С самого утра Иманов следил за городом с берега старицы. Старое русло огибало небольшие рощицы березняка, расползалось по песчаным островкам и бродам, перекатами пряталось в зарослях бурьяна, чтоб через версту неожиданно широко выскочить прямиком на город. Отряд за ночь перешел поближе к городу, практически вплотную к Казачьему стану.

Из города в этой стороне были видны только старые мазары у березовой рощи, зато перед степняками как на ладони лежали и купола церкви, и пожарная каланча, и минарет мечети, над которыми уже сгущались тяжелые тучи. Иманов даже рассмотрел, как казачки полощут с мостков белье. Плеская белые длинные простыни по воде, бабы словно скидывали молочную пену из котелка, и та парила белоснежными волнами над потемневшей рекой. Он настроил бинокль на женщин, разглядывая их.

Казачихи, как на подбор, были мощными. У одних платки завязаны на голове, другие, наоборот, распустили черные косы до пояса, превратившись в сказочных албасты. Стирая белье, они успевали брызгаться и, то ли смеясь, то ли переругиваясь, кидались друг в друга тряпками.

– Что видно? – раздался за его спиной голос.

Иманов, не оборачиваясь, передал бинокль за спину.

– Алимбай, я тебе говорил за мазарами не стоять? Почему у кладки Жетыбая поставил?

– Ты мне не указ, – сказал Алимбай, подсев к Иманову, – где хочу, там и ставлю. Тебя поставили сардаром[26] над кипчаками. Я аргын и тебе не подчиняюсь.

Иманов с иронией посмотрел на дерзкого Алимбая. На худом, скуластом лице аргына багровел шрам, рассекший щеку от шеи до виска. Старая рана, как лесная просека, тянулась сквозь заросшее щетиной лицо барымтача, упираясь в бритую добела голову.

– Тебе мало прошлого раза? – ухмыльнулся Иманов. – Я тебя предупреждал. Не ставь людей у воды. Уходить некуда будет. Не помнишь? Ту же песню ты мне пел. Аргын!

– Тогда другое было. За барымту дело шло! Помню, отчего не помнить… И помню, как ты нас одних оставил. А табун тот увел… Так что… Кипчак!

– Не встал бы у воды, с нами ушел бы, – возмущенно сказал Иманов, – сколько раз я тебе одно и то же повторять должен? Тебе нравится постоянно бубнить?

– Табун ты тот под Туз-кала продал, а нам, видать, забыл часть отдать.

Иманов решил не продолжать старый спор. Десять лет прошло, а все никак не могли закончить его – у каждого своя правда, каждый за свой интерес борется. Алимбай тогда отхватил от телеутов: рассекли ему голову, год отлеживался да заново ходить учился, а Иманов ушел с тысячным табуном к Иртышу. Вдоль реки провел лошадей да продал скопом найманам. Думал, что Алимбая в живых уже нет…

– Как действовать думаешь? – неожиданно спросил Алимбай. – Оружие нам дадите?

– Дадим, – ответил Иманов, – с тобой двадцать жигитов. Каждому по винтовке выделю. Только обещай!

– Что?

– Что слушаться будешь! И без аргынства и кипчакства всякого. Русские не для этого нам оружие дают. Понял?

– Странно все это, – задумчиво произнес Алимбай, – в городе тихо! Никого не видно, только бабы казачьи с бельем. Твои русские тоже странные. Ты думал, зачем они нам оружия столько навезли? Для чего? Чтоб мы тут друг друга перестреляли?

Иманов поднял с земли прутик ивы и стеганул им по своему сапогу.

– Думал! Сто раз думал…

– И что надумал?

– Разные эти русские. Не такие, конечно, как мы с тобой… Кипчак с аргыном в одном казане варятся. А вот русские избы свои рушат. Одни хотят на войну забрать, другие оружие дают, чтоб мы огнем степь подожгли. Вот и выбирай меж двух шайтанов. – Иманов в сердцах скрутил прутик в косичку и кинул в реку. – Я простой барымташ, как и ты, Алимбай… Откуда я ведаю, что у них там на уме? Но знаю одно – на чужую вой ну казахам нельзя. Все там сгинут…

– Поэтому ты взял оружие у них?

– Сначала мы разберемся с одними, а потом с другими! Знаешь, что в степи про призыв говорят? Что царь старый, Николай Первый, издал указ, в котором нам даруется свобода и степь останется за нами… Что никогда людей не повезут воевать. Хан Кене тот приказ силой у русских забрал. Это так в народе говорят, Алимбай!

