В наряд Кривцу выделили двух гарнизонных солдат. Один сутулый, как ракита прибрежная, другой – словно байбак в спячку собрался, рубаха гимнастическая торчит на пузе, с ремнем борется. Оба средних лет, оба за время службы отучились думать самостоятельно, у обоих сапоги на ладан дышат – веревкой по носочной части схвачены. С такими вояками хорошо только дерьмо хлебать: сами все слопают, тебе не достанется. А по ночной слободе да когда степняки Казачий стан гнут, когда острог на воздух взлетел, когда Андрей Иванович в училище взорвался – лучше с Майкудовыми по улицам ходить, надежней.

Кривец, остановившись возле хилого невысокого дома с поваленным забором, стал дожидаться солдат. Те, отстав от фельдфебеля, то и дело о чем-то бубнили, ругались, спорили между собой, шлепая дырявыми сапогами по глубоким лужам.

– Скорей, ну… – не выдержал Кривец, – что там мешкаете!

– Так мы шта, – отозвался толстый солдат, – мы про Тропицкого толкуем. Андрейка говорит, не можа, а я говорю, можа.

– Что можа-то? – Кривец, встав под соломенный навес крыльца, открыл кисет и выхватил оттуда щепоть махры.

– Ну не можа, чтоб уездный начальник так поступил. Не можа, и точка! – Сутулый Андрейка вмиг оказался возле крыльца и украдкой взглянул на фельдфебельский кисет. – Ему своя жизнь не мила?

– Так он на то и уездный начальник. – Толстяк, тоже оказавшись у крыльца, слегка оттеснил сутулого в сторону и встал совсем рядом с Кривцом. – Шибко хорош?

Кривец сделал вид, что не понял вопроса, и промолчал. Таким только дай щепотку – покуда весь кисет не высосут, не отстанут. У самих никогда нет, жалование сразу домой, в семью. А на службе то у господ вытянут, то в гарнизоне найдут, то в городе посшибают. Так и с оружием, и с сапогами, и с рубахами. Всю жизнь так.

– Семья, – стал загибать пальцы сутулый, – ребятята, жинка, жалование. Во, – он показал пять пальцев, – пяток цельный! И чтоб ради бонбы господин Тропицкий от сего энтого отрекся? Не… не можа!

– Да не ради бонбы, – театрально стукнул себя по лбу толстяк, – ты, Андрейка, как этот… как Карамазов.

– Кто таков?

– А тож не верил. А потом взял и сына убил. Книга така написана, «Карамазов убивает своего сына». Читал?

– То картина! – Сутулый с надеждой посмотрел на Кривца с самокруткой. – В газете видал. А господин Тропицкий, он не антихрист! Не можа, как те, под бонбу кинуться.

– Как кто? – закашлялся от ядреной махры Кривец. – Ты гутарь в разуме, а то живо я тебе помело подкоротаю.

– Ну, эти… кто супротив царя бонбы под кареты кидает. Антихристы!

– Анархисты, – сообразил толстяк и, мигом забыв про спор, попросил Кривца: – Господин фельдфебель, чуток не оставите? Выпить бы щас, за упокой души уездного начальника, да служба!

Кривец, пряча под ладонью самокрутку, раскуривал ее. Огонь, ярко полыхнув на перекрученном бумажном кончике, затлел на махре, замерцал под глубокими затяжками фельдфебеля.

Если бы Кривцу еще вчера сказали, что уездный начальник, его непосредственный командир Андрей Иванович Тропицкий, погибнет под бомбой, он бы не поверил! Да и с чего такому верить-то? С чего уездному начальнику себя губить? Какого рожна людей спасать ценой своей жизни? На это есть другие. Тот же самый фельдфебель, чем не годится? А ну-ка, Кривец, спасай людей! Кидайся под бомбу! Не хочешь? А я тебя тогда живо в Торгай или Иргиз отправляю. Кидайся, кому говорят!

Мог бы такое Тропицкий сказать? Вчера, стоя перед уездным начальником в кабинете, Кривец бы сразу ответил – мог! Сколько раз он отправлял его на такие задания, от которых не мурашки на коже – слоновий топот. Взять хотя бы случай с убийцей купца Караваева, когда Кривец трое суток сидел в засаде.

