В наследство от деда ему досталась русская фамилия Иманов, проходившая по всем царским спискам и учетам Торгайского и Акмолинского уездов. Русские, по своему обыкновению, не стали подстраиваться под местные обычаи и правила, решив, что проще туземцев подвести под свои законы. Разобраться в степных именах – дело непростое, а если к этому добавить и труднопроизносимые фамилии, то задача для имперского чиновника становится в разы сложнее – попробуй пойми, отчество там или фамилия, имя или титул, бай это или просто бедняк захотел ребенка возвысить. Поэтому пусть киргизы привыкают – Иманов, и точка!

А еще от деда остались рыжий борик и крепкое желание поставить на место всех пришлых огородников, оказавшихся в степи по просьбе продажных султанов и ханов.

С бориком, как и с желанием вернуть земли казахам, он сросся так прочно, что уже и сам часто представлял себя дедом. Жаль только, что Кенесары рядом нет, приходится действовать в одиночку против шайтанской империи. Да и кем Кенесары заменишь? Разве сравнится алашевская шушера с ним? Разве достойны хана Кене писаки, что в газетах битвы ведут, а не на земле? Болтовня на съездах – не более чем желание подстроиться под русских. Подражая им, уже живут в домах, напялили очки и костюмы, вилками есть выучились. Сегодня переселились в города, завтра джайлау под огороды распашут, а послезавтра эти же огороды продадут.

Отец так говорил: «Мы, казахи, к земле один раз в жизни прикасаемся: когда могилу копаем». Только те, кто умеет, как шутовский маймыл[31], подражать орысам, будут в огороде работать да жить в городах. Что такое маймыл? Смех один! Так и у казахов, что в думах на потеху русским решают судьбу своего народа, одно получится: свое затопчут, а с чуждым работать не смогут. Продадут!

Гнать надо огородников, гнать как табун лошадей – через все казахские земли, прямиком к Яику и дальше, через него, – снова гнать, пока к своим лаптям да кашам не вернутся. Иначе так и будут приказы, один другого хуже и наглее, издавать. К то-нибудь против нового приказа на вой ну высказался? Алашевцы, как гадюки полосатые, в своей газете изворачиваются: в пехоту нельзя! В казармах жить казахи не умеют. А окопы рыть – пожалуйста! Окопы! Да неужели гордости совсем не осталось, чтоб в земле ковыряться?

Что за вой на такая, где ему, сыну Удербая, внуку Имана, дали вместо оружия лопату и задание копать? Унижение! За человека не считают! Ноги хотят о его спину вытереть! Даже не предложили на своем коне в строй вой ти, даже не задумались, сколько он со своими сарбазами немцев сразить может!

Если бы спросили, глядишь, еще бы и подумал, идти или нет. Погибнуть не боится, сражаться тоже – позора, вот чего боится! Держать лопату, рыть ямы, пока другие воюют, – это ли не позор?!

Вместо призыва на вой ну что степь получила? На одну юрту – две бумаги о реквизиции: коня и степняка на фронт. Раздельно! Отдельно коня реквизируют, отдельно жигита! Одного – балки перекатные таскать с мешками, другого – защитные укрепления строить. К скоту приравняли – реквизиция! Вещь они, что ли? Скот? Что ж… получат они скотов… получат! Раз нет хана в степи, придется самим разбираться! Покажем, что рано за скотину приняли…

Ливень мешал Иманову понять, что происходит в Казачьем стане. Загоревшаяся в самом начале атаки церковь потухла, и пламя больше не охватывало колокольню огненными языками. Набат тоже прекратился, и теперь сквозь шум дождя доносились только еле слышные хлопки выстрелов. По ним не разберешь, кто палит, кто побеждает… сколько людей еще в строю. Левый и правый фланги уже должны были отступить назад, утянуть за собой казаков, растягивая их по степи. Центр отряда, с которым он ворвался в город, по плану должен был дойти до банка и далее на управу. Но жигиты увязли в бою, остались среди узких улочек Казачьего стана и теперь отстреливаются, пытаясь выйти в степь.

Подойдя к банку, Иманов понял, что Алимбай наверняка тоже застрял с аргынами у Северного выгона. Иначе был бы уже здесь, с обещанными верблюдами и караванщиком.

