Степь, неводом растянувшись меж двух булаков, топорщилась на буграх, зияла выгоревшими рваными проплешинами, спадая к ямам и оврагам широким пологом. Ветер, гребнем проходя по ковыльным гривам, расчесывал седые космы равнины. Волнами вспенивая макушки и хохолки колосьев, то взъерошивал их, то, наоборот, приглаживал, то поднимал верхушки, то пригибал их к стеблю. Небо, за ночь разбитое созвездиями, оплыло, смазывая густым розовым киселем луну и звезды. Булаки, растягивая степной невод все шире и шире, уводили сшитые камышом берега в разные стороны и, словно проверяя его на прочность, дыбили края. Степь рвалась. Вспыхивала зелеными, яркими рифами хвои, белела холодными айсбергами березняка, проступала пятнистыми островками ирги и шиповника. И, не выдержав, лопнула, махом порвалась, будто, с разбегу налетев на острый горный выступ, вспорола себе мотню, – сразу за балкой начинался лес.

К утру стало тихо. Дождь, как ревнивая жена, проревевшая всю ночь в ожидании мужа, успокоился к рассвету, затих. В траве стыдливо прятались остатки ночных слез, чтобы чуть позже подсохнуть на солнце. За ночь, словно измотав себя в бессильной злобе, разметав по дому всю утварь, истерика сползла на нет, и теперь с первыми солнечными лучами пришло спокойствие.

Солнце, не спрашивая разрешения, бесцеремонно взялось за дело. Распахнув настежь все окна и двери, прожарило ночную сырость, просушило намокшие перины трав и ворохи бурелома. Как заправский половой, за шиворот и пинками, выгоняло под утро кабацких забулдыг и ярыжек, уснувших за столами после ночного гудежа, чтоб успеть подготовиться к новому дню: выстирать замаранные скатерти, отскоблить налипшие остатки харча с дубовых досок, вытравить едкий сивушный дух. Поднимая с пола тяжелые, набухшие концы черных штор, солнце скатывало их рулетом, снимая темные завесы с окон. Из открытых ставней полился новый день – яркий, чистый, свежий!

Халил решил не останавливаться на опушке, увел верблюдов по кромке леса в сторону небольшого оврага, покрытого сухостоем и трухлявыми стволами сосен. Лес худой, слабый, с просветами. В таком не спрятаться, не укрыться от преследования. Да и от города отошли всего ничего – верст двадцать, не более. Когда поймут казаки, в какую сторону управские бумаги да золото из банка ушли, враз нагонят, порубят саблями караван.

Дойдя до оврага, дождался остальных.

– Без остановки, – Халил показал рукой Иманову, что двигаться нужно дальше. – Бородатые клочья не лес. Горб Буры выше сосен торчать будет. Не спрячемся.

– Далеко до стоянки? – степняк озадаченно рассматривал деревья. – Долго идем.

– Далеко, – Халил поправил ногой свисающий между верблюжьих горбов тюк с золотом, – столько же. За Бородатыми клочьями начнется Волчья степь, за ней Силеты. До реки дойти надо. Там уже не нагонят.

– А с русским что делать?

Иманов обернулся к стоящему рядом с ним верблюду, на горбу которого сидели двое. Знахарка, обвязав веревками Литвина, прижимала его к себе, не давая упасть на землю.

– До баксы не дотянет.

– У Силеты Шаманские горы, – ответил Халил, гладя верблюда по шее, – там и выйдем к Ак-сопке. Ну, Бура! Айяя.

Бура, помотав головой, перешел через овраг и пустился в бег, вытягивая за собой остальных: Иманова, Акулину, Литвина и связанного Кривца, который болтался на горбу крайнего, замыкающего караван верблюда. Фельдфебеля взяли как аманат, заложником. На тот случай, если из города придется проходить с боем.

Возле управы, когда Кривец пальнул пару раз в Иманова и тот в ответ засадил по кустам из револьвера, Халил подумал: и вправду окружили, взяли в кольцо казаки, деваться некуда. Но выстрелы из кустов были редки, будто у казаков на всех одна винтовка. Оставив Литвина, он бросился к аллее и, пока Иманов отстреливался из управы, проскочил к нападавшим с тыла. Оказалось, их двое. Русская баба с намотанным на лицо тряпьем и ползущий к ней на карачках помощник Тропицкого фельдфебель Кривец.

– Гоношатся. Без подмоги не возьму, – с досадой прошептал бабе Кривец, – уходить надо.