Караваева зарезали в бане. Пошел купец мыться, затопил баню, набрал пива и копченых свиных срезов и не вернулся. Вернее, нашли его ночью в этой же бане, с пивом и колбасками, но только без кожи. Сняли кожу, словно чулок со щуки стянули – не купец, а мясной студень на березовых досках лежит, парится. А во рту затычка из бумаг.

Андрей Иванович бумаги эти вынул, изучил… Долговые расписки, с процентами и обязательствами. На, мол, ирод пучеглазый, снимал с нас по три шкуры, драл по живому, так и тебе от нас привет – жри, ненасытный.

Караваев и впрямь жадный был. Никому продыху не давал. Сколько раз и просили его подождать, и пугали, и даже петуха, смоченного в керосине, в дом пускали, а все мимо. Долги выбивал с особым рвением, со звериной страстью, без уступок.

Плохой или хороший купец, дело не в этом. Убийц найти надо. А раз найти, то это к уездному начальнику. Жандармы не смогут. Сыск не справится. Ни те ни другие города не знают, жителей не понимают. А Андрей Иванович в Степном краю – как суслик по ковылю скачет, все заметит.

Кривец к бане отправлен был в засаду. Все бы ничего, только на дворе холод стоял. Март месяц, бураны да метели. Три дня сидел за акациями фельдфебель, беря на заметку особо любопытных жителей, кто по три и более раз к бане хаживал да любопытничал. И выследил: калмык в рваном тулупе и шапке-колпаке больше всех ошивался у дома Караваева. Пятнадцать раз кружил вокруг бани, высматривал что-то. А когда попытался в оконце залезть, Кривец и взял его. Правда, ружье в руках не держалось, ладони обмороженные не слушались. Пришлось с разбегу калмыка в сугроб свалить и в свисток дуть, ждать, когда городовые прибегут.

После той засады целый месяц фельдфебель отходил, легкие не слушались, свистели. Тропицкий, узнав про болезнь, в управе разгром устроил. Почему, мол, одного Кривца поставили на засаду? А ему в ответ: вы же сами и приказали, господин уездный начальник. Сами сказали, что лучше всех это сделает фельдфебель. Вот он и сделал.

Тропицкий после того случая Кривца приблизил к себе. Не посмотрел на ранги и чины. Фельдфебеля своим помощником сделал, неофициальным, конечно, но разве от этого легче…

– Дак я и талдычу тебе, – прервал мысли Кривца голос толстяка, – ты в городе скока? Года не будет… И я так же. А уездный начальник тута всю жизнь. Сросся, небось, с киргизами. Знаешь, как бывает? В книжонке видел люстрацию. Там башка лошадиная, а тельце людское.

– Хертавр называется, – вздохнул сутулый.

– Точно, – воскликнул толстяк, – тадысь точно, уездный начальник хертавр!

– Как вас на службу схомутали? – сказал Кривец. – Дивлюсь… Вас в зоопарку глядеть умора. Кто добивать будя?

Чуть не сломав самокрутку, солдаты выхватили ее из рук Кривца и, держа ее вдвоем, поочередно затягивались махрой.

– Срать тоже обоя бегаете? – усмехнулся на это фельдфебель и постучался в оконце дома.

Мысли Кривца опять вернулись к уездному начальнику. Хочешь не хочешь, а будешь вспоминать того, с кем десять лет бок о бок по степи ходил. В чем-то эти двое обалдуев правы. Не хертавр, конечно, а кентавр, человек-лошадь, очень даже и подходило такое сравнение Тропицкому. Многое объясняло.

Кривец, когда стал помощником уездного начальника, поначалу думал, что Андрей Иванович загоняет его по аулам, заставит по всем кибиткам степным мотаться, мзду собирать. Все вышло иначе.

Со степняками, которых, в отличие от других русских начальников, он называл не киргизами, а казахами, Андрей Иванович установил партнерские отношения. Те не укрываются от кибиточных налогов в казну, а он прячет их от многочисленных царских баскаков, расплодившихся в степи, как плодятся блохи на чахлой овце, не давая ей и минуты спокойствия.

Казахи такому раскладу были рады. Разумно платить то, что положено, разумно доплачивать за это одному человеку в уезде, разумно и помогать такому начальнику. Чем дольше продолжится такая жизнь, тем лучше. Сами в город привезем, что должны, сами доставим. А от вас ждем спокойствия и защиты.