Возле банка было пусто. Не было ни Алимбая, ни верблюдов, ни караванщика. Хуже того, не было даже русских рабочих и Литвина. Иманов на коне поднялся на крыльцо и, нагибаясь у входного проема, въехал в центральный зал банка.

По всему залу валялись листы бумаги, пустые денежные мешки, осколки мрамора. Пыль гранитной крошки кружилась в воздухе, оседая густым налетом на лакированные поручни перил. В центре зала лежали два тела.

Иманов узнал в одном из них помощника Литвина. Как живой! Глаза закрыты, улыбается чему-то. Чему тут можно улыбаться? Золото наверняка с товарищем своим не поделил, друг в друга постреляли! Вот и хваленая партийная дружба. Все это сказки, все придумано. Как они говорят на своих съездах? Все для народа! Вот это – все! Как до золота дело доходит, то о народе мало кто вспоминает, больше о себе начинают думать. Правильно он и англичанину отказал, когда тот деньгами заманивал, и Литвину по золоту только помочь согласился. Это им золото в городах нужно. В степи ему, Иманову, нужна свобода.

Разница между англичанином и Литвином лишь в одном: первый деньги давал, чтоб Иманов ничего не делал – ждал особого приказа; второй дал оружие и сразу взамен попросил напасть на город. Первый обещал деньги на постоянной основе, ежемесячной. Второй заверил: если все получится, даст еще оружия, столько, сколько у Иманова наберется людей. А в остальном они схожи: хотят, чтоб степь подчинялась им.

Он спешился и подошел ко второму человеку. Тот лежал ничком, спрятав лицо в груде битого кирпича. Взяв за плечи, Иманов перевернул тело: смуглое лицо с высоким, забритым лбом, яркий зеленый тюбетей валяется рядом, на ногах красные сапоги. Татарин… Караванщик? Если караванщик, тогда и Алимбай был здесь. Неужели Алимбай взял золото, убив и русского, и татарина? Если это так, аргын вряд ли пойдет к управе, а скорее всего, уже гонит верблюдов в степь, пытаясь спрятать украденное.

Оставив труп татарина, он заскочил на коня и направил его к выходу из банка. Иблисовы дары – нельзя дотрагиваться до них. Золото сводило с ума и людей посильнее, чем Алимбай. Сколько людей сгорело от этого желтого, как степи Сары-Арки, блеска? В самом Торгае, в области, один за одним, сраженные сиянием собачьего металла, падали перед ним на колени уважаемые люди – бии и баи.

Раньше, когда царское правительство еще не так сильно сжимало в тиски аулы, сами баи и бии продавали свои земли, меняя их на цветные побрякушки и рыжие слитки. Спустя время, поняв, что Россия со своими казаками и генерал-губернаторами не собирается больше покупать степняков и перестала с ними считаться, эти же баи и бии кинулись под ноги османам – заискивая уже перед ними. До Литвина к Иманову сколько предложений было от турков? Сколько раз за два года обращались к нему с бумагами от Энвер-паши? Много! И все время встречи проходили через руки баев. Турки покупают баев, чтобы «Великий Туран» строить. А какое место они уготовили там казахам?

Как сказал в Торгае тот немец, Оскар фон Нидермаер: «Аман, от Афганистана до Казани будет ваша страна – Туран, от Ирана до Турции, от Алтая до Черного моря. Вам надо поднимать восстание. Германский рейх поможет. Вы сможете скинуть гнет русских. Мы уже помогаем туркам и афганцам против русских и англичан. Поможем и вам. Вы будете жить на этой территории хозяевами». Немец сидел с ним один на один в юрте. Высокий, светловолосый, в обычном вой лочном халате и повязанном на голове тюрбане, он вызывал доверие. Да и говорил он, в отличие от многих европейцев, на языке собеседника – казахском. Иманову хотелось ему верить, хотелось думать, что хоть одному из всех иностранцев, кто расшатывает степь, не чужды проблемы юрт и кибиток, не чужды боль и обида за земли и не ради личной выгоды он сидит в прокопченной юрте и говорит с ним. «Я согласен, – сказал тогда он, – согласен поднять восстание против царя. Что для этого нужно? Подготовить жигитов?» «Их подготовят инструкторы, – ответил германец, – вы будете обучаться у турецких и германских военных. Они же вас научат и политической борьбе, и подрывному делу. Без их ведома, самим, ничего не предпринимать. Все указания будут идти из Анкары и Берлина». После этих слов Иманов понял, что казахам в Туране вновь отводилась роль материала для «реквизиции». Что этот умный, знающий тюркский язык Оскар фон Нидермаер считает его лишь пушечным мясом для достижения своей цели. «А ваша выгода какая? – спросил Иманов напрямик. – Ослабить русских?» «Больше англичан, – честно ответил германец, – русских мы и без вас разобьем. Вы в чем-то сомневаетесь? Не хотите быть хозяином своих земель? Почему?» «Я не был никогда хозяином земель Афганистана или Ирана, – серьезно ответил Иманов, – и не собираюсь им быть. Зачем мне земли Черного моря? Какой я там хозяин? И в степи мне не нужны турки, считающие себя хозяевами… Я хочу жить на своей земле без чужих указаний». Германец закончил тот разговор словами: «Мы еще вернемся к этому вопросу. Вы умный человек, но слишком любите свободу. А ее в чистом виде не бывает…»

