Утром церковь казалась подснежником, вылезшим по центру прошлогодней зольной кучи. За ночь дождь остановил пожар, размазав по колокольне и фасадам храма мутные разводы копоти и сажи. Стены, покрытые густым серым налетом, тускло отблескивали под утренними лучами. Купола, словно загаженные паршой головы, поднимались к солнцу, пытаясь его жаром выжечь облепившую их напасть.

Казачьи дома вокруг церкви пережили ночную атаку по-разному. В одних прогоревшие крыши зияли печными трубами. Из других через выбитые оконные рамы виднелись ножки столов, выпотрошенные шкафы, кроватные спинки. Часть домов, будто развороченные дантистом гнилые зубы, развалинами торчали по улочкам и переулкам Казачьего стана.

За ночь досталось многим. В хатах, где погибли казаки, на заборах висели траурные покрывала. По дворам стоял бабий вой – грудной, низкий, страшный.

Садвакас по дороге к гарнизону краем обошел Казачий стан, в центр не сунулся: опасно! Когда по всему городу стаями гоняют казаки и солдаты гарнизона, когда по улицам раздается плач, когда кровь еще не смыта с калиток и ворот, лучше не лезть на рожон, не пытаться принести слова скорби и печали – зарубят.

Он в сотый раз за эту ночь думал: а что если бы в тот день не было спектакля, что если бы он не стал звать на него всю городскую верхушку, что если… Но спектакль был. И начинался он совсем неплохо. Со сцены все было видно.

Первым делом он, конечно же, разглядел всех гостей. Самый важный – Тропицкий! Уездный начальник пришел, хоть и навеселе, но пришел. Смеялся, шутил – совсем иной оказался, чем у себя в кабинете. Понравился, расположил к себе. Раньше он думал, что Тропицкий – чинуша, царский тугодум и дуболом. Отчасти и так, конечно, но и людское в нем есть. Убери погоны, ордена и фуражку – чем не мельник или кузнец? Чем не простой рабочий? Садвакас тогда у себя в блокноте мысль отметил. «Показать в следующем спектакле царского жандарма с двух сторон». И сразу дописал: «Попытаться разобраться, какая из этих сторон настоящая. Двусторонний человек двуличен?»

А еще уездный начальник показался ему уставшим. При всем веселье и шутках Тропицкого в его глазах читалась усталость. Но не такая, как бывает от работы или проблем, а как у собаки бездомной – от жизни. Еще бы… Садвакас вспомнил вчерашнего белоглазого казака в управе, и его передернуло.

Кроме уездного начальника, на спектакль пришли купцы, торговые люди, богема Акмолинска. Два бородача: тот, что повыше, – скотопромышленный король города, что пониже – мучной. Рядом с ними крутится худощавый, юркий казахский купец – хан бакалейщиков. По именам их Садвакас не знал и даже не старался запомнить. Да и зачем? Дашь имена – сразу картинка пропадет.

Вот тот, высокий бородач, напоминает мохнатого яка – так и в торговле, поди, голову вниз опустит и напролом прет. А юркий бакалейщик так не сможет, брони на лбу нет, ему и приходится крутиться, вертеться – лис, в общем.

Лис, як… Можно в следующей пьесе, как русский Крылов, изобразить казахов. Сюжет простой. Как лис, як и… допустим, верблюд – тем более низкий бородач как верблюд пьет… Вот эти звери решили выяснить, кто в степи главный. Собрались у юрты пастуха и говорят ему: «Чабан, рассуди нас, кто главный в степи. Як, лис или верблюд?» Чабан костер для ужина разводит, щеки, как шары, надул. Звери переглянулись, видят, какой чабан важный стал, и говорят: «Ты, чабан, нас не понял. Ты-то, конечно, главный, вся степь твоя, в степи одни бараны, и всех ты пасешь. Но мы не бараны, вот кто после тебя главный? Кто из нас твоим заместителем может быть?» Чабан опять на огонь дует, зверей не замечает. Звери и так и сяк, а тот дует и дует. Устали звери, сели возле казана и ждут, когда чабан им ответит. Наконец тот тоже сел и спрашивает у них: «А вы как считаете, кто главный после меня в степи?» «Я… Я… Я!..» – закричали звери. «А вот и нет, – ответил чабан, – вон идет главный». Все звери обернулись и увидели волка. Стали прятаться за спину чабана. А чабан, взяв ружье, говорит: «И пока вы тут меня отвлекаете, я могу его не заметить. И тогда он будет главным в степи. В ы-то разбежитесь, а баранам куда деваться?»

Закончить басню Садвакас не успел, из зала послышались выкрики и поднялся шум. Он разглядел кричавшего – Хан Лис.

– Это аллегория, – настраивая голос, ответил Садвакас, – все вопросы потом.

Раздались еще выкрики.