Когда со степняками установился порядок, Андрей Иванович собрал всех городских чиновников. Со всеми переговорил, взял с них слово, что без его ведома по уезду никаких сборов не будет. Взамен пообещал, что от кибиток и аулов каждому перепадет кусок пирога. Но не сразу, а когда те на ноги встанут. Год не трогаем, ждем…

Так и вышло. За год никто не обеднел, никто с протянутой рукой по кабакам и церквям не шастал, зато аулы торговать начали. Лошадей, баранов на ярмарках полно стало, а цены ниже ирбитских и семейских – город это сразу почувствовал: столбы световые по улицам поставили, аллею со скамьями отстроили.

Вместо мотаний по аулам Кривец встречал степняков возле управы, провожая их к кабинету Тропицкого. Что происходило там, он не знал и не слышал, да и надо ли оно? Его дело, чтоб степняки из города довольные уехали, чтоб никто в обиде не остался на внимание. За это он и старался, как положено, встречал: кто пьет – чарку, кто до баб охочий – в слободе дом подготовлен с грудастыми светлыми бабами. Степняки до таких дико жадные, разум теряют. У самих по четверо жен, но те все мелкие, худые. А это вроде бы как в диковинку… Андрей Иванович знал, чем завлечь, как угодить тому или иному аульному баю. Понимал их, что ли, или действительно сросся, как кентавр?

Когда жена его, Матрена, умерла, думали, что не выдержит уездный начальник, бросит степь и уедет, не вынесет одиночества. А он остался. Сдюжил. Судачили тогда много и всякое говорили. Что с нянькой жить стал, что она не только трапезу готовит, но и постель греет. Но то злые бабьи языки да болтуны базарные мелют, что на ум взбредет. Одним все неймется самим полковничьей женой стать, вторым, как пустобрехам, от жизни скучной и зависти чужие судьбы интересны – своей-то нет. Сам Кривец ничего такого не видал, не замечал. Может, и было что: Андрей Иванович хоть и в годах, а силу свою не раз показывал, но это уже не его, Кривца, ума дело.

С детьми тоже забота вышла нешуточная. Разъехались-то разъехались по столицам, это их право, а вот на письма отцу не отвечать плохо, не по-сыновьи. Уездный начальник по этому поводу на людях отмалчивался, мол, дети при службе, при делах, он сам к ним в гости поедет, сам навестит. Кривец часто относил письма на почту, передавал конверты с марками в Санкт-Петербург и Москву. Но никогда не видел, чтоб с этих адресов приходили письма-ответы отцу. Вида Тропицкий не подавал, но с каждым годом все чаще засыпал с бутылкой, все чаще искал ее по утрам. На работе все пьют, потому пропойцей назвать его трудно, да и какой он пропойца, когда жена умерла, а дети молчат. Тяжело просто человеку, одному тяжело…

В оконце показался свет лучины, заиграл тенями по сырым саманным стенам, переполз к сеням.

– Хто? – раздался за дверью испуганный женский голос. – Чегой шебуршишь?

– Бабка Степанида, ты? – спросил Кривец. – Отворяй. Я это.

– Хто я? – Бабка не спешила открыть дверь. – Фамилию сказывай.

– Кривец, – устало сказал фельдфебель. – Да не боись ты. Давай отворяй.

Бабка, приоткрыв дверь, выглянула на улицу. Увидев двух неизвестных ей солдат, охнула.

– Куды меня? В острог?

– В оспиталь, – ответил Кривец.

– Ох, – вновь испугалась бабка, – не признала тебя. Ты чегой по темени рыщешь? Случилось что?

– Случилось. Вой на.

– Война? – от неожиданной вести бабка открыла рот. – Давно?

– Да собирайся, старая, – не выдержал Кривец, – што кудыхчешь, как кура. Вой на, вразумеешь? Ты знахарка? Вот и подмогнешь. Чего стоите? Махру до сих пор сосете, что ль?

– Да кака я знахарка, – бабка, увидев идущих к ней солдат, попыталась скрыться в доме. – Я ж тока повитуха. Кто ж на вой не несет-то?

Сутулый схватил бабку за локоть и, не слушая ее вопли, потянул с крыльца на землю. С другой стороны ее подталкивал толстяк. Степанида поначалу сопротивлялась, крутила плечами, стараясь вырваться, но затем сникла, будто передумала противиться.