Здание управы, будто скрываясь от лишних взглядов, пряталось за ветвями растущих вдоль фасадной части карагачей и тополей. Дождь поднял лужи до уровня крыльца, затопив первые ступени лестницы. Три окна, выходящие на улицу, были разбиты и зияли развороченными деревянными рамами с частоколом стекольных резцов.

Иманов осторожно слез с коня и, держа револьвер перед собой, пошел к управе. И здесь никого нет – пусто. Один рабочий валяется в пустом банке, остальные разбежались с золотом. Кому из них нужны бумаги со списками на фронт? Да никому… Злиться – смысла нет. У них своя задача. У него – своя. Нет – и ладно. Сам списки найдет, сам же в управе их и сожжет. Доверять ни своим, ни чужим нельзя. Чужим – тем более.

После разговора Иманова с германцем в Торгай приехал рыжий английский инженер Томас. Шутник и пьяница. Игрок-картежник. Но то на первый взгляд. Обыграл половину области в карты, другую половину споил. Одних в долги загнал, других – в свои приятели. Хитрый лис оказался. А когда в городе пообвык, притерся, то к Иманову в аул поехал. Но не пить и не в карты резаться, а по делу.

Дело оказалось, по сути, такое же, как и у фон Нидермаера. Только с другой – британской – стороны зашел. «Я знать, знать батыр Иман, ваш grandfather… дедушка. Вы тоже батыр. Батырс номадс». В отличие от германца, рыжий инженер в клетчатом костюме говорил плохо по-русски и совсем не говорил по-казахски. Пришлось взять мальчика – переводчика из школы Ыбрая. Разговор двух людей, плохо говорящих по-русски, был бы бессмыслен. Переводчик то и дело брал длинные паузы, пытаясь донести до обоих суть слов. Британец, ожидавший согласия от Иманова, постоянно переспрашивал, понял ли батыр смысл его предложения, а Иманов в десятый раз говорил переводчику: «Я отказал немцу. Отказал туркам! Отказываю и его королеве. Мне его деньги не нужны. Деньги не мне, а народу? И народу его деньги не нужны. У него, кроме денег, есть что предложить? Нечего? Так налей еще ему кумыса». – «Вы знаете, как мы помогать араб и пуштун. Вы знать, как Бухаре и Баку… там идет… мм… экономика. Экономик в степи тоже будет. Степь станет очень культурный и богатый. – От беспомощности убедить через переводчика англичанин переходил на русский, пытаясь донести до Иманова напрямую свое предложение. – Because… Почему вы отказывать? Вместе мы сделать вашу степь лучше». – «Вместе, – отвечал Иманов, – вместе – это значит, одни вы!» – «Мы только будем… мм… управлять бизнес… Вы будете хозяева. Соглашайтесь, номад батырс!»

Уезжая из аула в Торгай, англичанин еще пару раз пытался переубедить Иманова. Говорил, что тот совершает ошибку, что если британцы начнут помогать степнякам, то от этого выиграет каждая юрта, каждый род… Нужно только лишь доверить им управление, как сделали другие народы. «Управлять нами не надо, – сказал ему на прощание Иманов, – мы тогда точно в отару баранов превратимся. Самим думать пора. Деньги ваши только хуже сделают».

