В детстве он видел в цирке слона. Громадный, с морщинистым хоботом, ушами-лопухами и обломанными бивнями, слон веселил публику, повинуясь приказам дрессировщика: задирал хобот под купол циркового шатра, становясь похожим на егеря, подзывающего рожком охотничью свору; попеременно ставил ноги на тумбочку; игриво крутил головой в ожидании аплодисментов.

Все хлопали. Он тоже бил в ладоши, радостно махал красным флажком, пытался докричаться до исполина – и докричался… Слон повернулся в сторону трибуны, где с мамой и папой сидел он, и, подойдя к бортику манежа, повел головой, будто искал кого-то.

На всю жизнь он запомнил маленькие, подслеповатые слоновьи глазки, налитые кровью, – тот смотрел на него в упор, не мигая, не отворачиваясь. Что тогда вызвало приступ гнева у циркового слона, никто так и не понял. То ли мальчишка в матросском костюме и с помпоном на шапочке что-то бросил в него, то ли дрессировщик слишком сильно уколол животное для новой репризы, то ли… Газеты позже писали об этом случае всякое, но он точно знал: в слона он ничего не бросал, просто смотрел ему в глаза.

Потом смотрел, как слон бивнем снес дрессировщика и тот, как поломанный кукольный Петрушка, упал возле клетки с пуделями. Смотрел, как под ударами ног смялись первые ряды и тела зрителей, как перезревшие сливы, лопались на деревянных лавках. Смотрел, как слоновий хобот, словно оторванный трос, метался по трибуне, переламывая людей пополам. А слон каждый раз искал своими мелкими, похожими на аквариумных улиток, глазами его – ребенка с помпоном на шапочке. Когда страшные желтые бивни оказались совсем рядом, мальчик почувствовал, как что-то теплое и мокрое бежит по его штанам. Теплота, разливаясь, уносила его куда-то в темноту, скрывая от немигающих слоновьих глаз.

Приступ ярости у слона пропал так же быстро, как и начался. Он вяло спустился к манежу, встал у тела дрессировщика, пытаясь поднять его хоботом, и виновато хлопал ушами. Животное опутали толстой сетью, на ноги надели кандалы, и какой-то индус в кумачовых шароварах заскочил ему на спину, молотя железной кочергой по голове исполина. Слон покорно опустился на колено, индус последний раз огрел его уже по щеке, и тот, высунув язык, поднялся и зашагал к выходу из манежа.

Папа с мамой из цирка не вернулись. Мальчик восемь лет пробыл в специализированном госпитале, заново учась говорить и слушать. Его кололи какими-то лекарствами, водили от одного врача к другому, били током, пугали темнотой и по трое суток не кормили.

В друзьях у него появились Жарон и Козд. Первый – высокий худой заяц. Второй – толстый маленький хомяк. Жарон и Козд приходили к нему, когда было совсем плохо. Садились рядом и рассказывали сказки. Про королей, рыцарей и драконов. Про далекие страны, про летающие города, про жадных гномов. Все это время он разговаривал только с ними, пытаясь не выдать себя докторам. В отличие от других, Жарон и Козд в разговоре с ним не смотрели в глаза, не пытались заговорить первыми и старались не задавать одни и те же вопросы. Ему это нравилось. Раз за разом они придумывали все новые и новые игры.

Он принимал правила. Сидел на корточках, пока санитар не поднимет за руки. Лежал на полу, пока уборщица не сгонит тряпкой. Прыгал, пытаясь рукой достать до потолка, пока охрана не завернет куколкой в длинную рубашку.

Когда закончились игры, Жарон и Козд убедили его, что пора переходить к испытаниям. Он и это принял. Лечение голодом длится три дня? Значит, можно отказываться от пищи еще столько же.

– Пока, – говорил Жарон, – пока в рот шланг не вставят.

– Они это умеют, – предупреждал Козд, – кашу толкают через трубку!

От пищи отказаться нетрудно. Это очень легко, а ты попробуй отказаться от воды! Он и это испытание прошел. Выдержал. Осталось самое трудное…

– Выпускной экзамен! – Жарон, щекоча ухо мальчика усами, шептал ему задачу. – Как в гимназии, знаешь? Туда ходят такие дети, как ты!

