Удилище Халил сделал из ветки кустарника. Специально подломил у корня, чтоб комель потолще был. Снасть получилась хорошая, под два метра длиной, и дугой гнется – выдержит большенькую рыбу, не треснет.

С леской вышла незадача. Акулина наотрез отказалась отдавать юбочную тесьму.

– Совсем ополоумел? Жарой голову спек? – спросила она. – Ты, караванщик, с себя портки сними да их на лесу пускай. А ко мне с такими вопросами не ходи.

Иманов, не участвующий в рыбалке, тоже заартачился. Не дал халат резать, выпучил глаза, полы стеганые руками схватил, на валун забрался – застыл как истукан. Видать, умом тронулся, подумал Халил. Увидел на дне Балыкхана хвост, провел водяной джинн чешуей по разуму степняка, тот и забыл обо всем на свете. Только борик свой помнит. Где борик? Куда делся борик? Весь вечер о нем твердит. Помощи от него мало. Попросил по берегу дрова поискать – к воде не идет, дрожит. В степь тоже не суется, сидит на валуне, глазами по сторонам водит, словно сыч на тыне скукожился.

Халил осмотрел раненого Литвина. Снять нечего. Голый на траве лежит. Рубахой по животу схвачен. Хорошо хоть кровь остановилась, не набухает больше на боку – запеклась. Жара это или знахарка действительно что-то может? Иманова с того света вернула. Ведь Халил и сердце послушал, и дыхание… Все! Захлебнулся! Зря спасал! А та рукой по лицу провела, в глаза подула… Правда, Халил с полчаса по грудине руками молотил, будто меха в кузнице раздувал. Раздул… «Где борик? Куда делся мой борик? Кто видел борик?»

Оставался только связанный Кривец. Давно было пора его развязать. В дороге еще ладно, опасно: сиганет с верблюда, не заметишь сразу. Надежней кулем везти. А потом не до него было – Иманов тонул, сон сморил… С ейчас-то, конечно, пусть бежит. Много ли желающих по Волчьей степи ночью бегать? Без коня, без оружия пятьдесят верст до города махать ногами не каждый и днем согласится…

– Руки сверни. – Халил вытащил кляп изо рта фельдфебеля и перевернул его на живот. – Еремей Петрович, ты обещай, ладно?

– У-у-мм, – промычал Кривец, уткнувшись в траву. – Хали-и-и…

– Рот свело у тебя, – Халил развязал ремень и кинжалом срезал ножные веревочные путы, – руки тоже сразу не тереби. Кровь вернуться должна. Обещаешь не бежать?

– Обы-ы… – Кривец закивал в знак согласия, упираясь лбом в землю.

Нарезав ремень на тонкие полоски, Халил связал их косичкой, сплел так, чтоб бугров и узлов не было, на разрыв руками взял – держит. Лесу к удилищу прицепил, тут уже своя заготовка помогла: шнурок из шалбаров вытащил, кольцом на кончике прута свернул и лесу под него продел, затянул.

За крючком опять пришлось идти к Кривцу. Тот уже сидел возле кустарника, растирая ладони. Солдатская рубаха сбита с плеч, висит мешком. Лицо измято, припухло от налившейся за долгую езду к голове крови. Сам фельдфебель как будто меньше в размерах стал, сдулся, усох.

– Знак свой дашь? – Халил присел рядом с фельдфебелем, показывая ему снасти. – Крючок сделать хочу.

– Какой такой знак? – Кривец, разрабатывая ладони, сжимал их. – Энтот, что ль? Энтот не могу. Георгий!

– Я тебя, Еремей Петрович, развязал, – напомнил ему Халил, – тебя вообще убить хотели. Вон та спасла.

– Слыхал. – Кривец поглядел на сидящую возле берега Акулину. – А медальку дать не могу, значитца. Потопишь.

– А жрать ты можешь? – не выдержал Халил. – Одна за юбку трясется. Другой на камне сидит. Третий вообще умер, может, уже. Снимай знак! А то вырву с корнем.

