На мощеном плацу Акмолинского гарнизона с утра были собраны все военные силы города. Отдельными островками стояли солдаты, одетые в песочного цвета обмундирование, казаки местного Семиреченского полка, а также особая сотня Уральского дивизиона, прибывшая в Степной край неделю назад и уже наделавшая столько шума, сколько за все восемьдесят лет, со времен Шубина, не успели натворить семиреченские.

Особая сотня в бумагах военного министерства (под грифом «Секретно») именовалась карательной и сполна оправдывала свое название. В городе из-за нее уже начинался ропот. Привыкшие к размеренной провинциальной жизни горожане жаловались на разбой казаков, драки, аресты мирных жителей. Сама же сотня, кочующая из одного края империи в другой, привыкла к постоянным стычкам и успокаиваться не собиралась, а наоборот, все жестче и жестче проявляла свой норов.

Григорий Майкудов, заменивший с сегодняшнего дня заболевшего сотника, стоял в ожидании выхода начальника гарнизона. Сбор, назначенный на десять часов утра, вот-вот должен был начаться, и Майкудов в очередной раз приказывал сотне не шуметь и держать строй.

За ночь ребро перестало гудеть и выламывать бок наизнанку, успокоилось. Григорий туго стянул бока простыней, отчего у него не получалось сделать вдох полной грудью и он дышал часто и неглубоко.

Начальник гарнизона, плотный, невысокий капитан, вышел на плац ровно в десять часов утра. Гаркнул про царя, защиту отечества и про то, что силы бунтующих степняков стянуты к городу. Напомнил про присягу на верность царю и что пришло время эту верность доказать, крепко держа в руках оружие супротив бунтарей и смутьянов. С сегодняшнего вечера в городе вводится комендантский час, за которым следить будет особая сотня. Семиреченские продолжают нести охрану на подъездах к городу. Солдаты гарнизона, напрямую подчиняющиеся городу, выходят только в случае прямой угрозы нападения.

– Вопросы? – заканчивая построение, спросил капитан.

Майкудов выкрикнул:

– А кто слушаться не будет, какие права имеем?

Капитан взглянул на сотню, затем, словно не заметив, кто спрашивает, обратился почему-то к семиреченским:

– Горожан не трогаем! В самом худшем случае – связать и в острог! Всем понятно?

– Так точно! – прокричал строй.

– Тогда расходитесь, – как-то не по-военному ответил капитан и, развернувшись, пошел в сторону гарнизонного штаба.

Майкудов, сорвав фуражку с головы, громко, чтоб все слышали, сказал:

– Ни рыба ни мясо! Так все и развалится! – затем скомандовал: – По тройкам в город! Чтоб на каждом углу стояли! В случаях неповиновения рубить местных!

– Так запрещено! – раздались возгласы. – Запрет на это!

– Вчера Сашко Рыкова убили! Вам мало?

Григорий выхватил шашку и грозно взмахнул ею.

– Зарезали, как свина! Кому запреты нужны, могут сходить в трупошную, глянуть дыру от свинокола! Мы не городу подчиняемся, а напрямую генералу Куропаткину! Его приказ напомнить? Без проявления жалости вывести всю смуту каленым железом!

– За что убили-то? – спросил молодой казак с детским, еще безусым лицом. – Говорят, из-за бабы?

Майкудов, опустив шашку, подошел к безусому, погладил его по шее, а потом резко схватился пальцами за кадык, отводя руку вниз. Казак невольно потянулся вслед за рукой, присаживаясь от безысходности на колени.

– Кто так говорит, – свирепо сказал Григорий, не отпуская кадык, – тому язык вырвать надо. Рыков меня спасал. Ты лично на слободе дежурство возьмешь! И лично мне троих смутьянов в острог затащишь! Понял?

Молодой казак моргнул в знак согласия. Остальные, сбивая строй, тоже закивали, соглашаясь с Майкудовым.

– Казаки! – закричал Григорий громко, чтоб слышала и семиреченская рота. – Неужто посрамим силу казацкую? Неужто сломаемся и позволим киргизам в городе бойню устроить? Кто ж мы после этого будем? Куда Отчизну заведем? Туземцам власть отдать – последнее дело! Любо?

– Любо! – закричали все. – Любо…

Через десять минут плац опустел, и Майкудов, оставшись один, вновь достал свою шашку. Быстро замахал ею, крутя от плеча к плечу, с каждым витком все сильнее закручивая угол взмаха. Дойдя до того, что рассекаемый лезвием воздух засвистел, он остановился и, словно что-то решив окончательно для себя, твердым шагом отправился в штаб гарнизона.

Капитан за столом рассматривал план города, отмечая карандашом какие-то участки.

– Здравия желаю, – отрапортовал Григорий, без разрешения вошедший в кабинет. – Имеется пара вопросов!

Капитан молча отодвинул карту в сторону.

– Почему без стука?

– Времени мало, – дерзко ответил Майкудов, – на службу пора!

– Не забывайтесь, есаул! Вы думаете, управы на вас не найдется? – грозно предупредил капитан.

– Найдется, – усмехнулся Майкудов, – конечно, найдется! Острогом вы заведуете?

