Дожидаться рассвета Халил не стал. Подготовил верблюдов, растолкал Иманова. Тот как будто и не спал. Вмиг на ноги поднялся, руку за халат завел, достал оружие.

– Этих дальше ведем? – он указал сквозь темноту на Акулину и Кривца револьвером. – У женщины лепра. Нас всех заразит. Фельдфебеля убить надо. Зачем ему жизнь даешь?

– Она тебя спасла, – тихо ответил Халил, – а лепра…

– Спасла? – Иманов не дал договорить караванщику и угрожающе навел на него оружие. – Ты меня вытащил! Ты рядом мокрый лежал! Я видел! Женщина не могла…

– Я тебя мертвого на берег вытянул. Не дышал ты. И нет у нее лепры, казаки надругались… За это убивать?

– Как спасла? – степняк поежился, словно продрог от таких слов. – Мертвых только шайтаны вернуть могут… Сердца у таких уже нет, шайтаны его на рогах держат. Я точно мертвый был?

Халил промолчал. Нагнулся к костру, пошурудил палкой по углям, сбрасывая головешки друг с друга, – поднялся сноп искр. Словно в бешеном танце, вихрями полетели в темноту яркие огненные звезды. На лету сгорая, они походили на усердных в своем предсмертном танце мотыльков. Одни сжигал свет, другие растворялись в степной мгле. Он дождался, когда все искры потухнут, и еще раз провел палкой по мерцающим углям – стихает жар.

Иманов убрал револьвер за пазуху, присел у костра. Что-то рассматривал в остатках угля, подкидывая к ним пучки сорванной травы. В тишине было слышно только возню верблюдов и храп Кривца. Степь в ожидании первых лучей солнца замерла, словно затаила дыхание, боясь вспугнуть новый день.

– Ты оружием особо не махай. – Халил отложил палку в сторону. – Я тебе помогаю не из-за страха и денег. Мог бы давно забрать золото себе и не ходить в управу. Ты Карабека-хаджи знаешь?

– Нет, – сухо ответил Иманов, – кто такой?

– Алимбай у него учился при мечети. Он меня просил помочь.

– Мне?

– Степи. – Халил приподнялся и жестом показал Иманову, чтоб тот тоже встал. – До верблюдов пройдемся.

Возле верблюда, на котором ехал связанный Кривец, Халил остановился, скинул один тюк с бумагой на землю, развязал веревку.

– Читать умеешь?

– На русском нет, – ответил степняк, – на арабском могу, на тюрки…

– Поймешь тогда. Помоги. – Халил схватил тюк и потащил его к костру.

Степняк, уцепившись за тюк обеими руками, остановил караванщика.

– Эти списки жечь нельзя. В них для степи свобода, – твердо сказал он. – Я столько людей из-за них потерял!

– Сам решишь, что с ними делать. Сначала глянь.

– Если хоть одна бумага попадет в огонь… – угрожающе произнес Иманов.

– Сам решишь, – повторил Халил и потянул тюк на себя. – Давай к костру.

Развязав горловину, Халил вытащил из тюка пару свернутых в трубочку документов. Протянул Иманову. Дождался, когда тот развернет их, и, наклонившись к кострищу, подул на угли. Те вспыхнули и осветили лицо кипчака, выхватив из темноты глубокие, словно черные земляные борозды, складки морщин. Степняк читал, нагибаясь все ближе к огню. Водил глазами по документам, перебирал их. Прочитав один, брался за другой, затем возвращался вновь к прочитанному и снова убирал его в сторону – будто бы не верил тому, что написано.

– Еще дай, – хриплым, треснувшим голосом сказал он, – тут не то…

Халил запустил руку в тюк, достал еще бумаги. Отдал их степняку. Подул на угли.

Иманов бегло осмотрел первый лист, так же бегло пробежался по второму… третьему… пятому…

– Еще…

– Там то же самое. Это не те бумаги…

– Тут везде старые указы по налогам Бухары. – Иманов затряс перед собой ворохом документов. – Ты знал?

– Я их привез из Бухары, – подтвердил Халил, – это документы Асаны-сана.

– Кого? – Иманов швырнул бумаги в костер. – Что за Асана-сан?

– Русский ротмистр. Выкрал кокандские архивы. Вез их Тропицкому.

Угли вспыхнули. От загоревшейся бумаги стало светло, жарко. На лице Иманова показались крупные капли пота. Рука его потянулась к торчащему за поясом револьверу.

– Если ты сейчас мне не расскажешь все… – от ярости у Иманова перехватило дыхание, – я тебя убью! Клянусь Всевышним… тут убью! Коканда давно нет. Какие архивы?

