имел в жизни, как от старых ботинок. От моей семьи, моей прекрасной, любимой жены. Я жаждал свободы и влюбился в другую. Твоя бабушка ушла из этого дома, взяв с собой только пару чемоданов с одеждой. И больше не вернулась. Ко мне переехала та, другая, и её дети. Это стало самой большой ошибкой в моей жизни. То, что я бросил твою бабушку.
Он умолк. Повисла тишина, почти осязаемая. Продолжил он лишь через несколько минут.
– Спустя четыре года я остался один. Марлен и её сыновья. Всё вышло не так, как я себе представлял. Она оказалась вполне приятной женщиной, но совсем не такой яркой, красивой и исключительной, как твоя бабушка. Мы не были счастливы вместе и в конце концов разошлись. Только связавшись с Марлен, я понял, какая редкая женщина твоя бабушка. И сколько боли я причинил ей и твоему папе. После Марлен у меня больше никого не было. Мы с твоей бабушкой подходили друг другу, как пара перчаток. А та другая была носком.
Старик ухмыльнулся, но не весело, а грустно. Его взгляд был устремлён в пустоту, по щеке скатилась слеза. Он машинально вытер её.
– Я понял, сколько горя всем причинил. Словно очнулся от длинного кошмара, хотя и не подозревал, что сплю. После этого мне хотелось только одного: вернуть жену и сына. Но твоя бабушка тогда уже заболела. Раком. Умерла, так меня и не простив. Да и как ей было меня простить? Ведь она так и не узнала, как сильно я жалел о своём помешательстве. А твой папа был уверен, что заболела она от горя и от боли, которую я ей причинил. Он больше не желал меня видеть. Всё это время я жил тут, чтобы твои бабушка и папа знали, где меня найти. Вот только они здесь больше не появлялись. Я и сейчас не хочу переезжать. Здесь… – Он снова вытер щеку. – Здесь я чувствую себя ближе к ней. Каждый день разговариваю с её портретом. Говорю всё, что следовало сказать, когда она была жива и мы были вместе. Этот портрет я написал после её смерти. Прекрасная была женщина. А твой папа. Он не хочет – не хотел – меня больше видеть. И запретил мне общаться с тобой. Тебя я видел только на фотографиях. – Он показал на пианино. – Потому что, как бы ни злилась на меня твоя бабушка, раз в год она присылала мне фотографию тебя с родителями. Без письма или записки.
Он снова умолк. Дрожащей рукой потёр глаза и взглянул на меня.
– А как я умер, по версии твоего отца?
Я задумался. Что бы посоветовал ответить папа? Он явно хотел свести нас с дедом. Значит ли это, что папа его простил?
– Для меня ты был героем. Он сделал тебя таким. Чем-то вроде супергероя…
Я вспомнил рисунки из шкатулки. Супергерои. Вот почему он их рисовал! Другие рисунки, которые удались намного лучше, явно принадлежали деду. Видимо, до того, как тот ушёл из семьи, папа считал деда героем.
Старик сглотнул.
– Герой. – Хмыкнув, он прочистил горло. – Какой из меня герой. Я трус.
– Папа говорил, что тебя убил разбушевавшийся буйвол.
На морщинистом лице старика отразилось изумление.
– Буйвол?..
– Да. Папа рассказывал, что из зоопарка сбежал буйвол. И кинулся на маленькую девочку. Ты закрыл её собой, чтобы спасти, и умер от ранений. Ты поступил как герой. Ну, то есть, на самом деле ты не герой, но я перестал в это верить всего пятнадцать минут назад. – Я бросил взгляд на экран телефона. – В семнадцать часов девять минут.
Папа сделал из деда героя. Но, оказалось, он совсем не такой. Он трус, который причинил людям много боли. Вот папа – он был героем. И этот герой мёртв. У меня жгло в горле.
Факты. Мне требовались факты. На свете множество видов буйволов. Взрослый буйвол ростом до 2,5 метров весит до 590 килограммов. Старик весит килограммов 70, то есть в буйволе бы уместилось примерно 8,5 таких стариков. Индийский водяной буйвол ещё тяжелее, до тонны. Этот вид распространён в Азии. А африканские буйволы договариваются друг с другом, куда идти. Взрослые особи показывают головой в нужную сторону, и, если туда же смотрит много буйволов, всё стадо движется в этом направлении.
– Это просто смешно. Герой! Уф! – фыркнул старик.
– И правда смешно, – сказал я и поднялся.
Лотта, наверное, решила, что меня убили или заточили в старом подвале. Оказалось, я пропустил кучу сообщений.
Как дела?
Всё в порядке?
Почему так долго?!
Пел, ответь! Тебя заперли в садовом погребе?
Мне запустить дрон и посмотреть, где вскопана земля?
Всё, звоню в полицию. Пусть спецназ берёт дом штурмом. Жду ответа несколько минут, и всё.
П., я правда беспокоюсь! Что происходит? Мне прийти? Применить навыки ниндзя? Ты жив? Жив?!
Я невольно улыбнулся и написал ей: «Скоро всё расскажу. Не волнуйся».
– Мне пора. А то мама забеспокоится. Но ты принёс шкатулку ночью в наш сад. Почему просто не отдал её мне, когда я приходил?
– Я не ожидал твоего прихода. Запаниковал. – Старик покачал головой. – Твой папа так и не узнал, как я жалею о сделанном. Я столько раз собирался пойти к нему! Но всё время откладывал. Боялся, что он снова меня отвергнет. Как же я ошибался… – Он отвернулся и высморкался в платок. – Я. Немного оправившись от шока, я решил оставить шкатулку у вас в саду. И дать тебе возможность решить, хочешь ли ты прийти ещё раз. Был уверен, что ты догадаешься, кто её принёс. И надеялся, что вернёшься.
– Может, я ещё и зайду. Я… Мог бы я поиграть здесь на пианино? – Я махнул на инструмент в углу. – Мы с папой играли вместе. А после папиной смерти мама наше пианино продала.
Старик – то есть мой дед – взглянул на пианино и улыбнулся.
– Он и в детстве играл. На этом инструменте. И я тоже. Почту за честь, если ты как-нибудь сыграешь мне.
Я посмотрел на чёрное пианино. Значит, это на нем папа играл, когда был маленьким. Его пальцы на этих клавишах. Напряжённая спина. Я будто видел, как он сидит на табуретке. Оборачивается ко мне и жестом подзывает к себе. Пианино притягивало меня как магнит. Я подошёл и нажал на до. Потом одной рукой, стоя, сыграл кусочек из «Арабески № 1». Звучало фальшиво: инструмент явно давно не настраивали.
Когда я перестал, в комнате ещё несколько секунд висела тишина. Звуки пианино растворились в ней. Старик прокашлялся.
– Надо его настроить. Ты ещё вернёшься? Поиграть по-настоящему? Я бы очень этого хотел.
– Думаю, да.
Я бросил ещё один взгляд на пианино. Папа наверняка обрадовался бы тому, что я играю на его инструменте.