– И где тот указ? Где он? Я сто раз слышал! – воскликнул Алимбай. – Сказки все это. Да и что указ, когда баи бишару за тиыны покупают! Своих детей прячут, других на вой ну отправляют… Зачем указ, если землю продаем мы сами… Что может бумага, эх! Люди, наши казахи, Аман, за алтыны любой указ так истолкуют, что русский царь в жизни бы не придумал! Оглянись вокруг! Что ты видишь? В Спасске хозяйничают французы. Вдоль Балхаша сидят британцы. Вот, – он указал биноклем в сторону города, – казачьи бабы стирают белье. А мы… Мы тут сидим в засаде, скрываясь ото всех! Убьешь одних русских, придут другие. Думаешь, те, кто дает нам оружие, лучше? Чем? У них свой царь наверняка уже наготове.

– Убью и этих!

– Убьешь! Я не сомневаюсь… Но за ними придут еще и еще. Там, – Алимбай, уже не прячась, поднялся на ноги и замахал рукой, – в России, одни русские сменяют других. Революция. Но не у нас. У нас как было сто лет назад, так и осталось. Как твой дед напал на Шубина, так и мы, аумин, сегодня нападем. Что изменилось, Аман? Не в русских дело…

– А в чем? – тихо спросил Иманов.

– В нас, – ответил Алимбай, возвращая бинокль, – в нас…

Иманов замолчал, уставившись на реку. Течение крутило водяную лилию, качало зеленый листок, будто пытаясь оторвать его от длинного стебля, растущего на самой глубине Ишима. Кувшинку то колыхало влево, то заворачивало к берегу, то вдруг плавно вело против течения, но тщетно – гибкий цветок каждый раз возвращался на место, чтобы бороться за жизнь.

Прав все-таки Алимбай, думал Иманов. Прав. Что с того, что он вырежет весь город сегодня? Отомстит за деда? Это святое для каждого степняка. Но что это даст народу? Завтра же придут вой ска и по всем аулам начнутся пожары. Сейчас не дедовские времена, степь быстро перекроют, караулами разрежут на дольки да выловят всех сарбазов. Русский Куропаткин обещал вешать бунтовщиков, а столбы с ними вдоль дорог ставить. Так и сделает… Нужно только списки из управы достать да сжечь! А по дороге для Литвина золото из банка вытащить. Без нужды жителей не убивать… Казаки? Ну, с этими иблисами у него много счетов! Казаков наказать надо…

Он взял бинокль и посмотрел на город. Тучи, пропавшие к обеду, вновь заслонили небо, плотно лепясь друг на друга черными, тяжелыми буграми. От Шубинской горки до Чистого булака город погрузился в темноту в преддверии степной бури.

– В нас? – наконец-то ответил Иманов. – Может, и в нас.

– Не может, – убедительно произнес Алимбай, – а точно в нас. Первым делом вы у себя на Тургае Абдугаппара ханом на кошме подняли. Хорошо, а что ваш хан делать будет? Тебя на Акмолинск отправил. Тридцать жигитов дал! Сардаром назначил! Великие дела, Аман! А дальше что? Придут еще сто человек, где им оружие брать будешь? Опять приказы русских исполнять начнешь? Так зачем вам хан, раз вы чужие задания выполняете?

– Ты где таким умным стал? – удивился Иманов. – Тебя послушать, в Думу отправлять надо. К алашевцам… Те тоже с утра до вечера болтают.

– Были учителя… Ты послушай, – Алимбай наклонился к Иманову, – бумаги эти жечь нельзя. Нужно каждому человеку из списков показать, что мы вытащили их из вой ны. Да сунуть в рожу другим, чьи имена закрыты за деньги. Ты Халила-караванщика знаешь?

– Нет, – мотнул головой Иманов.

– Должок за ним. На Нуре его караван с китайцем пропустил, не стал трогать. И предупредил о набеге на город. На его верблюдах бумаги из управы вывезем, схороним, а как все уляжется, по аулам разошлем. Люди нужны, Аман! Люди, которые будут не за деньги, а от сердца помогать. Хватит баранов друг у друга воровать. Карабек в городе есть…

– Кто такой?

– Мулла из татарской мечети. Так вот, этот Карабек говорит, что в степи до тех пор чужие командовать будут, пока своим эта степь не станет нужна. Пока мы, а не чужие, степью не научимся управлять. И лет сто на это надо…

– Сто? – взметнул брови Иманов. – Так долго?

– Да, – Алимбай потрогал свой шрам, – но начинать нужно сейчас! Иначе будем как эти…

– Рабы? – подсказал Иманов.