Халил не раздумывая бросился на фельдфебеля, сбивая его на землю. Возиться пришлось недолго, вояка, не успев ничего сообразить, свалился в грязь, и Халил скрутил ему руки за спиной и прижал их коленом между лопаток.

– Будешь дурить – убью, – предупредил он бабу. – Ты, Кривец, зачем моих верблюдов забрал? В острог упек. А теперь и убить хотел. Ружье твое пока пусть у меня побудет.

Фельдфебель на это ничего не ответил. Лежал, уткнувшись лицом в грязь, молчал. Иманов поначалу хотел его убить. Но согласился с доводами Халила.

– Как щитом прикроемся? Хорошо. Списки нужно на твоих верблюдов погрузить. В кабинете уездного лежат. А золото его, русского. Тебе Алимбай все рассказал?

– Знаю. Поэтому и помогаю, – ответил Халил, снимая со штанов Кривца ремень. – Руки назад протяни, свяжу.

Погрузив связанного фельдфебеля на одного из верблюдов, Халил помог Иманову вытащить из управы два чувала с бумагами. Это были те самые вьюки, которые он доставил Тропицкому из Бухары.

– Быстрее, караванщик, – увидев, что Халил мешкает, поторопил его Иманов, – боя уже не слышно. С казаками вести разговор не хочется.

– Это не списки на вой ну. Эти документы я привез из Бухары. Списки нужно искать в другом месте.

– В каком другом? Списки в управе собирались. В этих тюках и лежат. Хочешь меня обмануть?

– Зачем мне это?

Иманов на это ничего не ответил, закинул на горб верблюда тюк и стал обвязывать его веревкой.

После погрузки тюков вернулись к Литвину. Тот так и лежал, облокотившись на дерево. Рядом с ним сидела пойманная с фельдфебелем баба и что-то шептала, гладила ладонями по голове, словно причесывала. Литвин не двигался, лишь дышал – тяжело, урывками, будто пытаясь пробить дыру в грудине.

– Кто такая? – Иманов навел на нее револьвер. – Зачем в управу пришла?

– Знахарка, – пояснила она, растирая руку Литвина, – худо ему. В госпиталь нужно отправить. Я сопроводить смогу.

– Чтоб казачьё порубало в этом госпитале? – ответил ей Иманов и хмуро взглянул на Халила. – Верблюды выдержат? Русский мне за золото оружие должен. Бросить не могу. Алимбай говорил?

Халил хотел сказать, что ему весь город о чем-то говорил. От самой верхушки, Тропицкого, до самого низа, до рабочего Феодосия, – каждый, каждый хочет что-то получить от него. Теперь настала очередь Иманова. Ему надо, чтоб Литвин выжил и дожил до момента, когда золото обменяется на оружие.

Согласишься на одну просьбу – предсмертный наказ Карабека-хаджи спасти степь от крови, бунта, гибели, – как сразу же за ней потянутся новые: Феодосий и Нестор с золотом из банка, Алимбай со списками из управы, теперь Иманов…

Но Халил промолчал. Какой смысл говорить, когда и так ясно, у самого Халила выбора нет, потому что Иманов потащит умирающего русского хоть на край света. Даже если тот умрет, кипчак сам за ним отправится… Куда? В ад, конечно. Такое по степи творить.

– Может, к баксы? – предложила вдруг знахарка. – Отвезете к баксы, вылечит его.

Дорога до баксы лежала через Семипалатинский тракт. Соваться туда – все равно что по базарной площади в неторговый день шастать: в одночасье заметят, мигом кандалами скуют. Дураком нужно быть, чтоб из города выйти, а на такой глупости попасться. Об этом Халил сразу же сказал Иманову, когда тот на тракт указал.

– Я другим путем не ходил… Будем надеяться на Всевышнего. Русский важнее, чем все остальное, – твердо сказал Иманов, – в ночь не пойдут за нами…

– Пойдут, – настоял на своем Халил, – чего им бояться? Из твоего отряда кто в живых остался, за реку ушли, верно? Ты же такой план отхода придумал? Раз я догадался, то и казаки не дурнее меня будут, по берегу встанут, не пустят обратно твоих. А караулы в разные стороны отправят. Не уйдем по тракту.

– Другой дороги не знаю, – зло повторил Иманов и щелкнул плеткой по сапогу, – как идти?

– Баксы на Ак-сопке до сих пор живет? – спросил Халил.