Старик грустно улыбнулся.
– Пелле, ты всё, что у меня осталось. Я всегда надеялся, что твой папа когда-нибудь меня простит и придёт сюда. Теперь это невозможно. Но он послал тебя. Это лучшее, что со мной случилось за много лет. Это значит. Надеюсь, он хотел показать, что всё-таки любил меня.
Пожалуйста, приходи поскорее. Нам столько нужно наверстать!
Я в последний раз взглянул на него. Потом вышел в коридор и через распахнутую дверь на улицу.
Мама тяжело вздохнула и посмотрела на меня. Она стояла, прислонившись к раковине. Кухню заполнила свинцовая тишина. Даже Аран, похоже, это чувствовал. Он лежал на своей подстилке и переводил встревоженный взгляд с меня на маму.
Я не знал, злиться мне или радоваться.
– Ты никогда мне не рассказывала! А должна была! Всё это время у меня мог бы быть дедушка!
– Папа этого не хотел, – тихо ответила мама. В её голосе звучали виноватые нотки.
– Ну и что?! Я не хотел терять папу, а он взял и умер! Нечего было его слушаться! У меня есть право знать, что мой дед жив!
Мама закусила губу.
– В чём-то ты прав. Я тоже не была согласна с тем, что папа лишил тебя дедушки. С другой стороны, дедушка поступил отвратительно. И твоей бабушке, и папе было больно и грустно. Так что папу я понимаю, хотя и считаю, что по прошествии нескольких лет он вполне мог бы восстановить контакт с дедушкой. Но он не стал. Он был так разочарован, так зол. И упрям. Никогда бы не подумала, что он пошлёт тебя к деду. Наверное, так он хотел дать тебе шанс самому выстроить отношения с дедушкой, если захочешь. Папа как бы говорит: это твой выбор. Мне это по душе. Выходит, та шкатулка когда-то принадлежала папе? Надо же… никогда не думала, что… Я и сама не очень понимала, как быть с этой ситуацией. Обещала себе однажды рассказать тебе правду, но и игнорировать папины желания мне тоже не хотелось. Глупо, конечно. Он ведь мёртв, и теперь… Теперь ему уже всё равно, уважаю я его волю или нет. Значит, ты нашёл дедушку. Я ужасно рада! Как у него дела?
Я рассказал ей про старика. Она задумчиво слушала.
– Почти ослеп, говоришь? А ведь он художник! Тяжело ему, должно быть. Вообще-то я бы тоже хотела как-нибудь его навестить.
– Давай сходим вместе! – предложил я.
– Нет. В первый раз я пойду одна. Мне есть, о чём с ним поговорить, и я хочу сделать это без тебя. Надо же, никогда не думала. – Она выпрямилась и посмотрела на меня. – Не думала, что снова увижу его. Я всё хотела пригласить его на похороны, но папа был решительно против. Так что я так его и не позвала.
– Он приходил к нам после папиной смерти. В день прощания. Прятался за деревом. А позвонить в дверь так и не решился.
Она удивлённо взглянула на меня.
– Правда?! Ах, как это печально! Жаль, что у него не хватило смелости.
– Я думал, он герой, но это не так. Он довольно трусливый. Он и сам так считает.
Она улыбнулась.
– Да. Но папа хотел, чтобы ты воображал его героем. Это куда лучше, чем дед, который бросил семью. Вот папа и выдумал эту историю с буйволом. Я была против.
Мне вспомнилось, как мама крепко сжимала губы, когда папа рассказывал эту историю. А я-то думал, это потому, что она грустит из-за смерти деда.
– Папа всё повторял: настоящие мужчины не плачут. Что его этому научил отец. Но дедушка сам едва не разрыдался, когда говорил про перчатки.
Мама зажгла сигарету. Я вдруг понял, что она уже давно не курила. В последний раз – когда отдала мне коробку с записками. Она выдохнула дым и какое-то время смотрела в потолок. Я заметил, какие синие теперь у неё глаза, как светится лицо.
– Перчатки? – непонимающе переспросила она.
– Он сказал, что они с бабушкой подходили друг другу, как пара перчаток. А та другая женщина была носком. Вы с папой тоже подходили друг другу, как перчатки?
Мама растроганно засмеялась.
– Дедушка так сказал? Как мило! И как ужасно, что бабушка и папа этого уже не услышат… Мы с папой были как петелька и пуговица. Облако и дождь. Небо и звезды.
На пару мгновений она, казалось, погрузилась в собственные мысли.
– Когда дедушка объявил бабушке, что хочет развода, она позвонила папе. Умоляла его поговорить с отцом. Папа пошёл к нему, но твой дед был упрям как осел, настаивал, что хочет развестись. Папа расплакался от злости, а дедушка сказал, что нечего устраивать сцену и что мужчины не плачут.
Над маминой головой привидением зависла белая пелена дыма.
– После этого папа ни разу не плакал. Не из-за того, что сказал дед, а потому что считал, что тот не стоит ни одной пролитой слезинки. А потом он, по-моему, просто разучился плакать.
Арану надоело лежать. Он подошёл, положил голову мне на колени и вопросительно уставился на меня. Его хвост веником подметал пол. Я решил пойти поиграть с ним в саду и поднялся.
– А что было в шкатулке? – Мама погасила сигарету.
– Старые папины игрушки и рисунки. Большинство, наверное, нарисовал дедушка. Он.
– Художник. – Мама засмеялась. – Да. Так что храни их хорошенько. – Она подмигнула. – Может быть, однажды они будут стоить кучу денег.
Аран уже подпрыгивал у порога. Я открыл дверь, и он, виляя всей задней половиной туловища, стрелой вылетел в сад.
Мама выбросила окурок.
– Фу! Всё-таки брошу курить. Кажется, мне это уже не нужно. Эта пачка – последняя. Клянусь. Кстати, на выходных Джек придёт травить жуков. И мы будем ночевать у него. А он предупредил, что у него в доме курить нельзя. Вот и будет повод бросить.
Тут я кое о чём вспомнил.
– У него есть пианино, – сказал я. – У деда. На нем в детстве играл папа. И он сам.
– Я не… Хотя нет, слышала, что дедушка тоже играл. Совсем забыла.
Я посмотрел ей в глаза.
– Не надо было тебе продавать наше.
– Может, и так. Но тогда мне было слишком больно на него смотреть. Мне казалось, я вижу, как за клавишами сидит папа.
Я её понимал.
Я бросил в дверной проем теннисный мячик, и Аран кинулся его искать. За то небольшое время, что он провёл у нас, его шерсть стала гуще. Он был явно счастлив здесь. А вдруг он испугается, когда мы пойдём ночевать к Джеку? Подумает, что опять лишился дома?
– Можно мне на выходных остаться здесь? С Араном?
Мама вздохнула.
– Я же говорила: Джек советует не находиться в протравленном доме. Этот яд – сплошная химия. Что плохого в том, чтобы ночевать у него?
– Ничего.