– Хуже… Звери в зоопарке! Видал? Я видел. Цыгане в Петропавловске показывали. Сидят, рычат, а укусить не могут. Им сквозь прутья еду бросают, а они кушают. Дети камнями кидают. Кто с выдумкой, тот палкой тычет по морде. Я там волка видел. Худой, шерсть свалявшаяся, сам на ногах еле стоит, а из пасти слюна бежит. В глаза ему посмотрел. А он мне… Смерть за его спиной стояла… Жутко мне было. Не смог… отвернул взгляд.

– Кто до такого додумался? – изумленно спросил Иманов. – Кто эти цыгане? Люди хоть?

– Люди, – Алимбай прикусил губу, – я ночью к ним в табор пришел. С клетки каскыра замок сбил, а тот уже мертвый лежал… Голову на луну повернул и умер!

Неожиданно со стороны мазаров раздался выстрел. Иманов мигом вскочил, за ним подлетел Алимбай, и они кинулись сквозь березняк в сторону могил. На вытоптанной траве рядом с каменным мазаром лежала винтовка, возле нее сидел закутанный в полосатый халат молодой казах с длинной, закинутой на плечо косичкой.

– Жумабек, – подскочил к нему Алимбай, – кто стрелял?

– Нечаянно! – чуть не плача, ответил тот, и в тот же миг Иманов громко прокричал:

– По коням! На город! Кадырбай, ты с левой стороны, вдоль реки! Садык! Идешь через булак! Я по центру… Алга!

Разъезд дежурных казаков, услышав выстрел, стремительно выскочил в степь, направляясь к мазарам… Три конных казака вскинули винтовки, несясь прямиком на отряд. Сарбазы быстро, будто только и ждали приказа, запрыгнули на коней, и уже через минуту отряд, разделившись на три части, приготовился выйти из укрытия.

Алимбай, отвесив Жумабеку пощечину, грозно сказал:

– Плакать потом будешь! Не успокоишься – убью!

Молодой казах быстро перекинул косичку с правого плеча на левое и подскочил с земли.

– Аргыны! – скомандовал Алимбай. – Идем с Имановым! Заходим с Северного выгона! Командуй, Аман!

– Жигиты, – перехватил Иманов слово, придерживая коня, – городских не трогаем! Правый и левый фланг затягивает казаков на себя, выводит в степь и уходит на Майбалык! Алимбай отвлекает по Северному выгону! Центр проходит до банка, с выходом на управу. Все поняли?

– Все! – уже не скрываясь, хором закричали всадники. – Аруах!

– Алга! – Иманов пятками ударил своего коня и понесся навстречу казакам. – Алга!

Роща вздрогнула и, на миг затихнув, взорвалась от удара копыт. Серой завесой накрыло кривые стволы деревьев, и казалось, что конница выскочила из пустоты, из воздуха… Как в древности дикие гунны, вылетавшие полчищами из узкого горлышка Алтайского котла, несли за собой смерть и ужас, так и сейчас отряд степняков, обезумев от ярости и предвкушения крови, бешено скакал вперед.

Разделившись по команде на четыре отряда и не сбавляя темп, казахи расползлись по степи и зажали Казачий стан в клещи. Город, накрытый тьмой, громыхал от грозы, молнии время от времени озаряли на мгновение высокие купола церквей и зеленую крышу мечети. Клубы пыли, поднятые копытами, скрыли ряды конницы, сделав их невидимыми.

Иманов оглянулся. За ним скакали его сарбазы. Три десятка человек, которые вопреки всему решили напасть на город, чтобы отбить у русских списки для призыва на вой ну. Многие из них погибнут, пусть… Но главное они все равно сделают! Докажут, что просто так свободу у них не отнять.

– Не стрелять, – закричал он, выхватывая шашку, – я сам!

Казаки, выстрелив из винтовок по несущейся армаде, развернули своих коней назад. Один из них, на пегом коне, чуть замешкался с поводьями, и Иманов с подлета снес ему голову.

– Аруах! – раздался вопль.

Двое всадников, отделившись от центрального строя, погнались вдогонку за казаками. Один за другим убегавшие к городу казаки слетели с коней, и их поруб ленные тела остались лежать на дороге, дергаясь под ударами лавины копыт.

Акмолинск то и дело вздрагивал от зигзагов молний. Гром, гремевший со всех сторон, оглушал, раскатываясь все ближе и громче. В момент, когда отряд, перескочив через Чистый булак, влетел в город, раздался такой грохот, что Иманов понял: Литвин начал свою акцию!

Вслед за грохотом в центре города взметнулась яркая вспышка и облако дыма поднялось к небу.