– Живет ли? – Иманов повернулся к Акулине. – Ты, баба, откуда знаешь, что жив баксы? Давно никто не слышал уже о нем.

– Потому что болезни у вас нет, – ответила знахарка, – вот и не слышите ничего, кроме своего золота и денег. А как хворь нападет, сразу и дорогу, и имя баксы вспомните. Казак в том месяце с Ак-сопки пришел. У баксы полгода в юрте лечился. Знаешь, где Ак-сопка?

– Знаю, – кивнул Халил, – пятьдесят верст будет, если по тракту. Через Северный выгон вдоль булаков уйти можно, короче будет. Воды не боитесь?

– Воды? – не понял Иманов.

– Плавать придется. Через Силеты.

– Не умею, – сознался степняк и вновь стеганул себя по сапогу. – Летать тоже!

– Золото вас за собой утянет, – знахарка подняла руки к небу, – все утопнете! Меня отпустите, чего держите?

– Заткнись, женщина, – засопел Иманов, – у себя в хлеву мужу указывать будешь. С нами пойдешь, за раненым следить будешь.

Литвина решили везти к баксы. Там же, у баксы, Иманов задумал и схоронить на время бумаги со списками, обождать, пока казаки по его следам перестанут рыскать. А как все уляжется, по аулам документы показать, – и было у него тридцать жигитов, а станут тысячи. Прав был Алимбай: нельзя сжигать списки, нельзя.

Караван распределили так. На Буре, головном верблюде, с золотом едет сам Халил. Кривец с бумагами грузится на другого верблюда. На третьем знахарка с Литвином, обвязанные одной веревкой, чтоб больной не упал во время бега. Иманов на своем коне. Шанс уйти незамеченными из города невелик, но есть. Главное, в какую сторону двигаться? К Казачьему стану, с выходом на Сары-Арку, соваться смысла нет, сразу же караван заметят. Через слободу тоже гибло, там сейчас пчелиный улей: вся мордва не спит, город грабят. Вот кому нападение степняков на руку, вот кому удача улыбнулась, щербато скалясь разбитыми городскими витринами и разоренными мантышными. На Ишим не пойдешь: там уже казачьё с солдатами стоит, ружья да винтовки у плеча держат. Остается только Северный выгон. Только через него…

К Северному выгону вышли незамеченными, без стрельбы и взрывов. Кривец все это время лежал свернутым, как куль, и молчал. Выскочив в степь, Халил остановил верблюдов, спешился и подошел к связанному фельдфебелю. Нужно было решать, что с ним делать. Выпустить сейчас – укажет дорогу, куда ушел караван. Убить? Халил не убийца, и как бы Кривец ни насолил ему с верблюдами и острогом, лишать жизни связанного военного он не хотел. Иманов, вытащив револьвер, навел его на фельдфебеля.

– С каждым так будет, – сказал он по-русски, – зачем на мою землю пришел? Зачем с ружьем тут ходишь? Приходи как друг, без оружия. Встречу, дастархан накрою. Царям русским на том свете передай. Аманкельды ко всем их внукам придет. Всех вырежет! Понял? Молись своему кресту…

Не дав договорить Иманову, Халил встал перед ним, заслонив фельдфебеля.

– Уйди, караванщик, – сквозь зубы сказал степняк, – уйди…

– Зло творишь, – ответил Халил, не двигаясь с места, – фельдфебель в городе много хорошего делал. Не надо его…

– А что с ним делать? Выпустить? Не дойдем до баксы! С собой тащить? Всю жизнь с ним теперь кататься?

– Зачем всю жизнь, – раздался спокойный голос знахарки, – если довезем до баксы, польза с него будет.

Знахарка сидела на верблюде, придерживая перед собой Литвина.

– Какая? – Иманов отвел револьвер в сторону. – Зачем он там?

– Кровь его нужна будет, – знахарка натянула повыше спадавшую с носа повязку, – баксы силу в крови берет. Ему, – она показала глазами на Литвина, – уже не поможет собачья. Людская кровь нужна. Дотащите управского живым до баксы – и этот выживет.

– А твоя кровь, – Иманов на коне подошел поближе к знахарке, – твоя если кровь?

– Моя? Я порченая. От моей крови хуже станет. Вот, смотри, – она приподняла край тряпки и обнажила рот. По верхней губе ободом шла рваная рана. Рубец, затягиваясь по краям желтой коркой, полз к центру, туда, где осколками торчали передние резцы.