– Я всего не знаю, – спокойно пожал плечами Халил, – и думаю, навряд ли кто-то знает.

– Не хитри, казанлы, – Иманов второй раз за ночь навел на караванщика револьвер, – ты с этими русскими заодно. Продался шакалам? Говори!

– Ты сам не продался разве? – Халил, взяв из тюка еще бумаги, закинул их в костер. – Я Тропицкому груз вез. Работа такая, грузы возить, знаешь? Он мне заказ сделал, привезти груз. Я привез. Я не смотрю, какой груз, не заглядываю в товары… Везу бумаги, везу изюм…

– Сказки, – перебил его степняк, показывая на догоравшие документы. – Русским вот это вез? Зачем Тропицкому эти… кокандские учетные приказы? Он что, тут в Акмолинске собрался новый Эмират строить? Их Пулат-бека на площади Маргелана повесили. Абдурахмана Автобачи русский царь полковником назначил за помощь Скобелеву. Так и помер русским псом. У кого он их выкрал? Кто из Мингов в живых остался? Что молчишь?

– Везу изюм, – выдержав паузу, продолжил Халил, – ткани… бывает, опиум… разные товары. Возле управы показалось, что знакомы эти тюки, но ты не дал рассмотреть. Потом в дороге не до того было. Или я был должен в Силеты под водой об этом рассказать? Убери оружие… Иначе ничего не узнаешь.

Иманов нехотя убрал оружие, но не за пояс, а положил его рядом, накрыл ладонью. Начинало светать, и казалось, сидящие друг против друга степняк и караванщик мирно беседуют, подкидывая в костер стопки бумаг.

– Дело не в бумагах. И даже не в списках. Тропицкий ждал из Бухары секретный документ.

– Какой? – не выдержал Иманов. – Какой может быть документ из эмирата для казахов? О чем ты говоришь, караванщик?

– Документ, который ищут все, – медленно произнес Халил. – Указ от царя. Что-то очень важное. О свободе…

– Указ о свободе? – шепотом закончил за него Иманов и начал дергать пальцами бороду. – Ты его видел? Где он?

– Асана-сан его спрятал…

Халил не успел договорить. Со стороны степи раздался шум. Он обернулся и, увидев облако пыли, ногами затопал по костру. Топот приближался, стали слышны отдельные выкрики людей.

– Туши костер!

– Аргыны, – подскочил с места Иманов и сразу же обратно присел, закидывая землей остатки углей, – с ними лучше не встречаться!

Показались всадники. Халил насчитал пятерых. Стоянку они не видят. Верблюды спустились к воде и скрыты берегом. Акулина с Литвином лежат за кустарником, тоже не заметишь со степи – валун с валуном валяются, да и только. А вот Кривец в своей солдатской рубахе на пень похож, в глаза бросается.

Халил подполз к фельдфебелю и, закрыв ему рот ладонью, тихонько дернул за ухо. Кривец заворочался, пытаясь освободиться. Не вышло. Открыл глаза, не понимая спросонок, что происходит. Халил, прижав указательный палец к губам, приспустил нажим, дал вздохнуть фельдфебелю.

– Опять вязать? Дёру не дам… не вяжи…

– Тише… – переворачивая его на бок, прошептал Халил и показал рукой в сторону степи, – гости едут. Лежи тихо…

– Казаков тут нема, – фельдфебель, приподняв голову, рассматривал всадников, – значит, ваши… Чего ховаться?

– Не наши, – Халил похлопал Кривца по спине, – наших в степи уже нет. Ползи к верблюдам. Я за Акулиной и вернусь.

Аргыны неслись прямиком на стоянку, как будто видели верблюдов и путников. Вдруг неожиданно взяли влево, сворачивая к другому спуску, скрытому за небольшой лысой сопкой. Придержав коней у самого берега реки, они о чем-то заспорили, перекрикивая друг друга. Слов Халил разобрать не смог, ветер уносил их в другую сторону, и оставалось только догадываться, что степняки ищут в ночной степи.

Халил склонился над знахаркой. Из-под платка выбивались рыжие волнистые локоны. Спящая Акулина была еще красивее. Платок, скрывавший рану, немного сполз, и он, сам того от себя не ожидая, поправил его. Не проснулась. Бровями только повела. Тонкие брови изогнулись молнией, словно удивлялись: «Как ты, караванщик, себе позволил это?» Халил легонько потрогал знахарку за плечо… Открыла глаза… Голубые, как омут Силеты…

– Не шуми. Степняки за сопкой стоят, – быстро сказал Халил и отвернулся. Смотреть на знахарку он больше не хотел. Хватит с него одного омута. – Надо к верблюдам вернуться. Там нас не заметят.