– Сымаю… сымаю…

Кривец от халиловского окрика замер, опомнился и стал крутить черно-желтый бант медали. Онемевшие пальцы не слушались. Водили по банту взад-вперед, то перепрыгивая на рубаху, то скользя к воротнику. Наконец фельдфебель сдался:

– Подмогнешь? Не слушаются…

– Верну, – пообещал Халил, сняв медаль, – ты пока дров посмотри. Костер делать надо. Через час стемнеет.

Повозившись с железным кольцом, Халил снял с него серебряную медаль, на которой в профиль красовалось изображение царя. Царь царем, конечно, но в народе его Николашкой кличут. Слабый царь, раз такое прозвище дали. У слабого правителя не только в степи кипчаки с аргынами бунт поднимут, но и в столице шум начнется, от своих же. Русские только и ждут, когда наверху власть слабеет, сразу забастовки устраивают.

В соседнем Кокчетаве уездным начальником был Стуров Афанасий Павлович. Все на базарной площади да перед управой лекции умные читал горожанам: сартам, касимовским, башкирам и казанлы. Те слушали, кивали в ответ. Надо не надо – кивали, и все!

А тут новая партия переселенцев. И все как на подбор, такие же, как Феодосий с Нестором. Верят в то, что им на бумагах написали, в то, чего сами никогда в жизни не видели и не знают. В чудо! Да и ладно бы, чтоб чудо то наподобие сказочного Балыкхана было. Живет и живет такой вот рыбий царь в реке, хвостом крутит. Кому от этого плохо? Детям? Так быстрее плавать научатся, чтоб к Балыкхану в омут не попасть. Одна польза… А этим иное мерещится – что простые люди сами собой управлять могут. И чтоб это делать, первым делом надо революцию совершить. Царя выгнать и самим на трон залезть. Всем! Разом!

Переселенцы тогда Стурова криками заглушили, согнали с трибуны. Свои лекции стали рассказывать. Первыми с базара ушли сарты. Не понравился им вариант совместного с рабочей общиной торгового пая. Да и кому понравится, когда у одних забирают, а другим отдают. Следом за сартами ушли казанлы. Тоже нечестными показались договоры о разделе лавок. Башкиры, касимовские, бухарцы, мишари, иштяки… Все ушли. Тогда переселенцы громить стали лавки и ряды.

Стурову бы казаков с солдатами поднять, а он опять со своими лекциями вылез. И поплатился – ногами затоптали. Уже после, когда казаки, не дожидаясь приказа из Омска, в кольцо рабочую общину взяли и смутьянов к печам поприжимали, губернатор Тропицкого временно поставил уездным над соседним городом. Тот уже лекции не читал. Зачистил рабочую общину, повыгонял бездельников враз, а недовольным – кулаком по голове стукнул, нате, мол, вам мою лекцию, а кто пикнет, еще прочту. Но долго таких, как Нестор и Феодосий, не сдержать. Со всех щелей лезут. А как скинут своего царя, то точно в степи свое право поставят – делить с общинами лавки, делить ряды, делить…

Халил не успел подсечь. Рыба, ударив по леске, дернула крючок и соскользнула с наживкой. Без поплавка трудно на быстрой реке. Все время следить надо за натягом, как леска спускается провисом – обождать, а пошел против течения – тяни! Упустил момент – дуй опять в степь, лови кузнечика пригоршней.

Крючок из застежки георгиевской медали получился не очень: как ни сжимал Халил железные края, не выходило загогулину якорем сделать. Рыба не городской ротозей и не базарный бишара – те на любой крючок сядут, завидев дармовщину, а эта сто раз покружит, проверит, только потом клюнет. А там может и соскочить, не зацепится. Пришлось конец застежки камнем приплющить, заострить. На губу с таким крюком не поймаешь, а вот если до кишок заглот пройдет, шансы есть – с брюха на берег вытягивать…

С наживкой мудрить не пришлось – кузнечиков тьма. Правда, ловить опять пришлось самому: Кривец пошел по берегу искать дрова, Акулина возле Литвина целый госпиталь открыла. Травы в степи набрала, тряпки смочила, банки и склянки какие-то с подола достала.

