Ливень хлестал так, словно кто-то на небе раз за разом опрокидывал на землю кадку с водой, пытаясь смыть с города кашу из пыли, боли, пороховой гари и крови. Земля, не успев за день впитать остатки утреннего дождя, враз покрылась глубокими лужами, на которых пузырились белесые бугорки. Пальба со стороны Ишима глохла в плотной завесе дождя, звон и грохот выстрелов тонули в водной лавине.

Как и вчера, Халил вывел верблюдов на Большую Базарную улицу. Через мечеть, в обход Казачьего стана, он выскочил к своему дому, направляя верблюдов к высоким тесаным воротам.

– Бура, Буй… Бой! – перекрикивая шум дождя, приказал он верблюдам выстроиться вдоль забора в ряд. – Хазыр! Аяй!

Халил дернул ручку калитки и зашел во двор.

Отец сам строил этот дом. Двор разбил так, чтоб со стороны улицы видна была только крыша дома – через пять яблонь, за садом, начиналась жилая постройка. От крыльца во внутреннем дворике – дорожка к мунче[27]. Старую мунчу пожар унес: огонь с выгона на ее стену перекинулся и слизал так быстро, что тушить пришлось уже черные обугленные скелеты бревен. После пожара ров от степи с отцом сделали, отгородились от огня. А новую мунчу ближе к дому поставили, чтоб с крыльца по зиме быстрее к чайному столику добегать. Сарай для верблюдов вдоль жердей соорудили, с выходом на Северный выгон – удобнее и пасти, и в путь снаряжать.

Сам дом делился на две половины – женскую и мужскую. Чаршау[28] отец разграничил по углу, выходящему на кухню. Резная, обрамленная расписными узорами перегородка упиралась в боковую стену, где в высоких нишах треугольниками лежали постельное белье и чистая одежда. Вдоль других стен стояли сундуки и столы с посудой, накрытые вышитыми салфетками и небольшими яркими ковриками. Центральное место в доме занимал топчан, возле которого всегда стоял самовар.

Халил с детства помнил, как мать каждую весну красила дом. По стенам причудливыми узорами вырастали сказочные деревья – тереки, плескались волны Итиля, а на воротах распускались бутоны невиданных в степных краях цветов. Однажды он попытался помочь матери, взял кисть и краски. Нарисовал батыра… Отец, взяв скалку, дважды заехал ему по мягкому месту.

– Рисуем только цветы и природу, – гладя по голове, утешала Халила мама, – балам, рисовать людей харам! Разве Карабек-хаджи не говорил этого? Возьми кисть, смелее… Вот… Ты можешь разрисовать занавеску у казана! Но только горы или степь!

– А если я хочу нарисовать тебя, – спрашивал Халил, – это тоже харам?

Мама вздыхала, брала кисть и выводила новый орнамент на стене.

– Зачем меня рисовать? – смеялась она. – Лучше посмотри, какой шамаиль[29] привез из Коканда Хабибула-ати.

Мама вешала шамаили на стены и часто останавливалась возле них, читая цитаты из Корана. Она молча шевелила губами, читая арабскую вязь на шелковых полотнах. Из каждой поездки Хабибула-ати привозил матери новые шамаили и за чаем рассказывал о том, что видел в чужих странах.

– Представляешь, Мататай, у них вот такие шапки! – он складывал над головой руки домиком и покачивался на стуле. – А еще они… говорить?

– Бисмилля, – охала мама, – слушать такое можно?

– Конечно, можно. Вот, Мататай, а еще они придумали такой длинный столб… Не такой, как у нас на Константиновской ярмарке, а столб… как… – он искал, с чем можно сравнить тот длинный столб, и, не найдя примера, показывал в окно минарет мечети, – только выше!

– И?

– Вот, – радостно говорил отец, доставая из баула новые красные ичиги, – я долез! Они жиром мажут столб! Свиным! А я песком натерся.

– Ты трогал свиной жир своим телом? – делая круглые глаза, восклицала мама. – Хабибула… Мурат-улы, срочно в мунчу!

Отец смеялся и, с Халилом на руках, бежал мыться в баню. И уже вечером мама, пряча новые сапожки в сундук, подавала на стол теплый балиш, украшенный витиеватыми косичками.

Когда ее не стало, отец был в караване. И маленький Халил на всю жизнь запомнил, как Карабек-хаджи встречал отца у ворот. Тот, молча выслушав муллу, спокойно загнал верблюдов в сарай, тихо прошел в дом и первым делом повесил на стену новый шамаиль. Ночью, за стенкой, Халил услышал наконец-то голос Хабибулы-ати. Он сказал: «И еще… представляешь, Мататай… они опять столб измазали… Но я дошел до конца… Мататай, смотри, что я выиграл…»

Через год отец взял Халила в первый караван. Через пять лет Халил уже сам вел верблюдов, а еще через десять лет отца не стало. Возле новых копей на караван напала ватага беглых каторжан, промышлявших разбоем в степи. Верблюд Бура привез домой тело отца, а Арсен, еле сидящий на другом верблюде, с тех пор стал зваться Кривым Арсеном.