Вообще-то всё. Хотя это тоже не совсем правда. Дело не в Джеке. Он нормальный парень. Вот только, если мы с мамой останемся ночевать в доме у чужого мужчины, будет казаться, что мы вроде как семья.
– Просто… э… Арану нельзя уезжать! Так сказал сотрудник приюта. Он испугается, что от него снова хотят избавиться. А если мы его возьмём к Джеку, то он может так подумать. Мы с Араном останемся здесь, будем спать в домике на дереве. В этом нет ничего страшного. По ночам уже не так холодно, и я вполне могу переночевать один. Да и потом, я же буду с Араном! А в случае чего, Лотта совсем рядом.
Мы выстроились полукругом в кабинете музыки, где репетировали «Одиссею». Состоялось уже несколько репетиций. И, скажу честно, мне нравилось больше, чем я ожидал. Пока прогоняли, в основном, чужие сцены. До меня очередь дошла только однажды: мы с Эвой порепетировали кусочек, где Телемах разговаривает с матерью.
– …и в начале пьесы Одиссей прежде всего думает о себе, – рассказывал менейр Хендерсон. – Во время путешествия домой он теряет многих воинов, но не слишком оплакивает их. Их гибель для него – в первую очередь неприятность, случившаяся с ним. Он не принимает всерьёз горе оставшихся воинов. Одиссей рвётся домой, к жене и сыну. То есть к тебе, Эва, и к тебе, Пелле. Он потерял счёт времени, не думает о том, что его сын Телемах уже превратился в юношу. Кстати, мы немного осовременим пьесу. Так, у Гомера Одиссея заманивают к себе прекрасные женщины, они поют и стараются соблазнить его, чтобы.
– Зачем же это менять? – хохотнул Тычок. – Мне очень даже по душе, когда меня хотят соблазнить прекрасные женщины!
Я всё лучше понимал, почему на роль Одиссея учитель назначил Карла.
Менейр Хендерсон улыбнулся.
– Мы хотим представить зрителям более современную версию. Поэтому я придумал заменить сирен – тех самых поющих красавиц – рэперами. Нужно идти в ногу со временем. Что ж, начнём со сцены встречи Одиссея и Телемаха. Она происходит в хижине свинопаса, который хорошо знает царевича. Отец и сын не виделись двадцать лет, и Телемах не сразу, но узнает в чужестранце, похожем на бродягу, своего отца. Вы прочитали сегодняшние сцены. Эта – ключевая, самая важная. В ней отец и сын наконец находят друг друга и решают вместе возвратиться к Пенелопе. – Учитель взглянул на Эву. – Её руку и сердце пытаются завоевать многочисленные ухажёры, поэтому Одиссей и Телемах должны как можно скорее вернуться домой.
Я посмотрел на Тычка. У меня не было ни малейшего желания выходить с ним на сцену. Это лежало слишком далеко за рамками моей зоны комфорта. Он тоже смотрел на меня. От перелома носа почти не осталось следа, разве что совсем маленькая горбинка, как складочка на асфальте. И держался он поуверенней.
– Карл, Пелле, встаньте по местам. Надеюсь, вы выучили текст. Юрген, ты играешь свинопаса. Ты только что радушно приветствовал Телемаха. Он просит тебя пойти к Пенелопе и рассказать о своём возвращении. А потом замечает в углу незнакомца. Карл, садись.
Я вдохнул поглубже.
– Пелле, задержишься на минутку? Карл, ты тоже.
После урока Ха-Ха подозвал нас к себе. Дождавшись, пока кабинет опустеет, учитель сел и указал на два стула.
– Присядьте.
Тычок опустился на стул, широко расставив ноги и демонстративно сложив руки на груди. Я слегка отвернулся от него.
– Знаете, ребята, если вы и дальше не будете смотреть друг другу в глаза на сцене, у нас ничего не выйдет. Пелле, я понимаю, что тебе не хочется играть с Карлом, но сложно от этого всем. По-моему, вам надо поговорить по душам. Карл, тебе есть, что сказать Пелле?
– Чего? Нет. Скорее, это ему есть, что мне сказать. – Тычок вызывающе уставился на меня.
– Н-н-нечего мне тебе сказать.
– Значит, разговор окончен, – отрезал Тычок, приподнимаясь.
– Не так быстро. Посиди пока, – раздражённо бросил учитель. – Пелле, поделись с нами своими мыслями. Объясни, как на тебя подействовало то, что Карл украл твою записку.
– Это идиотизм. Дебилизм. Так не поступают.
Тычок вздохнул.
– Чувак, я уже извинился. Чего тебе ещё?
– Я хочу знать, что там было написано!
Глаза мне вдруг застлала красная пелена. Огненно-красная. Глубокая, тёмная и яростная. Я вскочил, опрокинув стул. Тычок испуганно отъехал подальше вместе со стулом.
– Ты чего, чувак, успо… – Его голос слегка дрожал.
Я стоял напротив него, сжав кулаки.
– Да ты понятия не имеешь! – заорал я. – Ты не знаешь, каково это – когда твой отец мёртв! У тебя есть и мама, и папа, но, когда мой отец умер, моя мама тоже немножко умерла! И всё, что у меня от папы осталось, – это записки! А ты, идиот несчастный, украл одну и думаешь, что одного извинения достаточно?! Ты сейчас вернёшься домой, к родителям и сестре. И вы сядете вместе ужинать, будете смеяться и разговаривать. Ты посмотришь с папой по телеку футбольный матч. Ты иногда слышишь, как твои родители ссорятся, видишь, как они обнимаются. И наверняка думаешь, что родители у тебя отстойные, а у твоей матери дурацкая причёска, – я тоже так подумал, когда она к нам приходила. Но они у тебя есть, оба! А когда я прихожу домой, папы там нет! И никогда не будет! И единственное, единственное, что у меня ещё осталось, – это коробка с записками! Ты подонок, Тычок. И никому не нравится твоя дебильная привычка всех пихать. Я бы с удовольствием ткнул тебе в морду, но не стану. Ты этого не стоишь. Ты – просто таракан, и ничего больше.
В кабинете воцарилось молчание. Я тяжело дышал. Я будто бы слегка вырос, а Тычок съёжился. И, может быть, мне показалось, но менейр Хендерсон, похоже, выглядел довольным.
– Блин, Пелле, чувак, да успокойся ты…
Тычок глубоко вздохнул и неуверенно глянул на учителя, словно ожидая от него помощи. Тот молчал.
– Я… Прости. – Тычок посмотрел прямо на меня, и по его глазам я понял, что ему и правда жаль. – Прости. Нельзя было этого делать. Я… я просто не подумал. Я и представить себе не могу, что больше не увижу своего отца. Сам не знаю, зачем я забрал ту записку. Наверное, хотел показаться крутым парнем. Записка… её не унёс ветер. Она.
– Что?! Она ещё у тебя?! – Мне хотелось схватить Тычка за грудки и хорошенько встряхнуть.
– Нет. – Он опять вздохнул. – Я принёс её домой и положил на клетку морской свинки. Я хотел её тебе вернуть, Пелле. Правда. Я чувствовал себя немного виноватым. Я глупо поступил.