– Про призыв говорит. Это провокация! – громче всех воскликнул Хан Лис.

Ведущий актер сбился с роли, забыл свои слова, и Садвакас, подсказывая ему текст, увидел со сцены, как в первом ряду поднялся сэр Томас и, словно вспомнив о чем-то, закачал головой. Англичанин посмотрел на других зрителей, окинул взглядом сцену и быстрым шагом вышел из зала.

Больше всего Садвакас боялся этого. Больше, чем забытого актерами текста, больше крика или шума в зале, даже больше, чем пустых мест, – он боялся, что зрители начнут покидать спектакль. Значит, неинтересно? Значит, скучно? И это не вина актеров, не вина декораций, а вина его – как поэта и режиссера.

И вот первый ушел. Рыжий англичанин даже не удосужился досмотреть начало первого акта. Может быть, он обиделся из-за вчерашнего случая в мечети? Ведь уговор о помощи с ним был.

Поначалу все шло хорошо, Садвакас все просьбы выполнил. Передал Карабеку-хаджи фото Асанова и предупредил, что ротмистр едет в город вместе с Халилом. Сообщил, что сэр Томас переживает за караванщика и нелишним было бы встретить Халила у города. Мулла отправил Кривого Арсена навстречу, и как оказалось, не зря. Асанов, как и предупреждал Томас Баркли, хотел убить караванщика. Также, по просьбе британца, он рассказал мулле про указ из Бухары. С этого все и началось…

Но откуда ему было знать, что в этой злосчастной бумаге написано?! Прав Карабек-хаджи, читать такое с пятничного намаза могут только те, кто хочет беды. И таких немало. Сэр Томас, уходя, сказал: «С другими решать буду». Захочет – найдет других. Долго искать не придется. Аулы, что за Силеты стоят, вмиг оружие поднимут. Их мулла Абдулахид один раз уже джихад объявлял, его не поддержали. А имея такой указ, что сделает степь?

Если бы изначально сэр Томас сказал ему, что в бумагах кровь и боль, смерть и мучения, да никогда в жизни бы он не взял на развитие театра английских денег. Ни за что не открыл бы тугой конверт, плотно забитый купюрами. Сэр Томас как сказал? «Эта часть для открытия театра, другую вы получите для школы. Собственной школы, Садвакас. Вы же о том мечтаете? Британцы всегда помогают и хотят, чтоб народы учились и повышали культуру. На оружие и бомбы мы денег не даем, но на обучение – пожалуйста».

Эх… Если бы он тогда хотя бы поинтересовался, что за документ едет с караваном. Но откуда ему, учителю, думать о таком… Рад был, что наконец-то нашлись деньги. Радовался как ребенок. А вышло, что в капкане у британца оказался. Сейчас тот всем видом показывает – мол, спектакль твой неинтересен, скучен, примитивен, и смотри, Садвакас, деньги за невыполненную работу придется еще отдавать.

Следом за британцем с кресла поднялся его сосед – высокий мужчина в черном сюртуке с удлиненными лацканами. Поставив свой портфель на кресло, он спешно двинулся к выходу. Фигура человека показалась знакомой, и Садвакас вспомнил, как возле управы мельком видел красивое, бледное, без единой кровинки лицо, которое без раздумий занес в свою «режиссерскую картотеку». Такие лица хорошо подходят для героев «Овода» или «Мцыри».

Если это один и тот же человек, то сколько же у него сил, чтоб весь день в таком состоянии быть на улице, да еще и прийти на спектакль! Сколько желания во что бы то ни стало посмотреть новую пьесу! Он всегда поражался таким людям – стойким, отважным, волевым. Не то что он сам, вечно витает в облаках, вечно не может завершить начатое. Конечно, какие могут быть претензии к такому зрителю – только здоровья ему.

Актер, забывший слова, наконец вспомнил их, и Садвакас смог перевести дух, рассматривая зрителей. Двое вышли. Шумного Хана Лиса тоже не было видно. Остальные шумели, перекрикивая друг друга. Два бородатых купца, Як и Верблюд, размахивали кулаками в воздухе, то ли пытаясь угрожать сцене и актерам, то ли успокаивая зрителей, то ли просто ради веселья и куража. В зале творился хаос. Было уже не до действия. Люди, повставав с кресел, кричали, спорили и свистели. Садвакас, опешив на мгновение, взял себя в руки и запел заготовленную на такой момент песню. Актеры последовали его примеру и, перекрикивая шум зала, распевали слова со сцены.

Не так хотел закончить спектакль Садвакас, не так. Конечно, он понимал, что аллегории аллегориями и рано или поздно зрители раскусят его замысел, но чтобы это случилось с таким возмущением и даже не дав начаться основной части постановки – нет.