Джалил дал Халилу деньги на первый караван. Карабек помог с дорогой. Нет уже ни сарта, ни муллы… Еще немного, и не станет города… Не обращая внимания на лужи, Халил заскочил на крыльцо и потянул на себя дверь. Закрыта изнутри. Он протянул руку к окну и постучал по стеклу. Тишина…

Каждый раз, возвращаясь домой после долгого отсутствия, он испытывал волнение. Не страх, не боязнь, а именно волнение. Сердце начинало биться чаще, словно с каждым шагом, приближающим его к двери, добавлялся еще и еще один удар в груди. Халил десятки раз представлял, что у ворот его встречает Карабек…

С тех пор как он взял в жены Хадишу, в доме появилось тепло. Родители Хадиши жили в Джамалеевке. В городе бывали на ярмарках, продавали скот. Приедут – уедут! Свое хозяйство, свои заботы. Анвар, брат Хадиши, в город перебрался, Халилу с двором помогал. Женщине одной дома нельзя, и когда Халил уходил с очередным караваном, он смотрел за двором и был при доме. Нет теперь и Анвара… Наслушался сказок Кубрина, вздора Нестора… Свое «я» хотел показать… Жалко парня… Завтра в банке его труп найдут, как объяснить, почему он там оказался? Почему с дыркой от пули в теле лежит… Где золото городское? Халил по инерции обернулся в сторону ворот – стоят верблюды! Ждут его!

– Халил, ты? – раздался голос из-за двери. – Халил?

– Я! На улице дождь! Не выходи. Дверь только толкни, – предупредил он.

Через минуту дверь открылась, и Халил увидел жену в длинной, до щиколоток, рубахе и накинутом поверх нее зеленом джиляне. Хадиша одной рукой прятала косы под полосатый тастар[30], а другой придерживала живот.

– Толкается, – слегка улыбнулась она, – тебя ждет.

– Босиком вышла, – Халил указал на голые ноги и осторожно дотронулся до живота жены. – Руками толкает?

– Может, и руками, – Хадиша скромно пожала плечами, – я не знаю… Халил, – прижавшись к нему, тихо сказала она, – мне страшно. Я боюсь!

– Это не вой на, – обнял жену Халил, – это степняки на город напали. Уйдут! Пошумят и уйдут. Чай готов? Чая хочу!

– Готов… готов… А я… – Хадиша заохала и, упрекая себя за нерасторопность, заковыляла к топчану. – Анвар как верблюдов взял, сказал, что ты скоро будешь… Я и балиш испекла. Анвар тоже странный… Сиди, женщина, не лезь, женщина. Я же ему сестра старшая и тебе жена, а не просто женщина с базара… Мог бы и больше сказать. И так, и так спрашивала. Сиди и сиди… Халил, я баню с вечера топила, а потом эти выстрелы… Тебе, Халил, чай сейчас будет… А сегодня базары же не работали, все по домам сидят… Халил, а тех верблюдов я на выгон выпустила… Много говорю? Соскучилась, ты прости… А он еще говорить умеет… Не веришь? А ты приложи ухо к моему животу! Ну… не бойся! Знаешь, что он говорит? Бура! Буй! Бой! Хазыр… Айяя… Вот так вот, Халил! Чай очень горячий, ты тише пей… Я молока добавлю?

Халил, сняв обувь, сидел на топчане и молча наблюдал за женой. Каждый раз, возвращаясь с каравана, он смотрел на Хадишу, словно видел ее в первый раз. Удивлялся, как эта маленькая, с двумя косичками, девушка может так быстро перескакивать с мысли на мысль, как удается ей одновременно делать сразу три и даже четыре дела. Как мелкими, совсем незаметными шажками она передвигается по дому, будто паря над полом, и, улыбаясь сама себе, что-то тихо напевает. Он удивлялся даже тому, что за столько лет Хадиша совсем не изменилась и до сих пор рисует пальцем на замерзших окнах цветы из инея, разговаривает с огнем, жаря в казане мясо, и учит кошку Ак-барса ходить на задних лапах…

И даже сейчас, превратившись в круглый бочонок, она улыбается все так же: до ямочек на щеках, до тех пор, пока веснушки не перебегут на горбинку носа, до блеска в карих глазах, до…

– Страшно, Халил… но не от степняков, – неожиданно произнесла Хадиша. – Я в окно за печкой смотрела вечером… И видела его! Он у жердей ходил!

– Кого? – Халил отломил от мясного пирога кусок. – Кто там шастал?