– Астагфирулла! – воскликнул степняк, отшатнувшись от знахарки. – Лепра?

– Быстрее, – поторопил всех Халил, – рассвет скоро.

Выйдя к Бородатым клочьям, караван обошел их и, не сбавляя темп, вновь растянулся по степи в сторону видневшихся у горизонта Шаманских гор.

Халил последний раз ходил этой дорогой еще в детстве, с отцом. Но тогда не караван гнали, а шли на Силеты за медведем.

Хабибулу в городе звали Аю-тарттыган. Шутили: то ли он медведя задрал на Ерейментауских сопках, то ли его медведь помял. Как и что было на самом деле, никто не знал. Видели только огромный шрам на голове Хабибулы, идущий от левого виска до подбородка.

В ту зиму Хабибула не вернулся домой. Думали, сгинул. Пропал вместе с товаром и верблюдами… Каково же было удивление горожан, когда с первыми тюльпанами караван Хабибулы вошел в город, везя тюки и сундуки к базарным лавкам. Где был? Что делал? Куда пропадал?

Хабибула отмалчивался, отвечал загадочно. А народ глазел на ожившего мертвеца, поглядывал на большущий шрам, пытался выведать…

Долго тайну беречь в городе трудно. Скажешь одному – через день на всей улице знать будут. Через неделю по всем кварталам стало известно, что Хабибула с медведем дрался. И задрал. Но и тот такую ему отметину на лице оставил, что баксы всю зиму его у неба забирал, кровью рыжих собак клятву духам давал, вымаливая жизнь караванщика. Вымолил. Выходил. Спас.

Только Хабибула теперь должник того баксы, вроде аманата его перед духами. И что бы он ни делал, даже если умрет, долг тот его на сына ляжет, к внукам перейдет… И спастись можно лишь забрав у баксы эту шкуру медведя.

Народ всякое, конечно, говорил, но видел еще больше. Примечали, что редко стал ходить Хабибула в мечеть и перестал быть усердным в намазе, что ночами смотрит на луну…

Хабибула, чтоб прекратить вздор и болтовню, обещал всем показать, что медведя убил он, и привезти шкуру этого зверя. Нет, мол, никакого долга, никаких клятв, и мусульманином он остался, правда, как и многие тут болтуны, – грешен!

– Тогда где был всю зиму? Где лечился? – спрашивал Джалил в мантышной. – Скажи честно!

– Я привезу вам шкуру! Зачем говорить! – отвечал Хабибула. – Дождусь, когда Халил подрастет, и съезжу за медведем.

– Хорошо. – Джалил пощелкал пальцем, подзывая чайханщика. – Еще плова принеси.

Время шло. Шрам на лице Хабибулы спрятался за густой бородой. А у его сына появился первый пух над губой. Пора было ехать к Шаманским горам.

Халил смутно помнил ту поездку. Выехали с отцом затемно. Шли с ночевкой у Силеты. Вплавь перебрались через речку и, обойдя Шаманские горы, выскочили к аулу, где отец долго ждал кого-то, все время поглядывая в сторону белой сопки.

Халил, игравший с местными ребятами, увидел, как в юрту, где сидел отец, зашел большой человек в шкуре медведя. Высушенная голова зверя капюшоном скрывала лицо человека, делая его похожим на оборотня из русской сказки про красный цветок. Бросив игру, Халил побежал к юрте и, оббежав ее трижды, нашел дырочку, через которую было видно, что происходит внутри. Он прищурился, закрыл один глаз и припал к отверстию. Отец сидел один. На его коленях лежала шкура медведя. Никакого оборотня не было…

На обратной дороге Халилу все время хотелось спросить отца про того человека. Куда он делся? Как вышел незамеченным из юрты? Зачем он пришел в шкуре медведя?

– Ати, – не выдержав, наконец задал он вопрос, – а кто принес шкуру?

– Разве кто-то приходил? – спросил отец, останавливая верблюда перед рекой. – Ты кого-то видел?

– Большой человек с накинутой на плечи шкурой медведя. Вот этой шкурой, ати, – Халил показал на голову медведя.

– Разве она не была в юрте? Разве я не зашел туда за ней и не вышел? – отец говорил странно, будто бы сам вспоминал, что произошло. – Ты еще плохо плаваешь, Халил. Раздевайся. За верблюда не держись. Сможешь?