– Они носят ранцы за спиной, – потирал лапки Козд, – и пускают по Неве горящие лодочки! Но каждый из них должен пройти экзамен. И ты должен!

И он прошел его.

На консилиуме, собранном для утверждения перевода из детской больницы во взрослую, светило психиатрии, глава Петербургского отделения профессор Риггер однозначно заявил:

– Я не нахожу никаких отклонений в развитии. Вы, коллеги, говорили – пациент молчит? Да он Плевако переболтает! Не вижу смысла держать данного юношу здесь. Как вы его лечили, поделитесь опытом, коллеги…

Он вышел из больницы совсем другим человеком. Главный экзамен был пройден. Жарон и Козд поставили ему задачу: не мигая смотреть на профессора и вести беседу. И он смотрел, смотрел даже тогда, когда Риггер, подойдя, коснулся его века и сказал:

– Поразительно, коллеги, поразительно… Этот молодой человек совершенно здоров.

Литвин слегка отодвинулся от кирпичной стены управы, выглядывая Нестора и Феодосия. Они давно должны были быть здесь. От острога, взорванного пятью минутами раньше театра, до банка идти меньше километра. На все про все в банке времени у них было минут десять. Залетели, вытащили из хранилища золото, погрузили… А если караванщик верблюдов не дал? А если и лошадей не нашли? Если Иманов убил их? Что тогда? Эх… Литвин в сотый раз пожалел, что не пошел сразу к банку. Сейчас уже поздно, по городу со всех сторон пальба да крики. Здесь надо ждать, как условились! Надо придерживаться плана.

Он осторожно сел, прижимая рукой простреленный правый бок. Кровь сочилась из раны, проступая сквозь перевязанную по поясу рубаху. Литвин зубами вцепился в рукав и затянул узел потуже. Главное, кровь остановить. Остальное ерунда. Не такие ранения бывали. Он усмехнулся сам себе. С утра боялся не успеть с заданием: грудь пылала. К обеду вспоминал о боге. А сейчас сидит без рубашки возле городской управы. Что будет дальше?.. Это зависит от того, появятся ли здесь Феодосий с Нестором, или придется самому заканчивать дело.

Ливень с такой силой обрушился на город, что у Литвина от неожиданности перехватило дыхание. Тучи, как созревшие фурункулы, наконец прорвались разом, заливая весь город водой. Мокрый, голый, с пулей в боку, Литвин, широко открыв рот, утолял жажду.

Акция с самого начала пошла не так, как было задумано. Всему виной чертов пароль, который Нестор придумал для пропуска в театр. На входе кассирша, настоящая клуша, напрочь забыла про уговор и, изумленно разглядывая Литвина, твердила:

– Какой такой вечерний звон? Ничего не ведаю. У нас сегодня спектакль «Волны счастья». Покажите билет.

Литвин трижды повторил слова песни, и все впустую. Он уже было решил выйти из вестибюля театра на улицу, как сзади него раздался знакомый голос:

– Этот сэр со мной. Вот тикет… мм… билет. Вы же не против?

Ничего не оставалось, как принять от англичанина билет, и Литвин, улыбаясь, кивнул в знак согласия. Кассирша пропустила их в фойе, где, сбившись кучками, уже стояли гости.

Литвин машинально оглядел помещение, отмечая в уме все, что могло пригодиться для акции. Два рамных окна с резными перекладинами и створками. Если на время представления створки не закроют, то выбить стулом стекла и выпрыгнуть наружу. Окно слева – выход на аллею. Окно справа – к особняку Кубрина. Центральный ряд колонн, от стены до стены. В случае если ход до окон перекроют, отстреливаться из-за крайней колонны – оттуда ближе к вестибюлю. Запасная дверь, выходящая на улицу. Замка нет. Закрыта? Лучше отхода и не придумаешь, только нужно обязательно проверить засов. Широкая лестница на второй этаж. Нестор говорил, спектакль идет в зале училища. Значит, там учебные классы. Прыгать со второго этажа – не привыкать. Он и с пятого прыгал… вернее, падал.