Русских княгинь Халил в своей жизни повидал: в Астрахани, Омске, Оренбурге. Все как на подбор – сухие, чопорные, в шляпках и в митенках. С зонтами и собачками по улице ходят, за руки друг друга держат. На лицах муки тенями проступают. Страдания. От чего страдают эти женщины, Халил так и не понял. Долгих разговоров у него с ними не было, да и какие могут быть разговоры у караванщика с княгинями?

Купцы до базарных амбаров норовят первым делом денежным покупателям товар показать. Просят Халила с разгрузкой подождать, достать богатые, расписные шелка и платья. Спросят княгини особой редкости товар – он покажет. Спросят про ручную работу кокандских швей – подтвердит. А они носами поводят, руками ткани переберут, головой помотают да уйдут: дорого! А разве могут быть дешевыми хорошие ткани?

Еще он видел горских княжон. Те другие – с собачками не ходят, перчаток не носят. Высокие, смуглые, тонкие, как камышовый стебель. Носы горбинкой, глаза черные, брови дугой исходят. На конях подъедут, спрыгнут, товар быстро осмотрят, купят! Платья, сарафаны, накидки, туники… Сами в черкесках, сапогах да штанах. Со спины не отличишь, юноша или девушка.

Халил тогда в Дербенте чуть с местными абреками не подрался. Спутал все-таки. Думал, жених своей невесте на свадьбу вуаль выбирает. Салям алейкум ему сказал да руку на плечо положил – подсказать решил. Подсказал. Со всех сторон на караванщика народ слетелся, убить хотели. Оказалось, княжна Хаабва себе платья для поездки в Париж выбирает. А он…

И действительно, убили бы: пара абреков уже ножи выхватили, кто-то выстрелил вверх, со всех сторон на него толпа двинулась. На Дербентском базаре улочки узкие, никуда не денешься, все ходы разом перекрыты взбешенными горцами. Что делать? Драться смысла нет. Сразу затопчут. Халил на верблюда заскочил, а с него на крышу прыгнул – забрался повыше. Остыли горцы? Нет, лезут вслед за ним. Одного ногой сбил, другого по голове черепицей огрел. Остыли? Какое там! Уже не только его, а всю его семью убить обещают.

Спасла его тогда Хаабва. Остановила толпу. Подошла к дому, где на крыше Халил засел, руками замахала, криком зашлась. Мигом тихо стало.

– Меня часто путают! – сказала она. – Даже папа говорит, что схожа с дядей Юсуфом. Караванщик не имел ничего дурного! Он пытался помочь мне с выбором! Расходитесь!

То ли дядя Юсуф был влиятельным человеком, то ли папа Хаабвы, но толпа потихоньку сбавила пыл и прекратила угрозы – люди начали расходиться.

Но на том дело не закончилось. Хаабва дождалась, пока Халил слез с крыши, и выторговала у него в три раза дешевле два платья и хивинскую тунику. И это помимо того, что он сам подарил ей бухарский шелковый платок.

– А ты смелый, караванщик, – подмигнула она ему на прощание, – на волоске от смерти стоял.

И ушла… Со спины не сразу разберешь, юноша это или девушка. Хаабва это или ее дядя Юсуф.

Конечно, если так разобраться, то Халил встречал не только русских и горских княжон. В степи тоже голубой благородной крови хватает, только называются по-иному. Торе. Чем не княжеский род? От Чингиза ветви тянут, шежире кровные ведут. Сколько таких? Да, наверное, побольше, чем русских и горских княгинь вместе взятых. В городах, правда, не живут, под вольным небом юрты белые держат.