– Волк! – Хадиша тяжело приподнялась с лавки и сняла тастар, расправляя косички по плечам. – Тот волк, которого ты прогнал в Джамалеевке. Жегиш-курт. Столько лет прошло, и вот он вернулся…

Первый раз Халил увидел Хадишу в детстве. Отец взял его с собой на джамалеевскую зимовку, погнав туда верблюдов, навьюченных солью и мылом. Халил помог отцу разгрузить товары и отпросился посмотреть на местное озеро, которое взрослые называли «Два дна». Интересно стало, почему «Два дна»? Как может быть у озера два дна, и если это действительно так, то что находится между ними? Вода? Древний город? Дом албасты?

Озеро находилось недалеко от зимовья, и натоптанная дорожка прямиком вела к проруби. Отбиваясь палкой от местных собак, Халил зашагал вдоль сугробов к берегу. По дороге он разбивал снежные барханы и намерзшие сосульки. Сосульки эти вырастали от расплесканной из ведер воды, которую тащили с озера джамалеевцы, и тянулись нескончаемой грядой вдоль снежного наста.

У самого озера было тихо. Снег искрился на солнце, будто проходил тонкой шлифовкой по алмазным граням. На льду, возле проруби, кто-то пел. Халил, выйдя с дорожки к берегу, услышал песню про бабочку. Маленькая девочка, набирая в проруби ведерко воды, красиво напевала:

Стараясь остаться незамеченным, Халил перекатился через сугроб и, оказавшись совсем рядом с прорубью, спрятался за снежным барханом. Лица девочки он не видел. Закутанная в черный овечий тулуп, она сняла варежки, водила по воде прутиком и пела. Краем глаза он уловил что-то черное, мелькнувшее со стороны берега, и повернулся в ту сторону. Вдоль озера к девочке шел огромный черный волк.

Девочка все пела и пела, не замечая волка, и Халил выскочил из снежного укрытия прямиком к проруби.

– Ой… Әгәр булсам күбәләк… Ты кто? – ошарашенно закончила девочка свою песню. – Бандит?

– В сторону! – Халил шагнул вперед, оставляя ее за спиной. – Волк.

– Он к нам идет? – испуганно спросила она, выглядывая из-за спины Халила. – Мне страшно…

– Не бойся, – ответил Халил и выставил перед собой палку.

Страха не было. Если бы он остался один на один с волком, тогда да – страшно. А так… За спиной его девочка, при ней бояться стыдно. Отец учил: если волк нападает, то надо попытаться найти что-нибудь для его пасти. Воткнуть в нее… А дальше? Дальше, он сказал, Аллах поможет. А как поможет? Снегом ему глаза запорошит?

Волк остановился в пяти шагах от проруби и исподлобья смотрел на Халила. Тот тверже схватился за палку, но не сдвинулся с места. Глаза у волка голубые, бездонные… А может, там и есть два дна? Смотрит, взгляд не отводит, из черной пасти слюна на снег стекает, шипит… Язык высунул, оскалив ряд желтых зубов. Клыки сбиты, сточены… Старый волк… Пусть смотрит, и Халил смотреть будет. Главное, не упустить момент, когда волк кинется, успеть воткнуть в шипящую пасть палку…

– Халил! Не смотри ему в глаза!

Крик, раздавшийся со стороны дороги, резко оборвался, и вслед за ним последовал выстрел. Громыхнуло так сильно, что Халил от неожиданности поднял палку. Волк в этот момент пригнулся, присел на задние лапы, и Халил молниеносно оттолкнул девочку в сторону. Та что-то закричала, и в следующее мгновение тяжелые лапы волка обрушились на плечи Халила…

– Жегиш-курт! Тот еще шайтан был, – раздался над Халилом голос, и он открыл глаза. Над ним стояли отец и какой-то человек в тулупе с большими рыжими отворотами.

– В последний раз здесь лет пять назад видели. Мальчик молодец, палкой прям в пасть воткнул… Эй, Халил, теперь жениться должен! Никах, когда вырастешь, читать будем. Возьмешь Хадишу в жены? – Человек громко рассмеялся. – Хабибула, готовь калым… Хадишу просто так не отдам!

– Возьму, – сказал Халил и снова провалился во тьму.

Три недели его отпаивали козьим молоком и растирали бараньим жиром. Целый месяц он молчал, пытаясь забыть страшные волчьи глаза. Всю зиму Карабек-хаджи читал ему суры. А весной отец, устав ждать, когда его сыну помогут Всевышний и лекарства, взял его в караван. На первом же привале, изнывая от жары и жажды, обливаясь потом и выставляя ограду на ночлег, Халил почувствовал себя лучше. А еще через три дня, когда ему пришлось бегать по степи и искать отбившегося от каравана молодого верблюда Буру, он вылечился окончательно, и на месте мыслей о волке и его глазах появились заботы о кормежке скота, месте для ночлега и о том, как выбрать правильную дорогу для каравана.