– Смогу, – ответил тогда Халил, хотя боялся быстрого течения Силеты. – В юрте шкуры не было. Ее принес тот человек.

– Тебе показалось, – улыбнулся отец, – вода остудит, голову тебе напекло за день. Ныряй… И забудь про того человека… Ныряй!

– Ныряй! – закричал Халил, увидев, как омут потащил Иманова ко дну. – Захвати воздух и ныряй! Ныряй!

Река закручивала омут, и внутри его метался, поднимал руки и мотал головой Иманов, который уходил вниз и снова появлялся на поверхности воды, судорожно глотая воздух, но пользы от крика было мало. Степняк тонул. Предупреждал его Халил не подходить близко к Силеты, не черпать с крутого берега воду – в ответ: «Меня учить, казанлы, собрался?» Хорошо хоть с конем не додумался в реку зайти.

– Не вздумай! Пусть захлебнется, – заорала Акулина, увидев, как Халил скинул камзол и, оставшись в одних шалбарах, побежал к реке. – Не мешай ему!

С разбега прыгнув в реку, Халил с головой ушел под воду. Вынырнул далеко от берега, огляделся по сторонам – нет Иманова! Все? Не успел? Нырнул еще раз, пятками очертив полумесяц, потянулся ко дну, к царству Балыкхана, грозного водяного джинна, который омуты – хороводы смерти – по реке пускает, на дне добычу свою ждет, хвостом утопленников прижимает, попробуй-ка из-под того хвоста Иманова достать – сможешь?

Силеты не Ишим – реки разные. Одна каменная, злая, быстрая, как зубастый шортан, и так же быстро хребты зевакам ломает – омутами кружит, об камни тешет. Другая камышом по степи стелется, зыбится перекатами да бродами по сухим логам, яры к Иртышу тянет. Но над обеими властен Балыкхан, на каждой у него заставы есть, и соваться к ним без умения – смерть!

Халил снова и снова нырял, ища под водой Иманова. Глубоко захватывая легкими воздух, он выпрыгивал над водой и вновь уходил вглубь, пытаясь достать до дна. Черт дернул этого степняка бахвалиться перед ним. Зачем? Стыдно, что не умеет плавать? Так и Халил не на воде родился. Чего с тыдиться-то? Спокойно можно было дать круг до узкого места, где и перешли бы, держась за верблюдов, на другой берег. Решил доказать, что вода не преграда для него, – доказал, а кому? Балыкхану! Еще пару раз нырнуть, и если не найти, то все…

Пальцы скользнули по чему-то твердому. Он развернулся, загребая руками по сторонам, – есть! Нашел! Теперь тянуть что есть мочи кверху, не упустить, всплыть, а там уже до берега дотянуть! Иманов лысый, за волосы не схватишься. За что тянуть? Долго думать нельзя, это когда воздуха много, то думы длинные, а тут… За воротник! Главное, сдюжить, чтоб сил хватило, иначе вдвоем у Балыкхана под хвостом будем жернова крутить, врата для новых мертвяков делать.

Вытащив Иманова на берег, Халил упал рядом, тяжело дыша: нахлебался воды. Каменистый берег хищно скалился отвесами. Над рекой носился рой мошкары. Верблюды безразлично перекатывали во рту зеленую травянистую жвачку. Чуть поодаль от берега, под одиноким кривым кустарником на траве лежали Литвин с Кривцом.

Не давая себе ни секунды на отдых, Халил с трудом поднялся на колени и надавил ладонями на грудь Иманова. Склонил голову к лицу степняка – не слышно дыхания. Сложил ладони вместе, снова и снова наваливался на грудь. Тщетно. Нет дыхания. Умер.

– Зря спас, – голос Акулины раздался над Халилом, – он нас убьет, когда получит, что хочет. Вытащил со дна себе погибель.

– Мертв он. – Халил поднялся на ноги. – Вода из легких не выходит.

– Сама. – Акулина, недобро посмотрев на караванщика, подсела к Иманову и приподняла его голову. – Реб ра сломал ему. Зачем спасаешь сначала фельдфебеля, затем его? Меня зачем защитил? Не боишься лепры?

– Это не лепра. – Халил присел рядом с Акулиной. – Я лепру знаю, видел таких… У тебя рана, укус вроде… А лепра язвами идет, рубцами. Струпья называются.

– Где видел? – задрав веки Иманова, она посмотрела зрачок.