Видел он и пуштунских цариц, живущих в глинобитных домах, и ваханскую ханшу в длинных шерстяных носках до колен, и памирскую хатун, восседающую вместо трона на воловьих повозках… и даже хивинскую султаншу, глядеть на которую было нельзя (но Халил все-таки подсмотрел: лежа ничком рядом с ее подданными, открыл на секунду глаза).

Многих видел. Но знахарка была не похожа ни на кого. Те первым делом титул свой называют, а эта… Наоборот, скрывает, специально прячется. От кого? Почему?

На этот раз Халил успел подсечь. Удилище нагнулось, ушло дугой к воде. Тянуть вверх опасно, крупная попалась – сломает снасть. Отпустил натяг, дал рыбе свободу. Пусть вымотается, силы потеряет. Идя по берегу вслед за леской, Халил периодически водил удилищем по сторонам, то влево, то вправо, то на себя – проверял рыбий упор. Слабеет. Уже не так сопротивляется, не так хвостом бьет по воде, выскакивая к воздуху. Остановился. Выждал с минуту. И дернул! Выдержали плетеные кожаные полосы, не лопнули. Взяв за комель, он схватил удилище ближе к середине и наклонил его параллельно к воде. Теперь осторожно тянуть на себя, не давать провиснуть леске.

Подводя ближе к берегу, он увидел спину рыбы – черная. Карабалык. Русские линем называют. Жирная. Вкусная. И костей немного. На жарку самый раз! Вытянув рыбу на берег, Халил измазал ее песком (еще и скользкая, чешуи нет) и отбросил подальше от воды.

Огляделся. Все так же. Иманов с опущенной головой сидит на валуне. Кривец возвращается по берегу обратно к лагерю. В руках два-три бревна держит. Акулина… Та до сих пор колдует над раненым. Сложила у его головы шалашик, от мошкары и слепней спасает. С таким ранением вообще удивительно, что дожил до вечера и дорогу перенес. Знахарка возле управы на своем настояла – взять ее, а иначе умрет больной, не вытянет.

Уходя в новый караван, он всегда проверял снаряжение, исследовал карту, узнавал подробности. Если заказчик давал сопровождающего, приходилось и его изучать: кто таков, что ожидать в дороге от попутчика? Один раз не сделал этого – вот и вышло, что до сих пор тот караван не закончен. Карабек-хаджи умер. Хадиша дома от страха волка видит. Город пылает… А выяснил бы тогда в Бухаре, кто таков китаец Асана-сан, распознал бы в нем офицера царского – все сложилось бы иначе…

Так и сейчас понять надо, с кем путь держит.

С Кривцом все ясно. Сам его в заложники взял, чтоб из города выйти. Сам и протащил на верблюде через степь к Силеты. Развязал тоже сам. Кривец под контролем, если и ждать от него сюрпризов, то только когда до баксы доберутся – может деру дать. Здесь, в степи, не побежит, испугается. Вопросов к помощнику уездного начальника меньше всего. Человек он открытый, служака исправный. Хороший или плохой? На такие критерии Халил людей не делил. Ситуации разные бывают. Алимбай, когда с ним в медресе учился, плохим был? Нет. Когда в степи караван его пропустил, плохим был? Тоже нет. За долг спросил, Иманову потребовал помочь. Плохим стал? Так и Кривец, по городу порядок держал. Вопросы помогал решать. По приказу Тропицкого Халила в острог увел, разве от этого стал плохим? Трудно все это. Не ему, караванщику, ярмо на людей вешать, ему бы верблюдов до места довести да груз не растерять по дороге. А кто хороший и кто плохой, пусть в медресе решают, на то они мастаки.