Он мечтал, что после премьеры спектакля в Акмолинске о нем напишут в газете «Казах», расскажут со страниц «Ведомостей», и уже неважно, с критикой или без, разгромят ли его как режиссера, – статья эта будет полной, по существу. А выходит, что никто и не сможет дать объективную оценку. По двум репликам актера да по трем авторским ремаркам из-за кулис какая может быть статья? Жаль… жаль, что так все быстро закончилось. Но злиться надо только на себя, и если представится еще шанс поставить пьесу, то все «аллегории» нужно пускать в конце, в самом конце, чтобы зрители смогли посмотреть полностью спектакль, а не только вводную часть. Но это на будущее урок, а сейчас…

А сейчас Тропицкий, не обращая внимания на суматоху, зачем-то взял в руки стоящий на соседском сиденье портфель «больного» и открыл его. Со сцены не видно, что рассматривает там уездный начальник, но очень хорошо заметно, как вытянулось его лицо, как ошарашенно оглядывается он по сторонам и как, словно ужаленный в мягкое место пчелой, вскакивает с кресла.

– Ложись! – закричал уездный начальник, поднимая над головой портфель.

В эту же секунду в холле раздались выстрелы. Зрители повалили толпой на выход, сбивая ряды стульев и кресел. Як и Верблюд, прекратив размахивать кулаками вокруг себя, раскидывали по сторонам летевших на них людей.

Тропицкий неожиданно остановился и, оценив расстояние до окна, швырнул в него портфель.

Дальше начался ад. Как в замедленном синематографе, Садвакас увидел, что Тропицкого подбросило вверх и уже в воздухе его тело разорвалось на кровавые ошметки. Следом по залу во все стороны разлетелись обломки стульев, части тел и осколки люстры. Садвакас, сбитый с ног ударной волной, провалился под самодельную сцену и со всего размаху ударился головой об пол. Портьера рухнула на него, накрывая тяжелым полотном. Он попытался вылезти, руками вытягивая себя из пробитой в досках ямы.

Портьера мешала, спутывая ноги. Он дважды сорвал пальцы о деревянный настил, не замечая ни боли, ни крови, ни воткнувшегося в ногу осколка доски. Наконец он освободился и сквозь клубы пыли от стен и потолка увидел, что в центре зала в груде тел копошатся живые раненые зрители. Одни, цепляясь за чужую одежду, тащились в сторону от мертвяков, не в силах подняться. Другие, оглядывая себя, изумленно смотрели на переломанные колени, кисти рук и разбитые ступни. Актер, который забыл слова своей роли, валялся в проходе, как брошенная ребенком кукла. Возле входной двери железная планка люстры вонзилась, как шампур, в чью-то голову и торчала из нее кованым наконеч ником.

Сползая со сцены, Садвакас зацепился торчащей из ноги щепой за сиденье кресла. Морщась от боли, он вырвал осколок из раны и отбросил в сторону.

– Кто живой? – спросил он, не слыша своего голоса. – Есть кто?

Женщина в сарафане, сложив на коленях ситцевый платок, складывала в него чьи-то срезанные пальцы. Рядом с ней между стульев ужом извивался мужчина, пытаясь прилепить обратно к ноге слетевшую обувь. Нога у мужчины заканчивалась чуть выше лодыжки, и тот никак не мог насадить на нее туфлю.

Садвакас ничего не слышал. Он размахивал руками, показывая людям, что нужно подниматься и уходить из театра на улицу, но на него никто не обращал внимания. В дверях зала появилась кассирша. Размазывая слезы по щекам, кассирша принялась тормошить одно за другим лежащие на полу тела людей в поисках живых. Дойдя до Садвакаса, она дважды шлепнула его по лицу ладонью и потрясла за плечи.

– Ай… стай… пор… ывы…

– Я плохо слышу! – закричал Садвакас, поднимаясь с пола. – Надо всем помочь. Есть кто живой? Помо гайте им!

Слух вернулся к нему только в фойе. Рядом стояли Як и подоспевшие первыми к месту взрыва гарнизонные солдаты. Капитан в штатском осмотрел зал и приказал вынести всех убитых в фойе, а раненым оказать первую помощь.

– Нужны врачи, – мрачно добавил он, – по всему городу раненые… Всех спасти не удастся. Кривец? Среди местных есть врачи?

Помощник уездного начальника перехватил спадавшую винтовку с плеча на руки и подскочил к капитану.

– Ну, ежели… значитца… Знахарки помогут? Тока если знахарок…

– В такое время не до выбора. Бери с собой солдат и по знахарям пройдись. Всех в городской госпиталь. Вы режиссер? Что-то видели? Говорить можете? Кривец, ну не стойте вы тут, как столб на ярмарке… бегите по дворам.

– Могу, – сказал Садвакас, – здесь говорить?