– Вы так интересоваться архитектур? – сэр Томас прервал мысли Литвина, и тот развел руками.

– Удивляюсь…

– Чему? – поинтересовался англичанин. – Вы смотрите тут как инспектор полиции. Когда удивляются, обычно открывают рот. Но вы так не делаете, вы смотрите очень внимательно.

– Инспектор полиции? – Литвин попытался перевести разговор в шутливый тон. – А может, я и есть инспектор? А? И ищу бандитов! А в портфеле у меня…

– Ха-ха, – похлопал Литвина по плечу сэр Томас, – вы большой шутник. Вы знакомы с обществом Акмолинска? Позвольте, я представить вас? – И, не дожидаясь согласия, англичанин помахал стоящим возле окна людям. Отказывать было поздно, и Литвин пошел следом.

– Купетс Байщегул! Купетс Эгоров! Купетс Силин… Прошу любить и нажаловать, – он подвел Литвина к группе гостей, – господин… мм…

– Литвин.

– Да… Господин Литвин! Бизнес мыла. Из Омска.

– Знакомы, значит, с Семеном Варьиным? – протягивая руку, похмельным басом прогремел Егоров. – Как здоровье у Семена? Пьет так же?

– Пьет! Куда ж ему деваться! Давеча так пил, что в Омске кабаки и ночью работали. Ждали – кто с медведями, кто с цыганами. А он выкупил их все и в каждый заглядывал.

– Во! – Егоров поднял указательный палец. – Во! А вы тут меня чуть что дома запираете! Во как надо!

– А Сутушев? Все так же живет?

Вопрос задал человек, которого англичанин представил как Байщегула. Глаза хитрые, бегают, и вопрос не такой прямой, как у бородатого Егорова. Тот и задал, и сам же ответил. А этот…

– Сутушев? – Литвин решил потянуть время, соображая, как ответить на этот вопрос.

– Карим! – подсказал Байщегул и прищурил глаза. – Вы же знакомы? Мыло все варит?

– Знакомы, – твердо ответил Литвин. – Карима давно не встречал. Но дела идут, мыло варит.

– Варит, значит, – Байщегул потер ладони, – ладно…

– Ну что ты к человеку пристал! – резко произнес второй бородач. – Силиных в Омске знаешь? То моя родня! Пивоварню держат у вас. Вкусное пиво!.. Ну, когда же спектакль начнется? Томас, карты с собой?

– Играть? – Англичанин, будто ожидавший такого вопроса, уже держал в руках колоду игральных карт. – В бридж?

– Ну, пошутил, пошутил, – добродушно сказал Силин, – мы после той игры никак не отойдем.

Литвин осторожно, боковым зрением следил за Байщегулом. Тот, опустив голову, задумчиво дергал волосы на редкой бородке. Черт дернул этого англичанина представлять его купцам, на кой бес это знакомство, когда у него в портфеле заряды для акции. Если этот купчишка-магометанин что-то заподозрил, то не хватит времени, чтоб достать из портфеля заряды, поджечь и кинуть… Да и в кого бросать? В купцов? В англичанина?

– Уездный начальник! Господин Тропицкий. Добро пожаловать! – раздались крики со всех сторон, и Литвин увидел, как в фойе входит рослый человек в военном мундире. Уездный, слегка смущенный таким вниманием, снял фуражку и то прятал ее за спину, то, наоборот, выставлял возле кителя, потом наконец отдал ее стоящей рядом толстой женщине в летнем сарафане. Та убрала фуражку в тряпичную сумку, висевшую на плече.

– С нянькой, что ли, явился? – озадаченно спросил Егоров. – Совсем Андрей Иванович, что ли? Или это не Никитишна? А?