– А он? – приподнявшись на локтях, Акулина кивнула в сторону Литвина. – Его тоже?

– Не дотащим. Пусть здесь лежит. Аргыны рано или поздно снимутся, уйдут. Тогда и заберем. Ползи за мной.

Рассвело быстро. Степь ожила, и от ночной тишины ничего не осталось – со всех сторон шел стрекот и треск кузнечиков. У воды глухо кричала птица. Иманов о чем-то шептался с Кривцом, периодически наводя на него револьвер. Халил, усадив Акулину между ними, отвел верблюдов подальше от реки, чтоб не топтались по воде – услышать могут за сопкой всплески.

– Ты, Кырыкбес, на царя не сваливай, – Иманов будто намеренно не выговаривал фамилию, – в городе не царь жил, а ты. Почему теперь говоришь царь да царь?

– Так-то царь на вой ну набор ведет. Я, што ли?

– А ты почему царю своему не скажешь, что против?

– Я? – приглушенно воскликнул Кривец. – Да как же я царю такое скажу…

– А уездный начальник? – не унимался Иманов, тыкая ему револьвером в ребро. – Ему тоже сказать не можешь?

Фельдфебель тяжело вздыхал.

– А оно што? Ну, скажу я, – Кривец перекрестился, – а он? И ему до царя ходу нет.

– Губернатор? – подсказал Иманов. – Он скажет губернатору. А тот царю. Нельзя степняков на войну вести. Халил! Подтверди.

Караванщик не стал вмешиваться. Присел рядом с Акулиной, оглядел реку. За сопкой раздались крики. Аргыны о чем-то спорили между собой, ругались.

– Алимбая отряд… Все, кто выжил! Мстить будут, – разобрал доносившуюся речь Иманов.

– Кому? – Кривец поглядел сначала на степняка, затем на караванщика.

– Халил, поговорить надо.

Иманов согнулся и легким, неслышным шагом пошел к реке, держа свой револьвер наготове. Халил так же бесшумно последовал за ним, показывая рукой Акулине и Кривцу, чтоб сидели молча, не шумели.

Силеты неслась по каньону, облизывая каменистые берега всплесками волн. На другом берегу реки росла кривая береза. На фоне черных округлых валунов белый ствол дерева казался чьим-то флагом. Рядом с березой торчал красный замшелый камень, похожий на обрубок коровьей ноги.

– На тот берег здесь перейти сможем? – Иманов указал на березу. – Верблюды перейдут?

– Нет, – ответил Халил, – с золотом не выйдут. Дальше нужно идти, там переправа есть. С аргынами что делать будем?

– Я им нужен… За то, что потеряли своих, меня винят. Правильно винят!

– Тише! – караванщик вовремя остановил Иманова, который уже было собрался в полный голос закричать. – И что хотят?

– Убить. Но я ладно… Они убьют меня, а потом вас, заберут золото. И где ты, говоришь, спрятал этот… Асан бумаги? Их нельзя отдавать аргынам. Иначе много крови будет.

– А кому надо отдать их? – Халил, прищурившись, посмотрел на степняка. – Кипчакам? Тогда меньше крови будет?

Иманов промолчал. Покрутил пальцами бороду, задумался.

– У меня надежней, – наконец ответил он, – так где указ?

По скулам Халила запрыгали желваки. Еще на рассвете он думал показать Иманову, где лежит документ, а сейчас… Сейчас нужно подумать, решить… Может, и прав Карабек-хаджи, и вправду, этому указу одна дорога. Сжечь, и все!

– Караванщик, – Иманов смотрел на него желтыми, волчьими глазами, – он где-то у тебя?

Револьвер вновь был наведен на Халила. Сизая холодная сталь смотрит на него, готовая в любой момент выплюнуть смертельное жало. Иманов нажмет на крючок. В этом сомневаться не стоит. Не посмотрит, что за сопкой пятеро аргынов пришли по его душу. Выстрелит в Халила, затем заведет бой с аргынами и умрет, если надо. Действительно, без сердца остался, на дне Силеты умер, шайтаны его с того света вернули, а сердце на рогах себе оставили и, как кебаб, поджаривают его, когда кушать хотят. От этого и ярость в нем кипит. У любого бы кипела, когда сердце обугливают на рогах. Любой бы выстрелил.