– А деньжу за оспиталь дадут?

– Дадут, – соврал Кривец, – тыщу!

– Тыщу! – изумился толстяк. – Вот советовала мамка, животным лекарем иди. Коновалы, когда вой на, вместо дохторов могут. А я дурак…

– Я хряка домася резал, – поддержал его сутулый, – один в один человек. Печенка малехо другая. А такося…

Терпение Кривца лопнуло, и он приказал обоим сопровождать бабку до дверей лечебницы.

– Сам справлюсь! Вы туды через майдан не суйтесь. Краем слободы идите. Вразумели?

Солдаты, закивав в ответ, повели бабку под руки, чавкая сапогами по грязи.

Что в городе будет худо без Андрея Ивановича, Кривец понял сразу же, как только гарнизонный капитан начал отдавать приказы. Вроде бы указания по делу, все согласно обстановке, но как-то с опозданием, что ли… Тропицкий бы еще до приезда в училище (если бы, конечно, был жив) дал задание всех способных отличить скальпель от свинокола вывезти в госпиталь на помощь Байдалину. А уж по приезде поставил бы на дверях училища конвой, чтоб никто без разрешения не смог выйти. Кто знает, что бомбист ушел, а не стоит где-то рядом, рассматривает место взрыва, как тот калмык баню.

А еще, при всем уважении к капитану гарнизона Грехтеру, разбирается он только в военном деле, в жизни города ничего не понимает.

На первых ярмарках степняки нрав свой стали показывать, торги вести, как у себя в аулах привыкли – силой. В городе так нельзя. Тропицкий не только с ними договор завел, но и с купцами местными. У тех тоже интересы, и они в казну и уездному начальнику платят. Отрубишь одну ветку, где степняки сидят, – город без дохода останется, отрубишь другую, где купцы стайками места заняли, – городу и того хуже будет, захиреет. Как в таком случае поступить? Как со всеми на этих весах-каруселях усидеть? Придумал как!

На ярмарках стали появляться не только торговые ряды, но и потешные. Кому смеяться охота – на Петрушек и Жиренше смотрят, а кто хочет силой померяться – по пояс голые к ковру выходят бороться, на паласах пар выпускают.

А первым, кто пар выпустил, конечно, был он сам, Тропицкий. С башкиром-палуаном сразился. Выиграл! Все степняки ему руку жали, все купцы в ладоши били. Весь город на руках носил. Сможет такой человек на бомбу броситься? Еще вчера Кривец, услышав такое, не поверил бы, а вот сегодня, под дождем, прыгая по грязевым комьям и лужам и думая о Тропицком, перестал сомневаться. А кто еще? Байщегул, что ли? Или Силин с Егоровым? Его, Андрея Ивановича, город был, ему его и спасать…

Из пяти знахарок, которых знал Кривец в слободе, четверых не было дома. Двери заколочены, света нет, на крик не отзываются. Проверять хаты и ломать ворота времени у него не было. Бабка Степанида с солдатами ушла в лечебницу, а поможет, не поможет – это дело Байдалина. Кривец не врач, не профессор, приведет знахарок – пусть сами разбираются, кто по родам мастак, а кто прыщи давит.

Идти или не идти к Акулине, он решил в самый последний момент, когда выбора уже не осталось. Больная, конечно, со вчера навряд ли отошла. Но выбора нет, а вдруг сможет! Про нее говорят – силу имеет, с того света людей тащит, чуть ли не ведьма! Кто ж ее так изувечил? Рабочий, что в острог попал? С виду спокойный парень. Убить казака нетрудно, но так бабу измолотить… Способен ли?

Свернув к дому Акулины, Кривец вновь мастерил самокрутку, сжимал бумагу пожелтевшими пальцами, прикрывая ладони под крышей сарайки. Акулина, будто бы почувствовав, что во дворе кто-то есть, зажгла лампадку, отдернула шторы. Кривец увидел, как она натянула платок на голову и, взяв со стола сумку, пропала из виду. Щелкнул дверной засов, и на крыльце появилась знахарка. Лицо ее было скрыто, широкая повязка натянута от носа до подбородка.

– Неужто Майкудов сознался? – разглядев Кривца, спросила она. – Или про Кавказ басни напел?