– Она, – подтвердил Силин, – в ногу со временем идет господин полковник, слуг в театр водит! Ишь ты…

Литвин увидел, как Байщегул направился в сторону Тропицкого. Неужели догадался, что он никакой не мыловар из Омска? Выкупил своим Сутушевым? Как глупо… Но взрывать сейчас уже можно. Тропицкий в фойе. Уйти, конечно, может, но если встать у двери в вестибюль и бросить заряд, а самому дверь закрыть… Не уйдет… Не должен уйти.

– Господин Тропицкий, – сэр Томас в свой ственной ему манере громко приветствовал уездного начальника, – мы сидеть на местах рядом! Будем ждать вас!

Тропицкий, заметив англичанина, что-то сказал на ухо спутнице, и та взяла его за локоть.

– Откуда вы знаете про места? – спросил Литвин.

– Места? Мой друг Садвакас – режиссер. Он сделал нам рядом места. Вы знакомы?

– С Садвакасом? – Литвину не удалось выговорить сразу имя. – Нет.

– О-о… это очень умный молодой человек. Я обязательно познакомить вас. Господа… а где же купетс Байщегул? Good… Он опередил нас.

Литвин перехватил портфель, подтягивая его под мышку. Все зависит от того, покажет Байщегул на Литвина или нет. Посмотрит уездный начальник на псевдомыловара или… Застежка на портфеле отщелкнулась, приоткрыв его. Секунда, чтоб достать, секунда, чтоб зажечь. Да пара секунд, чтоб оказаться возле двери… Успеет! Но Тропицкий, задержавшись возле Байщегула на мгновение, только кивнул ему и важно прошагал дальше, двигаясь прямиком к Литвину.

На самой первой своей акции Литвин понял, что не всегда образы, которые рисуются в голове, совпадают с реальными людьми. Зачастую это кардинально разные портреты. Идешь убивать сатрапа, убийцу, тирана и ирода – начальника жандармерии, – а перед тобой стоит седой старик в шляпе и пенсне. Да и черт бы с этим пенсне, так этот старик, оказывается, весь день торчал в приюте для бездомных, раздавая еду и одежду. А на завтра у него запланирована встреча в Думе по делам сирот. Вот и думай, следить за таким объектом или сразу его кончать, чтоб не знать всего этого.

Или задание уничтожить титулярного советника, который ведает расстрельными списками. А этот кровопийца, живодер и палач оказывается любящим отцом семейства и вечерами вместо расстрелов сидит дома, играя с детьми…

Литвин тогда сплоховал. Проба пера, как говорил Дед, не удалась. Стал размышлять, а этого никогда делать нельзя. Три дня следил за начальником сыска, три дня прятался от его охраны, три дня мок под дождем, выискивая момент для акции. А на четвертый понял, что убить не может. Все сделал: и в дом пробрался, и револьвер к голове приставил… Но за время слежки успел проникнуться пониманием, что ли, к этому человеку. Не мог выстрелить в того, кто двоих юнцов-эсеров просто выпнул из кабинета со словами: «Папкам вашим скажу, чтоб ремня дали». В того, кто набил морду жандарму, который одного воришку «ласточкой» связал и стегал по ногам прутом железным…

Если бы начальник сыска на секунду раньше выхватил спрятанный в столешнице пистолет, то не было бы уже давно Литвина. Пришлось стрелять. И еще пришлось после того случая никогда больше не верить образам. Не сомневаться в заданиях. Если Дед решил убрать того или иного, значит, надо без раздумий убирать. Все это мелкое, частное. Тот или иной оказался не таким плохим! Что с того? Чем это может помочь делу? Задание не против личности, задание делается во благо общей цели, а на пути этой цели может стоять что угодно…

Тропицкий такой же. Идет здоровяк валкою походкой, смущенно улыбаясь, под руку необъятную матрену ведет, неужели и вправду нянька? А дай ему сейчас информацию, что Литвин на акцию пришел, будет он мешкать в раздумьях? Нет. Так почему же Литвин должен видеть в нем человека? К нему идет цель задания – не более.

– Сэр Томас, – уездный начальник сдержанно поклонился, – Егоров. Силин… ээ…

– Литвин, – подсказал идущий сзади Байщегул, – хотел вас насчет…

– Господин Литвин, – не дав купцу договорить, Тропицкий немного отодвинулся назад. Спутница, оказавшись впереди, поправила на плече сумку. – Позвольте представить, Анастасия Никитична.