– Но где она сейчас? Говори!
Менейр Хендерсон тоже напряжённо вглядывался в лицо Тычка.
– Это важно, Карл. Записка, оказывается, у тебя. Выходит, ты солгал.
– Нет, не так. Её у меня больше нет! Я… Она лежала на клетке, и тут папа позвал меня ужинать. Когда я вернулся в комнату, записка исчезла. Я всё обыскал, думал, она упала на пол. А потом увидел… маленькие обрывки. Свинка добралась до неё и съела. Мне очень жаль. Правда.
У него на глазах выступили слезы, и я подумал, что на этот раз он не врёт.
– Почему же ты просто не рассказал нам об этом? – Учитель укоризненно смотрел на него.
– Потому что… Да кто бы мне поверил?! Это как сказать, что собака съела твою домашку, – никто и слушать не станет. Но моя морская свинка иногда ест бумагу. Особенно газеты любит.
Мы замолчали.
– И ты не прочёл, что там было написано? – хмурясь, спросил учитель. – Вот в это трудно поверить. Что ты не развернул её и не прочитал, о чём она.
Тычок пожал плечами.
– Глянул одним глазом. Там было написано, что плакать полезно, или что-то в этом роде. Потом папа меня позвал, и я положил записку на клетку.
У меня перехватило дух.
– Что-что там было написано?!
– Я невнимательно прочитал, Пелле. Что-то про слёзы, про то, что плакать можно.
– Ты врёшь! Не может такого быть! – выкрикнул я.
Из глаз вдруг брызнули слезы, но ничего с этим поделать я не мог. Я прокричал сквозь них:
– Это невозможно! Мой отец не плакал. И я тоже не плачу, потому что н-н-настоящие…
Запинаясь и всхлипывая, я попытался договорить. Тычок с пунцовой физиономией глазел то на меня, то на учителя.
– Ты в-в-врёшь! Т-т-там ничего такого не было! – Всхлипы перешли в рыдания.
Менейр Хендерсон обнял меня и прижал к себе. Я всё плакал, плакал и плакал, потому что, может быть, в этом всё-таки не было ничего плохого.
Прошло пять часов. Или пять минут, но, по-моему, на то, чтобы выплакаться, всё-таки ушли часы. Всё это время учитель прижимал к себе моё трясущееся тело. Его свитер был весь в мокрых пятнах и моих соплях. Тычок молча сидел, уставившись в пол.
– Карл, принеси, пожалуйста, Пелле стакан воды.
Тычок кивнул и пошёл к раковине в дальнем конце класса.
– Ну вот. – Учитель ласково посмотрел на меня. – Все глаза выплакал.
– Не глаза, а слёзные железы, – шмыгая носом, поправил я.
Факты. Звери не плачут. Слезы нужны им только для защиты глаз. Когда животные видят что-то грустное, они не плачут. У насекомых вообще нет слез. Есть такие бабочки, которые по ночам пьют слезы из глаз спящих птиц, крокодилов и черепах. Постепенно я успокоился.
Менейр Хендерсон улыбнулся.
– Ты прав.
Тычок подал мне стакан воды, и я жадно выпил всё до дна. Глаза опухли и горели, но всё-таки на душе стало легче. Несколько секунд мы сидели молча.
– Ну что, хороший разговор, я считаю. – Учитель глубоко вздохнул и хлопнул нас обоих по плечу. – Мне кажется, вы высказали друг другу, что хотели. Сможете теперь вместе играть в спектакле?
Мы с Тычком переглянулись.
– Давай, чувак, соглашайся. – Тычок засунул руки в карманы и взглянул мне в глаза. – Этот твой Телемук – настоящий герой! Отправляется на поиски отца и находит его.
– Телемах. Его зовут Телемах.
– Вот я и говорю, Телепуз. И ты прав насчёт маминой причёски. Она иногда похожа на помятое облако сахарной ваты.
Мы оба расхохотались.
– Ты уверен? Потому что…
– Мам! – Я засмеялся. – Я уверен. Я вполне способен провести две ночи без тебя. К тому же, со мной будет Аран.
Джек улыбнулся мне.
– Ты смелый парень. А домик мы построили крепкий, там вполне можно спать. Погоду обещают хорошую, так что всё будет в порядке. А передумаешь – добро пожаловать ко мне.
Джек весь день обрабатывал от жуков наш дом. Попросил помощника заменить его в магазине. С помощью специального аппарата он сначала выдул из дырочек в косяке всю пыль, потому что как раз там точильщики и откладывают яйца. И яйца могут лежать годами, прежде чем из них вылезут личинки, рассказал Джек. Потом он впрыснул в отверстия какой-то яд. А дырочек оказалось много. Я помогал, как мог, и делать что-то вместе с Джеком оказалось вполне комфортно. Пусть что-то во мне и сопротивлялось этому, но мне всё больше казалось, что было бы хорошо, если бы Джек остался в нашей жизни.
Пахло в доме странно, так что спать тут, пожалуй, было действительно не слишком полезно для здоровья. Мы с мамой затащили в домик на дереве матрас, несколько фонарей-подсвечников, книгу, карманный фонарик и спальный мешок. Я уже предвкушал, как буду там ночевать! Ни разу ещё не спал один. Все 4557 ночей моей жизни мама была неподалёку. Из них последние 443 ночи рядом не было папы. Ночь номер 4558 я проведу совсем один.
– Хорошо. – Судя по маминому виду, мой план ей всё-таки был не по душе, и она предпочла бы, чтобы я пошёл с ней, но я вновь рассмеялся.
– Иди уже! Если мне тут не понравится, приеду к вам. И я всегда могу вам позвонить. Серьёзно, всё будет отлично.
Я проводил их с Джеком взглядом. Странное чувство. Я вспомнил тот день, когда мама вот так вот шла рядом с папой. Он должен был остаться на ночь в больнице, а я ждал маму дома. Теперь рядом с ней шагал Джек, нёс её сумку. Он что-то говорил ей, она смеялась.
И, может быть, в этом не было ничего страшного. Когда фургон Джека повернул за угол и исчез из виду, я закрыл дверь. Нужно было кое-что сделать. Я зашёл в гостиную и остановился у урны с папиным прахом.
Когда я припарковал велосипед у дедушкиного дома, на улице было ещё светло.
Открыл он не сразу. Его мутный взгляд смотрел мимо меня, но потом он улыбнулся. Что-то в нем изменилось. Не то чтобы мы были давно знакомы, но раньше он открывал с угрюмым видом. Сейчас его лицо смягчилось и подобрело.
– Пелле! – воскликнул он с радостным удивлением в голосе и сделал шаг в сторону, впуская меня.
– Я… Я рассказал маме, – сообщил я, направляясь в гостиную. – О том, что нашёл тебя. Она довольна: ей не нравилось, что папа не разрешал тебе меня видеть. Но то был его выбор. Думаю, она рада, что мы теперь общаемся.
– Как у Лисбет дела?