Со степняком тоже более-менее понятно. На город напал. Своих сарбазов под казачьи штыки направил, стан поджег. Назвать его хорошим Халил не мог, но и плохим заклеймить язык не поворачивался. Ведь не за погромом пришел, не сартов трясти, не лавки рушить или товары жечь. За списками на город набег устроил. В тех списках, между прочим, и его, Халила, фамилия значится. Сам видел, как Кривец бумагой на Большой Базарной махал – реквизиция! Иманов прав, на этой вой не степняков быть не должно. Просто так, к словам, городская управа не прислушается. Приходится силой в эти глухие двери стучать. Разве что-то получится, если по-хорошему стучать? Кулаками махать с добрым видом? От такого добра только хуже. За ауру-акмака примут, обрывок лепешки швырнут да в гусином пере на потеху изваляют, хохотать начнут. Хуже всего, что Иманов не те бумаги вытащил из управы, не со списками. Предупреждал его Халил, не поверил степняк. Конечно, они сейчас везут те же самые баулы, что в Бухаре грузили, документы Асаны-сана. Тропицкий через Кривца чувалы забрал, все бумагу секретную разыскивал, видно, в кабинете у себя и держал их. Сейчас смысла нет степняку говорить об этом, непонятно, как поведет себя. Сначала пусть от омута отойдет, в разум вернется. А там посмотрим.

С раненым дело обстояло иначе. За ночной переход и день стоянки слова не вымолвил. Без сознания лежит, в забытьи. Рана нехорошая, в живот. От такой мертвяком сразу стать можно, от боли и кровотечения. А этот тянет, хоть и лицом белее сопки Акмолы стал, глаза впали, а все же в мир иной не торопится. Держится. Феодосий в остроге про товарища говорил. Литвином называл. Если этот раненый и есть тот самый Литвин, то понятно, кто Иманова на город направил и оружие дал, а себе золото из банка наметил.

Да только с золотом вышла незадача – Кубрин опередил. И если бы Халил с Нестором в том банке не очутились, то верблюды тащили бы золото совсем в другую сторону. Степан Константинович говорил про заказ, убеждал на его сторону перейти. Анвара убедил. Нестора нет. Оба мертвые на мраморном полу «Степного банка» лежат, а золото на верблюдах к баксы едет. Выходит, Литвин не знает, что Кубрин хотел золото себе забрать. А узнает – что тогда? Если сказать ему, что людей он своих положил зря, ради Кубрина, который все подстроил, что на это сделает Литвин? Но для начала ему надо выжить…

Знахарка. С ней совсем неясно. Иманов, Кривец, Литвин понятно, как и почему в караване оказались. А вот княжна вызывала целый ворох вопросов. Во-первых, зачем в управу с Кривцом пришла? Во-вторых, что она потом делать будет? Халил не собирался у баксы надолго задерживаться, доведет караван и обратно домой. В городе после нападения дел много. Иманов тоже в степь уйдет, к своим кипчакским аулам двинется. Литвин еще долго лежать будет. Хорошо, если к осени на ноги встанет, а не встанет? В степи могилу сделают, землей закидают. Мало ли таких холмиков по степи? Да каждый второй. Земля столько набегов и войн вынесла на себе, столько костей в ней лежит, никто и не вспомнит, откуда новый взялся. Знахарка себя Акулиной зовет. Неужели согласна жить у баксы в землянке? И в-третьих, на баксы она караван направила, она Иманову подсказала, куда ехать. Специально?

Дочистив линя, Халил проткнул его от хвоста до головы двумя веточками, выводя конец каждой через жабры. Линь был большим, жирным, размером с увесистый огородный кабак. Пришло время заниматься костром. Кривец нашел два ровных бревна, словно кто-то обтесал их, готовя для заборных стоек. Бревна были березовые, горят долго – угли крепкие, жаровые.

– У камня того вытащил, – запыхавшись, произнес Кривец, – гляжу, лежат, як младенцы, бок о бок. А так дров нема. Нету более.

– Хватит, – ответил Халил, – как черемисы, сложим кострину.

– Это как же?