Сэр Томас, как истинный кавалер, первым оказался возле дамы и протянул ей руку. Та, ища помощи у Тропицкого, взглянула на него.

– Вы… мм… очень эффект женщина, – сэр Томас, так и не дождавшись от дамы руки, решил ограничиться комплиментом.

– Ну-с, – Тропицкий, оглядывая всех, остановился на Литвине, – кто из вас знает, о чем спектакль? Мулла с Садвакасом… так же его величают? Ну, значит, не спутал. Наверняка нас будут высмеивать? А? – Он заулыбался, давая всем понять, что раз будут высмеивать, то и это неплохо.

– Главное, чтоб смешно было, – заметил Егоров. – Буфета нет. Вот я бывал в театре в Москве. Там такой буфет…

– …что, окромя него, ничего не помнишь. Да, Иван Иванович? Ни названия спектакля, ни актеров… Даже о чем он! – рассмешил всех Силин. – Только как давали в буфете икру с гусиным паштетом.

– Ну, будет, будет, – смеялся вместе со всеми Егоров, – в театре без буфета нельзя.

Литвин, спустив портфель, тоже смеялся, украдкой поглядывая на Байщегула. Тот все пытался стать поближе к Тропицкому, прося его внимания. В фойе раздалась трель, и кассирша, закрыв двери в вестибюль, громко объявила:

– Сеанс начинается. В театре не курить и громко не разговаривать.

Теперь уже захохотали все гости и, выстроившись в очередь, начали заходить в зал.

Вместо сидений в зале стояли стулья, обитые мягким бархатом. Тяжелые красные портьеры, обшитые позолоченной тесьмой с пушистыми шишечками на концах, скрывали сцену от зрителей. Задние ряды стульев располагались у самого входа, выступая на ковровую дорожку. Огромная хрустальная люстра свисала к центру зала каскадами остроносых сосулек.

Литвин, проходя за англичанином, насчитал пять рядов по десять стульев в каждом. Дойдя до первого ряда, сэр Томас вслух отсчитывал:

– One, two, three, four! Наше! Господин Литвин! Шестое вам. Господин Тропицкий… мм…

– У меня седьмое, – пропуская вперед даму, добродушно сказал Тропицкий, – сначала дам! Я с вами, значит… Литвин. Вы из Литвы? Как вам наш город?

– Я из Омска, – присаживаясь, ответил Литвин. – Красив. Но я не успел его весь посмотреть.

– Весь? Ну, вы завтра приходите в управу. Я вам лично все три улицы покажу! Никитиш… Анастасия Никитична, вам сцену видно?

Никитишна, не проронившая за вечер ни единого слова, только пожала плечами: мол, как бы сцену ни было видно, ноги если вытянуть – они туда залезут.

– Искупаемся! – вновь повернулся к Литвину Тропицкий. – Рыбалку любите? У нас вот такие щуки, – он, разведя руками, показал, какие щуки водятся в Ишиме, – и поболее бывают. А охота? Сайга приходит весной… олени, козлы…

– Я бы с радостью…

– Значит, после обеда. Вы в управу придете, Кривец вас… эт помощник мой, кабинет покажет… Свистеть в театре можно? Я помню, в детстве, когда на площади представление было, батя на шею посадит и я свищу… Эх, сейчас тоже бы свистнуть! А?

Литвин заметил, как озорно заиграли глаза уездного начальника. А ведь и свистнет, не удержится. Свет потух, и на сцену вышел человек в белом костюме и шляпе.

– Меня зовут Садвакас, – человек снял шляпу и поклонился, – я режиссер спектакля. Наш театр молодой, юный…

Тропицкий вдруг зааплодировал. За ним захлопали остальные зрители. Литвин, поставив портфель у ног, пару раз ударил в ладоши. Когда аплодисменты стихли, Садвакас продолжил:

– Спасибо! Впервые в Акмолинске раздаются аплодисменты в театре. Впервые мы становимся частью чего-то общего, такого, что никогда еще не было в нашем городе. Этот спектакль особый. Не потому, что он поставлен силами актеров нашего города, не потому, что мы сами делали декорации и написали пьесу. А потому, что задача этого спектакля показать… – Садвакас взял паузу и, выждав гул интереса из зала, закончил вступительную речь словами: – А что показать, вы сами увидите! Итак… «Волны счастья»!