– К халха когда ходил. За Зайсаном поселение есть. Жители там с пятнами, с носами гнилыми, без пяток и пальцев. А у тебя только губа оторвана. Он выживет?

– Выживет, – Акулина нагнулась вплотную к Иманову и что-то всыпала ему в нос, – водой изрыгнуть должен. Дави на грудь! Еще дави! Расскажешь ему про лепру?

– Нет, – пробурчал Халил. – Ты сама почему идешь?

Акулина кивнула в сторону кустарника.

– А как он без меня выживет? Я его уже лечила вчера.

– Знакомы, значит?

– Друзья его в городе ко мне приходили. Нестор и Феодосий. – Она еще раз всыпала в ноздри Иманова порошок, провела пальцем, смахивая высыпавшиеся остатки.

Халил удивленно взглянул на знахарку.

– У Нестора того пальцев не хватает на руке?

– Все ты знаешь, – улыбнулась чему-то Акулина, – откуда такой умный, с виду и не скажешь. Один – как ребенок, пальцев, как и ума, не хватает малость. Второй поумнее будет, но тоже…

– Оба убиты, – перебил ее Халил.

– Убиты? Как?

– Феодосий с казаком в остроге схватился. Нес тор – в банке от пули.

– Феодосий убит? – задумчиво переспросила Акулина. – А казак тот?

– Зарубил я его.

– Казак тот ничего не говорил Феодосию?

Халил перевел взгляд с Иманова на Акулину.

– Про княжну кричал. И про шрамы какие-то. Да про Кавказ упоминал. А что?

– Ты точно убил его? – На секунду знахарка остановилась и немного подалась вперед, словно хотела вытащить что-то из вороха юбок.

– Точно, – подтвердил он и заметил, как вспыхнули от его слов глаза знахарки, как сдвинулись друг к другу ее брови и как по уголкам век запрыгали радостные морщинки, – в остроге. Я Феодосию перед смертью помочь обещал.

– Ты всем, я гляжу, обещаешь. – Акулина вытащила из складок юбки небольшой мешочек, открыла его и высыпала в рот Иманову щепотку порошка. – И всем – перед смертью. Остановиться тебе надо, караванщик. Там, где ты, смерть рядом шагает.

Иманова вырвало водой. Зашелся в натужном кашле, выплевывая с водой куски тины, водоросли, остатки ужина. Открыл глаза, дико осматриваясь по сторонам, потянул руку к голове, огладил ее.

– Борик? – слабо произнес он. – Где?

– Утонул.

Халил встал, окинул взглядом Акулину и пошел к верблюдам. Правду сказала знахарка. Пора остановиться. Карабек-хаджи, Феодосий, Нестор, Алимбай… Все перед смертью о чем-то просили, наказы ему перед Всевышним давали. Почему так выходит, из-за чего он, простой караванщик, оказывается всегда рядом со смертью? Подумать надо… крепко подумать. Но для начала – поспать. Трое суток на ногах, без еды и сна, сломать могут, силы иссушить да разум склеить… Поспать!

– Здесь стоянку делаем! – ложась рядом с верблюдом, закричал Халил. – До утра спим…

Ему никто не ответил. Один, раненый, без сознания лежит под кустом, рядом с ним фельдфебель с кляпом во рту, а у реки, на берегу, исходит водяной рвотой Иманов. Акулина замоталась в тряпье и тоже молчит.

То, что она именно та знахарка, из-за которой Феодосий погиб, сомнений нет. Откуда в городе вторая знахарка с изуродованной губой возьмется? Понятно, почему Феодосий за нее с тем казаком бился. Красивая. Казак в ярости кричал про княжну, Кавказ, месть, друзей. Но не до разговоров там было. Княжна-знахарка. Надо же. А под простую бабку выглядеть хочет. Зачем? Не дойдя до конца в своих размышлениях, Халил заснул, так и не успев снять с себя мокрые шалбары.

Над Силеты летали стрижи. Юркие, резвые. Берега, обугленные черными камнями, подпаливали с двух сторон реку. Полуденное солнце, взобравшись к самому центру неба, жарой придавливало степь. Сомлев от духоты, на сером валуне застыла ядовито-ж елтая бабочка, и в тот же момент поплатилась за беспечность, попав под липкий язык ящерицы. Сонные байбаки повыскакивали из нор, пересвистывались между собой и вертели мордочками, поглядывая на верблюдов. От наступившего зноя весело было только хору кузнечиков, который ни на секунду не прекращал свой дружный, радостный стрекот.