Отдать ему сейчас указ царя – все равно что благословить на джихад. Он и так на нем стоит, не ждет от имамов разрешения. Переселенцев из этих земель собрался выгнать, кафирами называет. А с такой бумагой Иманов себе не один отряд соберет, всю степь поднимет. На кого? А вон сидят рядом – фельдфебель да знахарка. Вот они и будут за царя отвечать. Их кровь прольется. А царю… Царь и ухом не поведет, казаков нагонит, и тогда все…

– В городе остался, – ответил Халил, – возле управы спрятал. Тебе отдам, когда обратно вернемся.

– Продался ты все-таки, казанлы, – Иманов, подойдя вплотную к Халилу, уперся в его грудь револьвером, – здесь документ хана, здесь… Сколько они тебе дали?

– А тебе сколько?

Халил посмотрел в глаза степняка. Точно как у волка, как у того черного людоеда Жегиш-курта. Значит, вот кого в страхе видела Хадиша, вот кто померещился ей в темноте. Вернулся волк, опять выжил… Что делать? Прыгнуть в сторону. Закрыться под валуном? До верблюда метров пять. Там винтовка. К нему первому, сорвать винтовку и выстрелить?

– На город ты напал не сам. Заплатили оружием русские. Ты их привел в город… Не я.

– Это другие русские, – Иманов надавил дулом на живот Халила, – они против царя. Я против царя. У нас с ними общие дела. Как закончим их, выгоню со степи. Не переживай. А вот ты молись…

Халил решил: если прыгать, то к верблюдам, есть шанс успеть схватить винтовку. В прошлый раз тоже поначалу хотел столкнуть Хадишу в прорубь. Жегиш-курт думать долго не дал – напал сразу. Оставалось только ему палкой в пасть ткнуть. Не пришлось Хадише в ледяной воде купаться. Так и сейчас, к валунам лучше не соваться, к верблюдам – вернее. Потянуть время только. Дать Иманову потерять резкость, заболтать.

– Не выгонишь! Эти не в гости пришли… Навсегда. Хозяевами. А ты холуем перед ними прыгать будешь. Не так? Ты меня предателем называешь… Пусть. Но кого я предал? Привел с собою чужих? Получил указания? Ты и есть настоящий предатель. За ними еще придут… Еще больше оружия принесут. Вон тот раненый… Он сам даже не знает, кто его нанял и на что. Думаешь освободить степь от царя? Кубрин нанял его, а он тебя. И знаешь зачем? Чтоб золото из города увезти. Кубрину золото вы взяли. Ради этого ты им помогаешь? Ради Кубрина на город своих людей повел? Так кто предатель, Аман?

– Врешь, – еле выдавил из себя Иманов, – врешь!

– Зачем? – Халил почувствовал, как кипчак напрягся изнутри, увидел, как вздулись вены на его лысой голове. – Зачем мне врать? Кубрин сам в банке сказал. Литвин не знает. Он – пешка. Ты тоже пешка. Вас всех Кубрин вокруг пальца обвел. Ты думал, помогаешь другим русским? А выходит…

– Замолчи! – заорал Иманов. – Закрой рот! Я никому не помогаю! Степь моя. Моих отцов. Я хочу оставить ее для своих детей и внуков! Закрой свой рот, караванщик!

На крик обернулись Акулина и Кривец. Фельдфебель быстро вскочил и побежал в сторону верблюдов, уже не пытаясь скрыться за сопкой. Раздались возгласы аргынов. Услышав крик Иманова, они забежали на сопку, чтобы осмотреть берег. Халил, поймав момент, оттолкнул руку степняка в сторону и прыгнул к верблюду. Упав рядом с Бурой, он сразу же выхватил ружье, не обращая внимания на разбитый при падении лоб.

Иманов дважды выстрелил. Первая пуля угодила в валун, за которым уже лежал Халил, вторая была пущена в бегущего Кривца. Мимо. Фельдфебель, не обращая внимания на выстрелы, несся дальше к верблюдам.

Аргыны залегли на сопке. Выставили ружья, грянул первый залп.

– Иманов! Ты! – раздался с сопки выкрик. – Давай разберемся сами. Остальные можете уходить.

– Я их не держу, – степняк, спрятавшись за бугор, поднял над собой револьвер.

Халил дождался, когда Кривец заметит его. Замахал рукой. Фельдфебель, перепрыгнув камень, завалился рядом. Задышал.

– Ружье бы мне вернуть… Халилка, кто энто?

– Отряд Алимбая, – караванщик пригнул голову Кривца ладонью и протянул ему ружье. – Стрелять не разучился?

– В кого? – уперев приклад в плечо, Кривец взял на мушку Иманова. – Может, его первого?

– Начнет по нам палить, тогда в него. Пока жди… Я за револьвером раненого. Аман его в кармане седла держит.