Портьеры задвигались – из зала было видно, как двое актеров в чапанах тащили их в разные стороны, – и на сцене появилась вой лочная юрта. Возле юрты сидел мужчина в широких штанах и рубашке, на которой красовались разноцветные заплаты. Мужчина водил прутиком по импровизированному огню, пытаясь разворошить окрашенные в красный цвет листки бумаги.

– Раздувая огонь, – раздался красивый голос за сценой, – раздувая этот огонь, мы сами становимся его частью… Как искры, разлетаясь по степи, мы вспыхиваем в каждом ауле, на каждом джайлау, зажигая собой других.

Актер поворошил еще раз костер и поднялся. Вытянувшись в струнку, он гордо поднял голову и сказал:

– Мы тоже люди! Мы устали тлеть. Поднимаясь, мы протягиваем руку остальным, тем, кто еще сидит в темноте.

Из зала кто-то спросил:

– Про что он? В какой темноте они сидят?

– Это аллегория! – ответил ему со сцены красивый голос. – Не мешайте спектаклю. Все вопросы потом!

Актер, сбившись, вспоминал текст. Красивый голос подсказывал ему:

– Вместе… вместе мы сможем говорить громче… громче…

– Громче, – продолжил актер, – и нас услышат! По всей степи, по всем кибиткам. Туда, где льется кровь… туда смерть… как скот погонят! Не лучше ли…

– Про призыв говорит? – выкрикнул со своего места Байщегул. – Вот, значит, какой спектакль мулла с поэтом приготовили?

В зале раздался шум. Все повскакивали с мест, пытаясь перекричать друг друга. Тропицкий что-то шептал Никитишне. Сэр Томас зааплодировал, прокричал «браво!» и вдруг наклонился к Литвину.

– Срочные дела. Не говорить вам до свидания, – произнес англичанин и, поднявшись с кресла, быстро зашагал к выходу.

На сцену выскочили сразу пять актеров в чапанах и стали громко петь песню.

– Родная, – орали они, – вскормила ты нас для доброты!..

Со стороны улицы сквозь ор и пение донесся приглушенный стенами гул, и Литвин, еле уловив его, понял – не гром! Нестор взорвал острог. Пора!

Он наклонился вперед и, приоткрыв портфель, засунул в него руку. Керосиновая зажигалка, щелкнув вхолостую дважды, наконец вспыхнула, обжигая пальцы. Шнур зашипел, и Литвин захлопнул портфель. Внимания на него никто не обращал. Он положил портфель на стул и быстро зашагал на выход. Толкнув дверь, Литвин обернулся. Со сцены пятеро актеров, перекрикивая зал, пели песню. Тропицкий вдруг отвернулся от Никитишны, заметил отсутствие Литвина, посмотрел на оставленный портфель, взял его, открыл, изменился в лице и, резко соскочив с места, побежал вдоль ряда в сторону окна, держа портфель над головой.

– Ложись! – раздался голос Тропицкого. – Бомба! Все ложись!

Литвин, закрыв за собой дверь, сразу же услышал хлопок. Правый бок обдало жаром. Он, еле удержавшись на ногах, выстрелил на звук. Байщегул сползал по колонне вниз, держась рукой за сердце. Тут же раздался взрыв. Ударной волной выбило разом все окна. Из зала донеслись крики, и Литвин, спотыкаясь, рванул к запасной двери. Толкнув ее плечом, он выскочил на улицу и, перепрыгнув через заросли кустарников, оказался на аллее. Вдали ориентиром маячила пожарная каланча. Через двадцать минут Нестор с Феодосием должны встретиться с ним и с Имановым. Литвин, заваливаясь на правую сторону, побежал к управе.