– По-луговому. – Халил наломал еще веток, воткнул их с четырех сторон в землю и между ними сложил друг на друга бревна. – Ты мне, Еремей Петрович, вот лучше что скажи: после острога что за взрыв был в городе?

– Училище! – Кривец исподлобья посмотрел на Иманова, который, встав с валуна, двинулся к костру. – Ты с энтими иродами как оказался в упряге? Купили тебя, значитца?

– Училище? – не ответив на остальные вопросы, переспросил караванщик. – А там кто был?

– Андрей Иванович, царство ему божье даждь на небеси, – перекрестился Кривец, – и еще гурт народу. Многих вусмерть. Многие с конечностями калеченными. Андрей Иванович на себе бомбу вынес, прямиком на тот свет, значитца! Иманов энтот на город напал. То еще понятно, киргизы за свое… Но эти… революционеры… Они за кого? Али есть такая вера на земле, чтоб после взрывов рай наступил?

– А что наступить должно?

– После взрывов-то? Опосля них черные вороны тока. Ничего живого нету. И не вырастет более ничего…

– Даже через сто лет? – Халил поджег сухие ветки. – Поросль на малине знаешь как растет? Сжигаешь верхнюю часть, а снизу зелень прет – густо.

– Ты, Халилка, не путай малину со степью. Молод еще…

– Жаль Тропицкого, – вдруг сказал Халил, – жаль…

Кривец на это ничего не ответил. К костру подошел Иманов и, свернув ноги калачиком, сел возле фельдфебеля. Замолчали. Халил подбрасывал ветки, пока бревна не схватились огнем, не затянулись в дымке.

– Спал как будто с открытыми глазами, – запахивая халат, зевнул Иманов. – Спасибо, что вытащил меня. Я уже думал, всё… Этого чего развязал? Убежит.

– Куда тут бежать? Степь кругом. Пусть сидит.

Линь подпекся быстро. Халил, прокручивая веточками поверх костра, дождался зажаристой корочки, затем, приоткрыв брюхо, прокоптил его. Костер горел нодьей, сложенные друг на друга бревна не разгорались махом, а тлели, давая равномерный жар.

Стемнело быстро. Солнце, спустившись к горизонту, убавило жар, остудило дневную духоту. Яркий оранжевый диск заходил за гряду Шаманских гор, тускло отблескивая на воде. Речная прохлада потянулась от берега, расползаясь все дальше и дальше по Волчьей степи.

Халил разделил линя поровну. Отнес немного рыбы знахарке и больному – если очнется, чтоб было чем утолить голод. Кривец с Имановым, расправившись со своей частью, растянулись возле костра. Уснули.

Знахарка, взяв свой кусок рыбы, обернула его в тряпку и сложила на колени.

– Весь день обо мне думаешь? – неожиданно спросила она Халила. – Думаешь, скрываю что?

– Так, – согласился Халил, рассматривая в темноте лицо знахарки, – скрываешь. Зачем ты с нами увязалась? Зачем тебе этот баксы?

– Мне? – Акулина убрала тряпку с колен на землю и пододвинулась поближе к Халилу. – Так я же сказала, лечение начала его вчера, а у нас силу если отдал, то нужно закончить. Иначе болезнь его на меня перейдет. Знахарка я, раз десять уже говорила. А вот ты сам, караванщик, тот ли на самом деле? Зачем Иманову помогаешь, бумаги эти тащишь к баксы? Или знаешь, что в этих бумагах ничего нет?

– Чего нет? – осторожно поинтересовался он. – Вот же – два тюка, забитых бумагами.

– Устала, – резко закончила диалог Акулина, – на лечение силы оставить нужно.

– Я тоже, – согласился караванщик и пошел к Буре.

Снял с верблюда саженец, потрогал намотанные на корнях тряпки, смочил их водой и вновь закрепил каратерек на горбу.

– Ты его садить собрался? – раздался голос Акулины. – Тащишься с ним через всю степь.

Халил ничего не ответил. Расстелил на земле халат и лег на него, сложив руки под голову.