– Кавказ? – не понял ее слова фельдфебель. – При чем тут Кавказ? Нужна твоя помощь, значитца. Степняки атакой на город пошли, уйма раненых. Мне приказано всех знахарок вести в госпиталь. Сигарку добью и пойдем.

Акулина, не задавая больше вопросов, вышла во двор и, обойдя Кривца, открыла калитку. Затем, не дожидаясь, когда он докурит, зашагала в сторону Купеческого квартала. Кривец догнал ее уже на выходе из переулка, там, где дорога, круто беря влево, уходила к старой Шубинской крепости. За крепостью начиналась административная часть города, с вереницей каменных особняков на Думской улице. Прижимаясь к железным решеткам заборов, Кривец с Акулиной прошли вдоль всех купеческих домов и уже собрались сворачивать налево к госпиталю, как вдруг Акулина вскрикнула. Фельдфебель повернулся на крик и увидел лежащего возле уличной лавки человека. Выставив вперед винтовку, Кривец заслонил собой Акулину. В темноте было не разобрать, кто лежит на земле.

– Кто таков? – Кривец сделал шаг к лавке. – Чего хочешь?

– Тише, тсс, – подал голос лежащий, пытаясь зацепиться рукой за лавку, – мм… как болеть рука. Я сэр Томас.

– Англичанин? – удивленно воскликнул Кривец, но тут же осекся и перешел на шепот: – Вы чего тут?

– Я видел, кто взрывать театр. – Сэр Томас заметил, как Акулина расстегнула сумку, и протянул ей руку. – Он в меня стрелял.

– Тут весь город стрелять, – сказал Кривец, убирая винтовку за спину, – степняки напали. В театре взрыв чьих рук дело?

– Я его видеть. Он бежать к управе. Отстреливаться… И вот! Но я тоже его ранить!

Акулина достала из сумки тряпку, перемотала левое плечо англичанина. Перекинула повязку через шею сэра Томаса, наклонилась к нему и что-то зашептала колдовскими словами. Закончив шептать, сказала:

– Лечебные заговоры помогут. Держите руку возле груди. У вас сильное ранение.

Сэр Томас закряхтел и, пытаясь подняться, что-то сказал на английском.

– Не понимаю, – знахарка убрала остатки тряпок в сумку, – на вашем языке не говорю.

– Крови нет, – Кривец нагнулся к англичанину и потрогал повязку, – у нас так на японской было. Пульки особые. В тело заходят, дыр на теле нет, зато внутри все в труху. В управу нужно быстрее, значитца. Если террорист там, то я его возьму. Ты, сэр Томас, лежи, скоро вернусь.

– Я с тобой, – твердо произнесла Акулина и, не дожидаясь ответа Кривца, увязалась за ним.

Управа, погрузившись во тьму, прятала свои стены из обожженного кирпича под густыми ветвями тополей. Возле старого карагача, растущего прямо у крыльца, Кривец с ходу заприметил людей и верблюдов. Остановив Акулину у начала аллеи, он придержал ее за руку.

– Не один он тут, – шепотом пояснил Кривец, – шайка… Тсс…

Он пригнулся, снял с плеча ружье и прокрался к кусту акации, за которым сразу же начинался вымощенный камнем двор. Акулина выглядывала из-за дерева. Кривец, злясь на себя, что не предупредил знахарку спрятаться, вытянул ружье, через кусты рассматривая грабителей. Один из них, голый, лежал, прислонившись к карагачу. Второй, в дорожном камзоле, присел рядом и пытался разбудить его. Три груженых верблюда, вытянув шеи, топтались на месте. Что был за груз, видно не было из-за акации. В разбитых окнах управы, как раз в кабинете уездного начальника, кто-то чиркал спичками. Кривец услышал, как человек в дорожном камзоле спросил про бумаги. В этот момент в проеме окна появился силуэт и закричал:

– Я Иманов!

Кривец перевел ружье в сторону крика, держа на прицеле человека в окне.

– Я караванщик, – раздался голос со стороны карагача. – Где груз?

Узнав Халила, Кривец решил больше не тянуть и выстрелил в окно.

– Сдавайся, Иманов. Ты в капкане!

Через секунду возле уха Кривца просвистели пули, и, отскочив за ствол дерева, он перезарядил ружье.