Зайдя на крыльцо управы, он оглянулся: со стороны Казачьего стана прекратились выстрелы и теперь только шум дождя раздавался по всему городу. Времени в обрез. Если перестрелка затихла, значит, кипчаки ушли из города либо погибли на станичных улочках. В любом случае самое большее через полчаса по всему городу разойдутся казачьи тройки, патрулируя каждый переулок, каждый закуток. В управу сунутся сразу же, проверят, как и что. Надо действовать быстрее. Он только-только собрался сбить рукояткой револьвера замок, висящий на деревянной двери, как из-за угла раздался голос:

– Иманов! Где Феодосий… Где Нестор? Ты один? Где золото?

Иманов обернулся. По пояс голый, в рваных штанах и с перевязанным белой тканью животом человек, не обращая внимания на лужи, шлепал прямиком к нему. В одной руке у него был пистолет, другую он прижимал к боку, слегка клонясь в правую сторону. Издалека он напоминал легендарного Корман-Илю, который победил в ледяной схватке царя албасты – Уршала.

Албасты Уршал топил батыра, бросал его в пропасть, протыкал скрюченным острым ногтем бока и, сковав его напоследок в глыбе льда, уже было начал точить свои клыки в ожидании вкусного ужина… Но Корман-Иля сердцем растопил лед, выскочил из растаявшей воды, схватил оказавшегося в этот момент без своих страшных зубов Уршала и зарубил его.

Так и сейчас, словно из водной пучины, сквозь ливень выходил к крыльцу этот человек. Конечно, он узнал его сразу по голосу. Это был Литвин. Раненый, усталый, голый и еле стоящий на ногах продавец мыла из Омска, который по заданию своей партии привез оружие в степь.

И от русских пришло предложение помощи. Даже Иманов, ожидавший чего угодно, не мог представить себе такого. Но оно поступило. В отличие от интриг германского рейха и британской короны, предложение русских было простое. Мы вам – оружие, вы нам – золото для нужд партии. Еще они убеждали, что золото идет прямиком для революции и, когда она состоится, партия не забудет тех, кто ей помогал.

Письмо от русских революционеров доставил невысокого роста, с залысиной на макушке посыльный. Представившись товарищем Касиным, он бегло сказал: «Дед про вас знает. Вы тоже можете спросить у грузин, азери, татар и бессарабов, кто такой Дед и как он держит слово. С вас – шум в степи и помощь в ограблении банка. Больше нам от вас ничего не нужно». – «Какие у этого Деда на нас надежды? Для чего ему степь?» – «Надежды должны быть у вас, – ответил Касин, – степь ваша. Вам здесь жить. Нам нужно золото царя». – «Оружие?» – «Всем необходимым мы вас обеспечим. На первую акцию в Акмолинск приедет наш товарищ… Литвин. Он подробно расскажет вам задачу, и вы вместе составите план нападения. Вы сможете организовать отряд, – не спрашивая разрешения, он прикурил папиросу, – допустим, в сто человек? Самое меньшее – в пятьдесят! У вас кипчаки! У нас есть мнение, что можно выступить с отрядом аргынов. Как вы на это смотрите? Согласны?» Иманов, не успев толком подумать про объединение с аргынами, почему-то кивнул в ответ. «Вот и хорошо, – пыхтя папиросой, одобрительно сказал Касин, – я думаю, нас ждет плодотворное сотрудничество. Если после первой акции не будет осложнений, то ко второй мы доставим столько оружия, сколько вы запросите. Кстати, я слышал, что готовится указ, по которому собираются гнать степняков рыть окопы. Вы слышали про это? Что думаете?» И опять же, только Иманов собрался рассказать свое мнение насчет призыва на фронт, как посыльный утверждающе произнес: «Понимаю… прекрасно понимаю вашу озабоченность. Мы, русские демократы, целиком с вами. Но в отличие от других… Надеюсь, вы понимаете, кто эти другие… Вот, в отличие от них, мы не претендуем на ваши земли и в случае победы революции готовы поддержать и в степи установление вашей, киргизской власти». – «Казахской», – поправил его Иманов. «Ну, я вижу, мы договорились, – туша сигарету о пятку сапога, сказал Касин, – ожидайте оружия. Литвин сам выйдет на вас».