– Если есть что сказать, – поморщился, словно от зубной боли, капитан, – то здесь. И пожалуйста, по существу, без отступлений.

– Взрыв могли сделать трое, – Садвакас удивился сам себе, как быстро и, главное, по-деловому он выразил свое мнение, – или Хан Лис, или больной, или англичанин. – Он посмотрел на капитана. – Все трое вышли из зала до момента взрыва.

– Лис, хан и больной? – вновь поморщился капитан. – Вы точно отошли от взрыва?

– Я имен не знаю, – устало ответил Садвакас, – купец из казахов и второй… русский в черном костюме, с длинными лацканами. Бледное лицо, болеет вроде…

– О-о-о… Байщегул… – морщась от боли, что-то вспомнил Силин, – он об этом говорил. Предлагал театр взорвать. Но он не мог. Водка есть у кого?

– Купец Байщегул вон там лежит с пробитой головой, – капитан указал на сваленную в углу гору тел, – его уже тут застрелили. В зале его не было. Англичанина будем искать. Третий человек, который вышел из зала, был в черном костюме и имел болезненный вид. Кто видел, с кем он пришел? Господин Силин, Садвакас, я попрошу вас завтра явиться в гарнизон для дачи показаний. Прошу вас быть с утра у меня.

– Хорошо, – согласился Силин и вдруг резко сорвался с места с криком: – Пять руб лей за водку!

Садвакас промолчал, только кивнул в знак согласия.

– И еще… На улицу не выходить. Всем сидеть в училище, тут быть… Пока по городу порядок не наведем.

– Еще бомбы? – спросил Садвакас. – Взрывы?

– Хуже, – вздохнул капитан, – киргизы напали.

– Началось… – Садвакас закрыл руками лицо.

Когда капитан ушел, Садвакас еще с минуту смотрел, как солдаты вытаскивают из зала раненых и убитых. Рана гудела, и он присел на пол, вытягивая ногу вперед. Рядом с ним тут же оказалась кассирша, которая, не дожидаясь прихода врачей, помогала раненым.

– Ты не видела, с кем пришел человек в черном сюртуке, с портфелем? – поинтересовался Садвакас. – Такой… с бледным лицом.

– Странный такой, – кассирша перетянула бинтом рану, – песню все пел.

– Песню?

– Да я и забыла, что Нестор провести его просил, – замотала она головой, – а потом англичанин провел. Как положено. С билетом.

– Рядом сидели. – Садвакас поднялся с пола. – Значит, они вместе пришли?

– Так я и говорю. Вместе. Англичанин, правда, самый первый зал покинул. Ой, он же сказал мне выйти следом. Я со взрывом все и забыла. Вы стойте тут. Я сейчас. – Кассирша, не дожидаясь ответа, протиснулась сквозь солдат и исчезла из виду.

– Стойте! – крикнул Садвакас и заковылял вслед за ней.

Не найдя кассиршу в фойе, он вышел в вестибюль.

Забитый до отказа ранеными людьми, солдатами и сестрами милосердия вестибюль казался вокзалом, на который прибыл фронтовой поезд. Повсюду белели повязки, краснели окровавленные бинты и кусками валялась на полу оторванная вата.

Кассирши не было и в вестибюле, и Садвакас, вопреки просьбе капитана, вышел на улицу. Несмотря на ливень, он спустился с крыльца и двинулся в сторону пожарной каланчи вдоль аллеи. Нога распухла и заныла, отдавая тянущей болью в пятку. Садвакас свернул к скамейке и, присев на нее, сразу подскочил. Протянув в темноте руку к сиденью, он наткнулся на что-то мягкое.

– Вы живы? Живы? – затормошил он лежащую на скамье женщину. – Вставайте!

Женщина не двигалась. Садвакас прислонил голову к ее груди и попытался услышать сердце – тихо, не бьется. Прищуриваясь сквозь темноту, он узнал мертвую. Это была Марфуша, кассирша из театра.

…Прекратив бродить только под утро, Садвакас стоял и разглядывал русскую церковь. Ему хотелось подойти поближе, потрогать рукой мощные стены, заглянуть внутрь и послушать молитву, которую читают одетые в черные рясы попы. Жмурясь от солнца, он рассматривал купола, верхушку колокольни и массивный колокол, с которого тянулся толстый волосяной трос.

Он будто перебрался со сцены в зрительный ряд и, досматривая финальную сцену спектакля, видел, как воют бабы, оплакивая своих мужей, сыновей и братьев. Как висит над станом мрачный дух смерти – густой, смердящий, липкий. Как в лютой ненависти свистят над городом удары сабель, щелкают затворы. Как врач Байдалин, с красными от бессонницы и напряжения глазами, вновь и вновь оперирует раненых… Как шумят по берегам реки заросли камыша и как тихое течение Ишима, пробегая через город, смывает с него остатки этой ночи.