Дедушка опустился на диван и жестом пригласил меня сесть рядом. Я уселся, чувствуя себя здесь, в этой комнате, почти как дома.
– Хорошо. Она работает в больнице. Очень грустит по папе. Много плачет и.
Я умолк, внезапно осознав, что мама уже довольно давно не плакала. Если на то пошло, в последнее время она довольно часто смеялась. А недавно вдруг принялась подпевать песне по радио. Мама стала лучше ухаживать за собой и даже выбрала платье в магазине Инез. Они с ней мгновенно подружились. Сперва долго болтали, а, когда мама уходила с новым платьем в руках – коричневым, с запахом, очень ей к лицу, – они договорились вскоре пообедать вместе и спокойно поговорить о папе и о дочери Инез. Вдобавок окна у нас теперь открыты чаще, в вазе на столе стоит красивый букет. Наш дом, кажется, снова задышал.
Дедушка терпеливо смотрел на меня.
Тут до меня дошло: единственный, кто продолжает цепляться за свою печаль, – это я. Мама потихоньку раскрыла ладони, чтобы выпустить горе на волю. Но я всё ещё сжимал его, как птицу, которую не в силах отпустить.
Ведь если горя нет, я могу забыть папу. Неужели мама его забывает?
– Вообще-то сейчас она уже не так часто плачет, – тихо произнёс я. – Но, кто знает, это может и измениться.
– Так оно и бывает, – сказал дедушка. – Горе – оно как волна. Приходит и уходит. Хорошо, что твоя мама стала меньше грустить. Грусть наверняка вернётся, но уже не с такой силой. Можно смотреть на это так: ты сам должен расти, вокруг горя, будто укутывая его новыми слоями. Понимаешь?
Я кивнул.
– Думаю, да. Горе никогда полностью не исчезнет. Но радость вернётся. Кстати, мама хочет как-нибудь с тобой встретиться. Только без меня.
Пару мгновений он молчал, уголки его губ дрожали.
– Я буду очень рад. И я понимаю, что она сперва хочет сама со мной поговорить.
Я взял свой рюкзак.
– Мама не знает, что я это сделал.
– Ты о чём? – Дедушка взглянул на меня.
Хорошо, что моя семья оказалась больше, чем я думал. Одно звено – папа – порвалось, но появилось новое. Я осторожно вынул пакетик. Странное ощущение. Он был мягкий. Но держать его в руках было не страшно. Я только надеялся, что мама не слишком рассердится. Не станет возражать, что в урне теперь на несколько ложек меньше папы – или того, что от него осталось.
Дедушка смотрел на меня своими водянистыми глазами. Скорее всего, он даже не видел пакетика. Я вдруг подумал: а что, если он вовсе не хочет иметь у себя часть папы? Или вдруг папа ужасно бы разозлился, узнай он, что я принёс часть его тела в дом его отца?
– Я т-т-тут п-п-принёс немного папиного п-п-пепла. Подумал, может, т-т-тебе, будет приятно, что он здесь. Что вы всё-таки вместе.
Дедушка молчал. Похоже, он не знал, что сказать.
– Но если ты не хочешь, я просто заберу его с собой! – торопливо добавил я.
– Это замечательно… – выговорил он наконец. – Какой красивый и добрый жест с твоей стороны! А твоя мама – она не против?
– Вот я и говорю: она про это не знает.
Мягкий пакетик по-прежнему лежал у меня на ладони.
– Тогда я не могу его принять. – Его голос был полон смирения. – Я бы с радостью развеял его на пляже. Твой папа обожал море. В детстве он больше всего любил бегать по пляжу и собирать ракушки. Думаю, ему бы понравилось, если бы часть его осталась там. Но так поступить я не могу.
Я посмотрел на пакетик. Может, дедушка и прав. Мы с мамой собирались однажды развеять пепел, как только она придумает где. Но так этого и не сделали. Папа по-прежнему лежал в горшке у телевизора. Сегодня я осторожно вычерпал оттуда немного половником. Записка, которую я спрятал в урне, всё ещё была на месте. Я даже слегка удивился, будто ждал, что папа и в самом деле прочтёт её и потом уберёт куда-нибудь в шкаф.
Через пятнадцать минут мы с папой ехали на велосипеде обратно домой.
Дома я взял бумажку того же размера, что и папины записки. Написал на ней цифру 9 и перевернул. «Плакать можно, слёзы – это нормально», – как можно аккуратней вывел я. Потом слегка переместил записки номер 10 и 11 и приколол девятую на доску между восьмой и десятой. Я знал, что записок в коробке осталось совсем мало. И не хотел торопиться. Решил, что на этой неделе читать новую не стану.
Может, это и мухляж – подделывать записку. Но я подделал и ту другую, про собаку. К тому же, папа тоже жульничал, когда говорил, что дедушки уже нет. В глубине души я по-прежнему сердился на него. И не только за это. За то, что он умер и оставил нас с мамой одних, и моя жизнь совершенно изменилась. Иногда я ужасно на него за это злился. Поначалу даже ещё сильней, чем сейчас. Тогда на меня время от времени находила такая ярость, что я ломал вещи, что-нибудь небольшое. Например, бросал о пол блюдце. Или со всей дури пинал дверь, когда мамы не было дома. Или прихлопывал насекомых, даже тех, что уже умерли.
И всё же было приятно видеть, что доска завешена записками, от первой до одиннадцатой, по порядку. Я взял тёплый свитер – пригодится на дереве – и зацепился взглядом за папину шкатулку. Думаю, ему бы понравилось, если бы его вещь хранилась в нашем с ним домике. Со шкатулкой под мышкой я спустился вниз и позвал:
– Пошли, Аран!
Аран вскочил и потрусил за мной к дереву.
Сперва я поставил внутрь шкатулку, а потом поднял Арана. Он тихонько скулил, посматривая вниз.
– Всё хорошо. Я с тобой, – успокоил я его.
Вскоре стало темнеть, и я начал готовиться ко сну. Залез в спальник и застегнул молнию. Рядом гудело какое-то насекомое. Аран улёгся мне под бок. Я почувствовал себя в безопасности.
Взяв книгу и фонарик, я почитал немного. Вынул всунутое между страниц папино письмо и переложил в шкатулку. Прочту его, когда буду готов и когда разверну все оставшиеся записки. А до тех пор пусть хранится рядом с рисунками и старыми машинками. Вскоре я отложил книгу. Читать при свете фонарика оказалось довольно утомительно.
Через щели в крыше виднелись черные полоски Вселенной. То и дело где-нибудь поблёскивала звезда. Подложив руки под голову, я смотрел в небо. Прислушивался к звукам в темноте. К стрекотанию сверчка вдали. В листьях шуршал тёплый вечерний ветерок. Высоко надо мной пролетел самолёт. Из дома Лотты доносились музыка и смех.