– Караванщик! Открой дверь! Это Алимбай!

Стук в окно оторвал Халила от воспоминаний. Он приложил палец к губам и показал Хадише, чтоб она сидела молча.

– Твои верблюды стоят возле дома, Халил! Не прячься. Ты забыл, что я отпустил тебя с тем китайцем? За тобой долг! – Алимбай уже стучал по двери.

– Что ему нужно? – осторожно спросила Хадиша. – Деньги?

Халил ничего не ответил и пошел к дверям.

– Халил! – молотил по засову Алимбай. – Ты меня знаешь, я вышибу замок!

Спокойно надев ичиги и накинув поверх рубахи дорожный камзол, Халил открыл дверь. Алимбай стоял в дверях, держась рукой за плечо. На лице, по старому шраму, алела новая рваная рана.

– Казачьё опомнилось, – сказал Алимбай, хищно скалясь от боли, – всех моих положили…

– Ты один? У ворот кто на коне?

– Азамат. – Степняк облокотился на проем и тяжело задышал. – Одет? Давай сразу в управу. Верблюды нужны. Долг за тобой.

– Бери верблюдов! Там золото ваше. Феодосий для Иманова готовил, я забрал. Алимбай, бери золото и верблюдов и уходи. Меня не трогай!

– Караванщик… раз добро не помнишь, то… – Алимбай упер ему в живот дуло револьвера, – тогда так. Твои верблюды со мной не пойдут, слушать не будут. Тебя отпущу… Помнишь, как в медресе у Карабека вместе учились? Ты тогда тоже отказался в степь на барымту ходить. А я тебя не тронул. И не трогал никогда. Пришло время долги отдать. Отвезешь из управы бумаги и домой вернешься, – Алимбай все сильнее и сильнее заваливался на дверной косяк, – мне самому мало осталось, Всевышний все видит…

– С женой попрощаюсь, – сухо ответил Халил и зашел в дом.

Хадиша сидела рядом с самоваром и гладила ладонью живот.

– Ты вернешься! – утверждающе сказала она. – А мы подождем тебя. Знаешь, какую он песню сейчас поет? Про бабочку… Закончи все дела, Халил. Все, что ты кому обещал и что должен. Мы подождем…

Халил обнял ее и поцеловал в лоб.

– Я вернусь! А ты не бойся… Это был не Жегиш-курт. Того Жегиш-курта я проткнул палкой. Главное, не бойся… Ты саженец куда поставила?

– Из Бухары который… У мунчи стоит. Я корни водой смочила. Там, Халил, столько тряпок намотано…

Не сказав больше ни слова, он развернулся и вышел из дома. Ливень, разыгравшийся не на шутку, затопил весь двор, всю улицу, и верблюды, сбившись горбами в кучу, высоко поднимали головы, ловя ноздрями свежий степной воздух. Халил подбежал к мунче и вытащил из кадки саженец. Схватив его, он вышел из калитки на улицу.

Алимбай уже сидел на коне, держась одной рукой за седло. Другая рука, свисая вдоль тела, болталась под ударами ветра. Азамат, молодой казах с длинной косичкой, придерживал коня для Халила.

– Ты меня знаешь, караванщик, – в который раз пообещал Алимбай, – это не мне одному надо. Это всей степи нужно. Там бумаги на фронт. Многих ты сам людей видел. Казахам нельзя на эту вой ну…

Сквозь темноту со стороны мечети к халиловским воротам выскочили сразу три казака. Алимбай выстрелил в ближайшего всадника, на лету выбивая его из седла. Два других казака, вскинув ружья, разом выстрелили по степнякам. Алимбай упал возле калитки, намертво сжимая в руке револьвер. Азамат, не успев выстрелить, схватился сначала за грудь, затем покренился направо, но усидел. Через секунду две пули, разбивая брызги о чапан, вошли в его грудь, и он завалился вперед, обнимая шею коня.

– Эй… ты же караванщик, – наставил казак на Халила ружье, – не видишь, что в городе творится? Домой иди. Киргизы тут еще есть? Не видел?

– Нет, – ответил Халил, – не видел.

– Трупы не трогать. Утром всех соберем. Халил, иди домой, нашел время деревья садить, – сказал седой казак. – Емеля, к мечети давай, там остатки добивают! Изрубим…

Казаки, пришпорив коней, поскакали в сторону мечети. Халил, привязав к Буре саженец, погладил его горб.

– Ну! Бура… осталось совсем немного… Я сам устал! Но нужно закончить этот караван! Поможешь? И потом домой… – Он похлопал верблюда по шее и присвистнул. – Бура! Буй! Айя-я-я!

Верблюд понимающе закачал головой в ответ и, вытянув шею, побежал сквозь ливень по ночному городу вслед за хозяином.