С тех пор прошло полгода. Полгода, за которые Иманов набрал в отряд новых жигитов и договорился с аргынами о совместном нападении на город. Переход из Торгайских степей к Акмолинску остался практически незамеченным. Пару раз были стычки с караульными казаками, но те, не разобрав, кто и откуда, толком ничего и не поняли. Правда, засветились возле Атбасара. У местного купца Байщегула глаза там, сразу вынюхали, с чего торгайские появились на Ишиме. Откуда взялись? Если казаки в городе усилились – точно, байщегуловские упыри через узын-кулак донесли. От чужих отбиться никак не можем, а тут еще и свои кровь пьют похлеще русских.

Литвин, как и обещал Касин, привез оружие. Правда, мало. А позавчера и план составили. Хорошо, что при составлении в руках револьвер был, а то иначе все могло выйти – без списков. Революционеры темнят, золотом прикрываются. Ему тоже оружие не для защиты баранов от волков требуется, а для дела. Поэтому, пока есть возможность, надо на своем стоять – списки забрать.

Уходя от Литвина, Иманов думал: тот не жилец, не вынесет ночи, не дотянет. Но он не только выжил, а еще и акцию свою сделал и оказался единственным, кто к управе пришел. Неужели вправду обещание свое держит?

– Убиты! В банке один лежит, – развернувшись к Литвину, сказал Иманов, – золота нет. Караванщик убит. Надо списки забрать и уходить! Сможешь? – Он увидел, как из-под повязки проступает кровь, смываемая сразу дождем. – Сильно ранило.

– Выживу, – коротко ответил Литвин и протянул руку Иманову. Тот, схватив его за ладонь, помог подняться на крыльцо. – Вдвоем тогда дело закончим. Золото кто унес?

– Алимбай. Аргын, – долбя рукояткой револьвера по замку, произнес Иманов, – желтый пес!

– Где искать его, знаешь?

– Найдем, – сбив замок, Иманов пнул дверь, – найдем.

В управе было темно. По коридору, спотыкаясь о расставленную вдоль стен мебель, подсвечивая себе спичками, они дошли до кабинета с блестящей вывеской.

– Уездный начальник, – заваливаясь набок, тяжело прочитал Литвин, – бумаги могут быть у него. Ломай!

Дважды навалившись плечом на дверь, Иманов выбил ее из петель и, откинув в сторону, вошел в кабинет. На полу, рядом с массивным шкафом, стояли тюки с бумагами. Подойдя к одному из них, он засунул туда руку и вытащил скомканные в кулаке листы.

– Всю степь тут собрал! Всех жигитов. Смотри, Литвин, – он показал кулак Литвину и увидел, как тот, держась рукой за стенку, сползает на пол. – Эй! Живой? Я бумаги поджигать буду! Давай на улицу.

Литвин, будто не слыша слов Иманова, окончательно сполз вниз, и его рука под тяжестью револьвера безвольно лежала на вытянутых коленях. Кровь, просочившись тонкой струйкой, стекала на каменный пол.

– Литвин!

Иманов, бросив бумаги, подлетел к раненому и стал трясти его. Затем, приподняв за руки с пола, перехватил его под мышками и перебросил к себе на плечо.

– Эй, орыс, умирать рано! Я тебя вынесу, у карагача сиди. Управу сожгу, за тобой приду! Не умирай!

Оставив Литвина у карагача, Иманов сунул его револьвер себе за ремень, вернулся в кабинет уездного начальника и достал спички.

Первая не зажглась. Вторая… Третья… Он уже было решил зажечь все спички разом, чтоб пламя наверняка схватилось, как услышал шум и крики: «Бура… Бой… Айя-я-я!» Степняк присел, подобрался к разбитому окну и, высунув для начала револьвер, медленно поднялся, оглядывая улицу.

Возле лежащего у карагача Литвина стояли три верблюда, навьюченные тюками. Рядом с ними присел на корточки человек в дорожном камзоле. Человек бил Литвина по щекам.

– Эй, Иманов! – закричал человек в камзоле. – Я пришел от Алимбая. Где бумаги? Вставай!

Иманов, встав во весь рост, вытащил руку в окно и громко произнес:

– Я Иманов!

Человек, перестав бить по щекам Литвина, тоже поднялся и ответил:

– А я караванщик. Где списки?