Я взял телефон, чтобы посмотреть фильм, который загрузил заранее (не ужастик – в такой обстановке это было бы не слишком разумно), и на экране вспыхнуло имя Эвы. Сердце на миг замерло, но потом я улыбнулся. Лотта была права. Эва всё-таки вернулась, как бумеранг. Мерцание экрана волшебным светом играло на стенах домика.
Я нажал «ответить на звонок» и прошептал, будто боясь потревожить темноту:
– Привет.
– Привет! Это я. Чем занимаешься?
Я скучал по нашим разговорам. С тех пор, как Эва начала встречаться с Тычком, мы перестали вместе ходить в школу и звонить друг другу.
– Лежу в домике на дереве. Буду сегодня здесь ночевать.
– Почему? И почему ты так тихо говоришь?
– Не знаю, – снова прошептал я. Мне казалось, иначе я чувствовал бы себя здесь, на природе, незваным гостем. – У нас дома травят жука-точильщика. Жуткая вонь. Мама ночует у Джека, а я здесь, чтобы не надышаться химии. Через два дня вернёмся.
– Ха! Выходит, вас вытравили вместе с жуком! Ночёвка на дереве – вот это приключение! Слушай, а давай я приду? Родители ушли на день рождения и наверняка до полуночи не вернутся. А я тут просто болтаюсь без дела, смотрю телек. Через десять минут буду у тебя!
Эва вынула из сумки пакет с маршмеллоу, положила на стол в саду и погладила по голове Арана. По её виду было незаметно, что она просто болталась на диване перед телеком. Но, может, я просто плохо понимал девочек. На ней была красивая белая рубашка с джинсами и полусапожками на каблуках. На лице поблёскивали крупинки золотистой пудры. От Эвы приятно пахло. Не клубникой и солёной морской водой, как обычно (хотя этот привычный запах мне тоже нравился), а какими-то духами.
После нашего разговора я сгонял к себе в комнату. Быстро почистил зубы и натянул обычную майку вместо пижамной. В доме висел странный химический запах, но Джек разрешил ненадолго забегать внутрь, чтобы сходить в туалет или что-нибудь взять.
– Это не смертельно, если только ты не жук-точильщик, и плохо тебе тоже не должно стать. Вот только спать в этой вони всю ночь не стоит. Проснёшься с тошнотой и раскалывающейся головой, – объяснил он.
Эва улыбнулась мне. Я вдруг заметил, что она уже не настолько выше меня.
– Хочется уже увидеть этот домик. Я ещё ни разу в нем не была, – сказала она. – Давай возьмём с собой какао и разожжём там небольшой костёр?
– Плохая мысль: так мы весь домик спалим. Но какао взять можно. Добавим в него маршмеллоу. В домике есть свечи, можно зажечь.
Эва прошла в кухню и взяла две кружки. Налила туда готовое какао из холодильника и поставила в микроволновку. Эва свободно ориентируется у нас на кухне. Раньше она постоянно заходила в гости, но после папиной смерти почему-то перестала. Думаю, из-за мамы. Её горе всех отпугивало. Может, люди боялись, что оно заразно.
Подогрев какао, мы вышли в сад. Эва шагала впереди и тихо что-то напевала, то и дело оглядываясь на меня. Как сирена, заманивающая Одиссея на остров.
Идя за ней по саду, я вспомнил другой вечер.
Папа тогда сидел в кресле, утопая в подушках. Он так похудел, что напоминал ребёнка. Перед ним в корзине для костра горел огонь. Мы втроём сидели вокруг – так он захотел. Вообще-то было слишком холодно, чтобы сидеть в саду, но он настоял. Мы все понимали, что ему осталось недолго, и папа пытался делать то, что любил, например, сидеть у костра, болтать, смеяться или просто вместе смотреть на танцующее на ветру пламя.
Из корзины ему на колени ветром надуло немного пепла. Он стряхнул его и спокойно взглянул на нас.
– Я не хочу, чтобы меня похоронили. Предпочитаю кремацию. А когда придёт время и вы найдёте хорошее место, я бы хотел, чтобы вы развеяли мой прах там, где вам нравится.
В тот раз мне как никогда трудно было сдержать слезы, сколько фактов не перебирай в голове. Я думал о клещах, которые иногда могут прожить без еды до пяти лет. Единственная их пища – это кровь. Клещи слепы. Они чувствуют под собой тепло животного или человека и в подходящий момент падают на жертву. А потом выискивают удобные местечки, чтобы присосаться. Такая трапеза может длиться несколько дней. Существует вид клещей, которые могут выпить в шестьсот раз больше собственного веса. Их кожа легко растягивается, и, напившись, они так раздуваются, что сваливаются со своей жертвы. Сожри я тридцать три тыщи кило чего-нибудь, я бы тоже свалился. Да что там, я бы просто помер! Я пытался представить себе, каким огромным и круглым я бы тогда стал.
Вот только это не помогало. Горло свело, и я расплакался. Мама обняла меня и сердито зыркнула на папу.
– Разве надо сейчас об этом?
– А когда, если не сейчас? – возразил папа. – Когда я умру, уже не смогу рассказать вам о своих пожеланиях.
Тут он был прав.
– Пелле, не плачь. – Папа посмотрел на меня. – Не надо. Это нужно однажды обсудить, чтобы вы знали, что э… что со мной потом делать.
Я где-то читал, что на индонезийском острове Бали кремации проходят очень празднично. Сперва умерших хоронят, а потом строят специальные платформы на колёсах и украшают их. Иногда они выглядят как гигантские башни или разукрашенные буйволы из папье-маше. На всё это уходит много времени и денег, поэтому бывает, что кремации приходится ждать целый год. Наконец тело достают из могилы и кладут на платформу. Отвозят её в место, где состоится церемония, и там поджигают. Всё это происходит на улице или на природе и напоминает яркое праздничное сборище. В отличие от наших серых и унылых ритуалов.
Эва уже пересекла сад. Чтобы высветить дорожку, она зажгла фонарик на телефоне. Несколько секунд – и мы стояли у дерева.
– Ты первый, – сказала Эва.
Я поставил чашки с какао на дощатую площадку и полез. Сверху протянул Эве руку. Она вскарабкалась ко мне, и я зажёг свечи. Домик озарился сказочным светом.
– Вот это да! Красота! – удивилась Эва и выключила фонарик.
Пламя свечей мягко мерцало. Не успел я оглянуться, как Эва уже сидела на матрасе.
– И правда обалденное место! Как жаль, что вы не достроили его раньше! А здесь он тоже живёт?
– Ты о ком?
– Ну, сверлильщик этот.
– Точильщик? Нет, не думаю.
Я сел рядом и подал ей кружку.
Эва взяла пакетик с маршмеллоу и бросила парочку мягких белых кубиков в какао. Свечи нежно подсвечивали её лицо. Сидеть здесь вместе было волшебно. Арана я тоже затащил обратно наверх, и теперь он спал в уголке.
– Что, у вас с Тычком на сегодня не было никаких планов?
Я выловил языком из кружки слегка подтаявший кусочек маршмеллоу.
– Между нами всё кончено.
Я чуть не подавился.
– Кончено?