– Алга! – закричал Иманов, придерживая борик. – Проходим стан и сразу в банк!

Но его уже никто не слышал… Степняки пчелиным роем ворвались в Казачий стан. От неожиданности казаки собрались не сразу. Выбегали на улицы в одних портках, хаотично размахивая шашками. Их рубили с коней. Семиреченские падали, сраженные, наземь. Лужи воды, смешивавшейся с кровью, блестели в свете зажженных факелов. Со стороны реки, держа в руках смотанные простыни, бежали бабы. К то-то в пылу бойни рубанул рослую казачиху, и белоснежное белье подлетело вверх, покрытое бурыми кровавыми пятнами.

Бой шел с трех сторон. У реки сарбазы во главе с Кадырбаем теснили казаков к воде, зажимая их у плеса. Слева, там, где в город ворвался отряд Садыка, уже шла пальба. Значит, Садык скоро развернет сарбазов на отход. Долгих перестрелок в городе степняки не выдержат.

Иманов попытался остановить одного, затем другого сарбаза, но тщетно. Те, вой дя в раж, обезумели от крови и кажущейся легкости победы и не замечали, что все больше и больше казаков уже в строю с винтовками и саблями. Вокруг станичных хат и между штакетинами заборов повылезали стволы ружей, грохот от пальбы перебивал крики раненых.

Степняки, разлетевшись по стану, запутались в узких улицах и то и дело упирались в глухой тын. В улочках биться было трудно. Кони застревали и неповоротливо елозили боками по частоколу, пытаясь вышибить ограды копытами.

Иманов еще раз крикнул и, уже не оборачиваясь, поскакал в центр города. Первая задача была выполнена. Если он смял Казачий стан, то и левое, и правое крыло тоже снесли укрепление, нанося урон казакам. Где-то на окраине города, на самом конце Казачьего стана, бьется Алимбай. На него вся надежда. Додумается, что к банку нужно идти с подмогой, или нет?

Он уклонился от выскочившего прямо на него казака и шашкой отбил атаку. Казак, проехав пару метров, развернул коня и снова ринулся на Иманова. Не семиреченский, отметил Иманов малиновые лампасы на противнике, не местный… Вновь мимо просвистело лезвие клинка, слегка задев его стеганый халат. Молодой совсем, безусый… Иманов сделал вид, что казак ранил его, и слегка накренился вправо. Казак, увидев это, с улюлюканьем подскочил к степняку и широко размахнулся, чтоб намертво снести противника, но неожиданно остановил взмах и так и оставил руку поднятой. На его лице показалось удивление, он посмотрел вниз. Из уголка рта слабой струйкой пробежала кровавая ленточка.

Степняк выдернул шашку из тела удивленного казака, вытер клинок о его малиновые лампасы. Тот, выронив шашку, схватился обеими руками за живот, придерживая вываливающиеся кишки. Конь, будто ожидавший такого исхода, медленно побрел в сторону казарм, разматывая на ходу выпавшие внутренности своего хозяина.

Яркая молния ослепила на секунду, а потом Иманов заметил, как все вокруг пылает и мечется. Как летят в разные стороны кровавые ошметки, падают наземь кони и переворачиваются на бок повозки. Как горит подожженная церковь, на верху которой, под куполами, звонарь отчаянно бьет в колокол. Он увидел, как летят по центральной мостовой кареты с ранеными, как какой-то житель срывает с купеческого дома кровельную медь, как несутся толпы разъяренных людей со стороны Рабочей слободы и, ломая все на своем пути, бьют стекла, крушат двери лавок и магазинов. От увиденного Иманов на мгновение зажмурился.

Раздался еще один взрыв, мощнее предыдущего. От грохота заложило уши, и Иманов, схватившись за голову, сбил с нее борик. Он спешился, ища головной убор на земле.

– Училище взорвали! – заорали у него под ухом. – И из острога всех освободили! Айда, ребята! Что ползаешь, урюп… С дороги! – человек пнул Иманова в сгорбленную спину. – Айда наших вызволять!

Иманов потянулся было за револьвером, но не успел. Толпа снесла его в лужу и, не давая подняться, пронеслась по нему. Ему удалось закрыть лицо руками, подставляя под удары подошв спину. Когда горожане исчезли, он поднялся на ноги, отыскал в луже борик и, ни секунды не медля, поймал бегающего рядом коня. Времени было в обрез. Через полчаса солдаты сомкнут город в кольцо и выйти из Акмолинска будет не так-то просто. Он пальнул пару раз в воздух и понесся в сторону «Степного банка».