Верблюды, привыкшие к стрельбе и шуму, мирно жевали траву, сплевывая на землю зеленую массу. Чуть поодаль от них мотал головой в поисках хозяина конь Иманова.

– Ты сам знаешь, Аман… Кто бросает своих в бою? Кровь их на тебе… Твой отряд тоже погиб. Как с этим жить будешь?

– Кто говорит? – крикнул в ответ Иманов.

– Амантай, сын Акылбая. Если ты мужчина, выходи, поговорим!

Халил увидел, как на бугор поднялся Иманов и, держа оружие перед собой, пошел к сопке. Совсем обезумел барымтач? Или поверил, что сердца нет… Поглаживая гриву коня, Халил осторожно вытащил из седла револьвер и сразу же навел его на сопку, метясь в аргына, который шагал навстречу Иманову.

Два степняка молча приближались друг к другу. Заметив движение на сопке, Халил перевел мушку на нее, высматривая лежащих аргынов. Те завозились в траве, перебираясь поближе к покатому спуску. Видят ли они его? Нет… Не видят. Ищут, водят ружьями по берегу, высматривают.

– Алимбай тебя ждал, – Амантай презрительно сплюнул под ноги Иманову, – а ты, как пес, сбежал. Разве твой дед так поступил бы? А? – Амантай повернулся на секунду к своим. – Этот шакал только воровать умеет…

Иманов не стал долго ждать. Как только аргын повернулся обратно, схватил его за халат и бросил на землю.

– Вырву твой язык!

– Сын шакала!

– Алимбай сам ушел…

Степняки бились насмерть. То один, то другой брал верх, потом победитель вновь оказывался снизу. У обоих бритые головы, оба в халатах и сапогах. Куда стрелять? В кого? Аргыны засуетились, повыскакивали из засад. Побежали на помощь к Амантаю.

В этот момент Кривец выстрелил. Один… второй раз… Запах гари смешался с запахом полыни. От валуна струилась пороховая дымка. Фельдфебель меткими выстрелами сразил наповал двоих степняков. Двое других присели, разом выстрелили по валуну.

– Нема больше! – закричал, отвлекая на себя стрельбу, Кривец. – Сам давай!

Иманов побеждал Амантая. Сидел сверху, зажал ногами тому плечи, молотил по лицу кулаками.

Аргыны, перезарядив ружья, выстрелили еще раз по валуну. Пули шарахнули по верхушке камня, гроздями рассыпая по округе осколки. Халил выстрелил. Попал куда целился. Черный малахай подлетел вверх, а следом за ним взметнулись к небу руки степняка. Выпала винтовка.

– Один остался! – закричал Кривец и, словно ужаленный, выскочил из-за валуна. – Халилка, стреляй!

Караванщик немедля выстрелил. Мимо. Аргын успел перезарядить и пальнул в сторону верблюдов. Раздался рев. Халил увидел, как Бой упал на передние ноги, пытаясь удержать груз на горбах. Не вышло. Завалился на бок, дергая задними ногами по воздуху. Бура, бросив жвачку, замотал головой, подбежал к Бою, толкая того в шею.

– Стреляй… Халилка! Стреляй!

Халил вытянул руку, прицелился. Раз… Два… Три! Выстрелил.

– Убил! А энтих я сам! – радостно завопил Кривец. – А… Иманов! Убийца… кровосос!

Не став смотреть, как фельдфебель разбирается с Имановым и Амантаем, караванщик подбежал к раненому верблюду. Обнял его за шею… Рана глубокая. Если бы чуть ниже, в ногу… Верблюд, перестав орать, затих, посмотрел влажными глазами на Халила, покрутил губами, словно прощался.

– Бой… – закусил рукав Халил, – держись… Бура… Как же так? Как ты не усмотрел? Ты же главный, Бура… Не я… ты главный! – Караванщик вытер рукой глаза Бою. – Помнишь, когда мы под Иргизом в песчаную бурю попали? Ты нас вывел. Ты, Бой, дорогу указал… А помнишь, когда я на тебя аж пять тюков загрузил? Ты ворчал, не хотел идти. Помнишь? А я тебе сахара больше всех давал. А помнишь…

Верблюд умер. Шея его лежала на руках караванщика. А тот все говорил и говорил, пытаясь сдержать слезы. Не сдержал. Поднял голову вверх, и над Силеты раздался страшный вой. Не человеческий, не животный. Так воют зимой бураны, заметая снежными сугробами дворы и улицы Акмолинска. Так воют ветра, сдувая степную пыль с базарной площади города. Так завыл Халил, стоя на коленях перед верблюдом…