– Да, оказалось, мы не слишком друг другу подходим. Поначалу всё шло хорошо, но недолго. И вдобавок я тоже рассердилась на него за то, что он забрал у тебя записку. Я считаю, это неправильно, и не круто или что он там себе вообразил. Так что ты не думай! Но мы остались друзьями. Не поссорились, просто расстались. А вы с… с Лоттой? Между вами… Ну, то есть, вы правда вместе? Разве это возможно? Она же намного старше!
Я мог бы соврать. Вот только она бы вряд ли поверила. Да и потом, зачем врать-то?
– Мы с Лоттой добрые друзья. Она мне во многом помогла последнее время.
– А.
Мы оба замолчали. Эва больше не с Тычком. Странно. Ведь я именно на это и надеялся – что они расстанутся. Только думал, что Тычку тогда будет плохо, ведь он потеряет то, чего терять не хотел, как я с запиской номер 9. Но ему вовсе не плохо, ему очень даже ОК. Выходит, иногда желания исполняются, но не так, как ты представлял.
Сквозь щели в домик проникал ветер. И от дождя крыша не защитит. К счастью, ночь стояла ясная. Эва поёжилась от холода и обхватила обеими руками тёплую кружку.
Я взглянул на свой спальник.
– Хочешь, накину на тебя?
Она удивлённо посмотрела на меня и сбросила обувь.
– Но тебе тоже холодно. Знаешь что? Давай вместе залезем.
Никогда не лежал в одной постели с девочкой. Первые несколько ночей после папиной смерти я провёл рядом с мамой. До рассвета мы шептались о папе, обменивались воспоминаниями. Это, конечно, совсем не то же самое, что быть здесь с Эвой, самой красивой девочкой, какую я только знаю.
Эва расстегнула молнию и развернула спальник на матрасе. Легла и поманила меня. Я неловко пристроился рядом. Мы касались друг друга боками. Её бедро рядом с моим, моя нога рядом с её. Какое-то время мы молча таращились в щелистый потолок. В трепещущем свете свечей казалось, будто крыша слегка покачивается.
По телу разлилось приятное тепло.
– Та коробка с записками, – вдруг спросила Эва и кашлянула. – Сколько там ещё осталось? Ты уже все прочёл?
– Нет. Две трети.
Я стал рассказывать ей о записках, и она слушала, затаив дыхание. Я рассказал о деде. Об Инез и о платье, которое украла Лотта. О видео, которое записал папа. О том, как я играл на вокзальном пианино. О Джеке. И о письме, которое я ещё не читал.
– А когда прочтёшь? – спросила Эва.
– Понятия не имею, – ответил я. – Оставил его напоследок.
– Как здорово, что твой папа это придумал! И мне очень жаль, что я разболтала всё Карлу. Это твоя история. У меня не было права об этом распространяться.
Она потянулась к пакетику и взяла два кубика маршмеллоу – для меня и для себя.
– А твоя мама? Этот Джек – они теперь вместе?
Странно: из уст Эвы эти слова не показались мне такими уж невыносимыми.
– Не знаю. Она говорит, что нет. Но он однажды у нас ночевал. В гостевой, правда, но всё же. И, по-моему, маме нравится наш учитель. Она с ним как-то в ресторан ходила.
– Хендерсон? – удивлённо распахнув глаза, переспросила Эва и засмеялась. Её смех звенел в воздухе, словно стеклянные пузырьки.
– Ну да…
Мне и самому сделалось смешно. Потому что внезапно я понял, как это приятно – влюбиться. Быть здесь вместе с Эвой, которую я знаю всю жизнь. К тому же, в последнее время мама снова стала больше похожа на… маму. Ту, какой она когда-то была. Не совсем, но немножко. Как расколовшееся блюдце, которое склеили. В Японии разбитые тарелки, вазы и миски часто чинят, соединяя части золотым лаком. Это называется кинцуги, что означает «золотая заплатка». Японцы не сокрушаются о том, что вещь перестала быть идеальной, а показывают, какими красивыми могут быть трещина или надлом, подчёркивая их золотом. Так и с мамой. Она наложила заплатку на трещину между старой и новой жизнью.
– Было бы хорошо, если бы у твоей мамы кто-нибудь появился. – Эва взяла меня за руку.
– Да, – согласился я.
Ее рука пылала в моей. Мы лежали и смотрели в темноту.
Мы молчали. Вокруг стояла тишина, только сверчки стрекотали в ночи.
Рядом что-то зажужжало, и я открыл глаза. В домике мигал странный синий свет. Рядом лежало что-то тёплое – Эва.
Мы заснули!
Мигал вибрирующий телефон Эвы. На экране высвечивалось «Мама».
Я повернулся к Эве и легонько потряс её за плечо.
– Эва, тебе мама звонит.
– А? – Она непонимающе заморгала, потом подскочила и схватила телефон. – Черт!
Уже четверть первого, увидел я на экране. Мы так долго проспали!
– Привет, мам!.. Да, прости, я у Пелле… Да, надо было написать, извини! Совсем забыла. Я же говорю, извини. Сейчас приду! Да, правда.
Эва отключилась и посмотрела на меня.
– Ох! Надо идти! – Она отбросила спальник, обулась и поползла к лестнице. – Ты оставайся, я сама спущусь.
Свечи по-прежнему горели. Потухла только одна. Эва начала спускаться, последним в темноту погрузилось её лицо. Ступив на землю, она снова зажгла фонарик на телефоне и исчезла вместе с его огоньком, как светлячок в ночи.
Заснуть мне удалось нескоро. Без Эвы было холодно.
После завтрака – я пожарил яичницу и посыпал её маршмеллоу (худшая идея за всю историю человечества) – я играл с Араном. Позвонила мама.
– Как прошла ночь?
– Неплохо. Спалось, правда, так себе.
– Да? Всё-таки страшно было? Почему бы тебе просто не прийти сюда сегодня вечером? У Джека уютно. Тебе наверняка будет интересно. У него есть разные окаменелости и насекомые в рамках. И старая кошка.
– А как же Аран?
– Джек говорит, его можно взять с собой. Кошка спит на втором этаже.
Может, мысль и вправду неплохая.
– Мне скоро на футбол. В двенадцать у нас игра. А днём надо ещё сделать домашку по английскому.
– Знаешь что? Давай я попрошу Джека заехать за тобой до ужина? Я хотела пригласить его в ресторан, чтобы отблагодарить за помощь, вот и сходим втроём. Оденься поприличней, ресторан я выбрала дорогой. Мне было бы очень приятно, если бы ты пришёл, Пел. Мне ведь тоже непросто. Мы… Для нас с тобой это первый вечер друг без друга после.
– Да. После папы.
Ближе к вечеру я достал из шкафа «приличную» голубую рубашку. Другой у меня и не было. Мятая, но всё ещё по размеру. Принёс гладильную доску и утюг. Думаю, это не так уж и трудно. Папа всегда сам гладил себе рубашки. Я попытался вспомнить, как он это делал.
– Гладить, конечно, не мамина обязанность, – говорил он. – Смотри, кладёшь рукав вот так и проводишь по нему утюгом. С воротником поаккуратней. Вот, видишь?
Я сделал всё в точности так, как он объяснял. Только закончил, как в дверь позвонили, и Аран зашёлся лаем. Приехал Джек. Я сбежал вниз, на ходу надевая рубашку, и открыл дверь. Джек улыбался.
– Вот это да! Хорошо выглядишь! Как футбол – выиграли?
Аран радостно прыгнул на него.
– Ничья. Но я хорошо играл.
– Верю. Я бы с удовольствием как-нибудь пришёл посмотреть. Это одна из тех вещей, которые не делаешь, если у тебя нет детей.
Он зашёл в дом. Мне показалось, с его первого визита несколько недель назад он довольно сильно похудел. Поди, надеется произвести впечатление на маму.
– Не знаю, на матчи ходят только родители. А ты ведь всё-таки не мой отец.
Прозвучало не очень-то дружелюбно, но Джек, похоже, не заметил. Или сделал вид, что не заметил.
– Ну и ладно, скажем, что я твой дядя. – Он подмигнул и щёлкнул по деревянному косяку. – Выглядит отлично. Думаю, жука мы победили. Извели, – довольным тоном констатировал он.
Извели. Вот бы врачам удалось тогда извести точильщика в папином теле! Но проклятый вредитель отложил в нём яйца. Проник повсюду. В лёгкие, в печень.
– Вонь ещё сильная. – Джек шмыгнул носом. – Думаю, завтра утром будет намного лучше. Кстати, я вот что подумал. Нам скоро в ресторан. Если мы сейчас возьмём с собой Арана, ему придётся сидеть у меня дома одному. Вряд ли ему это понравится. Давай оставим его пока здесь, пусть поспит на собственной подстилке, а после ужина заберём его.
Мы втроём сидели в уютном французском ресторане. Я был здесь впервые, но мама, похоже, приходила сюда д.с.п. Кормят тут вкусно, только порции маленькие. А еду раскладывают по тарелке художественно, как будто картину создают. Джек с мамой заказали бутылку вина и теперь смеялись и разговаривали. Не забывали они и про меня, и мне казалось, будто… Будто мы почти семья. Вообще-то Джек неплохой парень. Совсем не похож на папу, но маме с ним, кажется, легко. Не так, как с учителем: с ним она, по-моему, слегка зажата. А с Джеком они словно старые знакомцы. Взгляд у неё повеселел, и ела она с явным удовольствием.
Приятно было снова видеть её такой. И в то же время немного больно, ведь папа больше не с нами. Но Джек-то в этом не виноват, понял я вдруг. Джек изо всех сил старается нам помочь. Если бы папа не отправил меня на поиски шурупов с лебедиными головками, мы бы с Джеком не познакомились. Скорее всего, сегодня мы просто сидели бы дома у телевизора, как весь прошлый год. Мы никогда никуда не ходили. Но с тех пор как мама отдала мне коробку, столько всего изменилось! Я был рад, что не ужинал на диване перед телеком. В ресторане намного лучше.
Джек поднялся.
– Мне нужно в туалет.
Официант унёс наши тарелки и вскоре вернулся с меню.
– Десерт не желаете?
– Я нет, – ответила мама. – Но ты, Пелле, – наверняка.
Официант протянул мне меню.
– А ваш муж?
– О, он… Он не… – Мама смутилась. – Оставьте ещё одно меню, – наконец выговорила она.
Официант удалился, и мы с мамой переглянулись.
– Странно вышло… – сказала она.
Я кивнул и открыл меню.
– Но… но ведь это возможно, когда-нибудь. Что вы с ним.
– Да, возможно, – поспешно прервала меня мама. – И что ты об этом думаешь?
Я пожал плечами.
– Не знаю. Джек нормальный. Лучше Хендерсона. Вот это было бы по-настоящему странно.
Мама засмеялась.
– Харольд мне, скорее, друг. Не больше.
Тут вернулся Джек.
– Ну что, кто хочет десерт?
Через сорок пять минут мы ехали в машине Джека. Мама сидела сзади, я впереди, рядом с ним.
– Сперва заберём Арана, – предложил он. – А потом ко мне. Покажу тебе моих насекомых.
– Здорово! – Я искренне обрадовался. – И окаменелости! У тебя правда есть камень с отпечатком папоротника? Сколько ему лет?
– Есть, да. Из мезозойской эры.
– Юрский период или триасовый?
– Юрский. Тогда на Земле росло очень много хвойных и папоротников.
– Круто! Значит, твоему папоротнику двести миллионов лет. – Я на минуту задумался, как коротка в сравнении с этим человеческая жизнь. – Тогда жили крупные динозавры, писанозавр, например.
– И листрозавр, и…
Мама засмеялась.
– Вы как будто на иностранном языке разговариваете.
Довольный, я смотрел в окно на тёмные улицы.
– Там что-то горит, – вдруг заметил Джек и показал на яркие отсветы в небе.
Присмотревшись, я тоже их увидел. Тёплое оранжевое зарево полукругом освещало небосвод. Черные клубы дыма растворялись в вечерней тьме. Похоже, горело недалеко от нашей улицы.
Мама оторвала взгляд от телефона.
– Боже, да это, кажется, совсем близко от нас!
Я выпрямился.
– Это точно в нашем районе! – испуганно воскликнула мама.
Мы приближались к зареву. Кажется, Джек прибавил скорость. Он повернул налево, на нашу улицу. В конце, там, где стоял наш дом, в небо вырывались языки пламени.
У меня перехватило дух. У кого пожар? В порядке ли Лотта?
Вдруг мама закричала.
Мы ошеломленно уставились на горящий дом. Наш дом.
Ругнувшись, Джек затормозил. Я выпрыгнул из машины.
Над домом пламя.
– Аран! – завопил я.
За спиной хлопнула дверца машины. Ко мне подбежала мама. Она издала какой-то отчаянный, животный стон, потом закричала. Вдалеке послышалась сирена.
Огонь рвался из крыши. На улицу высыпали соседи. К нам, выкрикивая моё имя, подбежала Лотта. Горел не её дом. Наш. И Аран всё ещё оставался на кухне! Надо было его спасти! Не мог же я потерять и его!
Жар стал почти невыносимым, а языки пламени когтистыми лапами обхватывали весь дом. Причитая, я смотрел, как огонь пожирает крышу, а в окнах лопаются стекла. На нас, чудом никого не задев, обрушился дождь осколков. Я даже кричать не мог: звук застревал в горле. С неба что-то летело, как снег. Я поднял глаза и подставил ладонь. Жирные серые пылинки. Чёрный пепел. Я вспомнил о коробке с папиными записками и об урне. Это всё, что от него осталось! Нужно его вытащить!
– Папа! – вырвалось у меня.
Ноги вдруг сами пришли в движение, и я побежал в дом. Сквозь треск огня слышался отчаянный лай Арана.
– Пелле! Стой! ПЕЛЛЕ!