– Что с того? – капитан вопросительно взглянул на наглого казака. – Задавайте вопросы по существу.

– С ночи там сидит некий Феодосий. Отдайте его нам! Казаки с ним сами разберутся. Зачем это городу? А мы вам службу в ответ хорошую. Долг за нами будет!

– Что значит отдайте? – удивленно спросил капитан. – У нас здесь не базар, не курень казачий! Разберутся сами… Вы отдаете себе отчет, есаул?

– Отдаю, – подтвердил Майкудов, дергая застежку на ремешке фуражки, – он убил моего друга! Рыкова Александра… Зарезал и теперь прохлаждается в вашем остроге! Вы сами отдаете себе отчет, что будет, если казаки шум поднимут? Солдатами навряд ли удержите!

Капитан, не выдержав наглости казака, соскочил с кресла, уперся кулаками в стол.

– Пугаете? Сегодня же на вас генералу Куропаткину докладная уйдет! Покиньте кабинет, есаул! Живо!

Майкудов наконец-то разобрался с застежкой и, расстегнув ремешок, откинул фуражку назад. Вихрастый чуб, вырвавшись на свободу, словно речная щурагайка, метался из стороны в сторону.

– Клянусь! Всем святым клянусь! Феодосия этого к столбу привяжу и до смерти, до смерти…

– Покиньте кабинет, – сквозь зубы процедил капитан и добавил: – Я такие вопросы не решаю. Вам нужно к уездному начальнику!

Майкудов, расценив это как уступку со стороны капитана, молча развернулся и, с грохотом открыв дверь, вышел на улицу.

– До смерти засеку, – сплюнув на землю, произнес он, – до кровавой юшки…

Казаки, разъехавшись по городу тройками, полностью взяли под контроль Купеческий квартал и центр города. В слободу и Татарский городок не пошли, ограничившись конным патрулем вдоль переходных между районами улиц.

Майкудов, озверевший от вчерашнего убийства Рыкова и от неожиданного отказа начальника гарнизона отдать ему Феодосия, скакал во весь опор по улицам Акмолинска, хлеща коня нагайкой. Прохожие прижимались к стенам домов, пропуская взбесившегося казака от греха подальше – зашибет насмерть. Конь, мокрый от пены, хрипел, разбрызгивая из-под копыт ошметки грязи и глины.

– Сдурел совсем, окаянный! – закричала женщина, обрызганная с ног до головы из лужи.

Майкудов развернул коня и, подскочив к женщине, огрел ее нагайкой по спине.

– Рот свой на мужа разявай!

Женщина ошарашенно замолчала, пытаясь рукой дотянуться до спины. Конь, встав по приказу хозяина на дыбы, на мгновение завис и резко опустил передние копыта в лужу, снова обдавая женщину мутными брызгами.

– Распоясались! – не оборачиваясь, крикнул ей Майкудов и, стеганув коня, дальше поскакал к управе.

В управе с самого утра творилось непонятное. Тропицкий пришел на работу странным. Ни с кем не поздоровавшись, зашел к себе и заперся. Кривец, который отправился к Андрею Ивановичу с отчетом о ночных происшествиях, так и не дождался, когда тот откроет ему. Он трижды стучал условным стуком, трижды окликал уездного начальника через дверь и даже попытался отпереть ее, засунув в щель лезвие ножа, но все было тщетно. Кабинет молчал. Оставалось лишь гадать, чем так занят Андрей Иванович, что закрылся на ключ и никого не принимает.

Самому же Андрею Ивановичу опять было худо. Не как вчера, от перепоя, а от утренней еды. Сарты накормили пловом с кусочком гашиша, положенным поверх риса. Уездный начальник за годы службы пробовал не раз и плов, и чай с гашишем, но чтоб такой сильный, после которого он палил бы по собаке, приняв ее за разъяренную орду казахов… Этого он не ожидал и, конечно, не предвидел. Где взяли? Смешали с чем? Неужели с опиумом?

Тропицкий в раздумьях лежал на скамье. Ноги свисали с края, лежать так было неудобно, и Андрей Иванович то и дело ворочался со спины на бок. Рядом, сразу за спинкой скамьи, стояли два тюка с бумагами. К нему неожиданно закралась мысль, что, возможно, в тюках и нет никакого приказа, что, скорее всего, Асанов спрятал его в другом, не таком очевидном для всех, месте. Но где? Он представил сначала, как Асанов глотает документ, затем нарисовал картину, как ротмистр засовывает его уже не в рот, а место совсем иное…

Мысли перескакивали, и Тропицкий, пытаясь ухватиться хоть за одну, начал даже помогать себе руками, ловя их словно мух, летающих по кабинету. Но мысли сразу же лопались, осколками рассыпаясь по полу. Тропицкий начинал их сгребать, стараясь вновь собрать все воедино, но тщетно. В старых мыслях он чувствовал уже какую-то наигранность, фальшь, зато новые казались ему верными и стоящими. Хотя бы вот эта: «Документ лежит не внутри мешка, а зашит в сам мешок». Андрей Иванович попытался подняться, но голова его так закружилась, что и эта мысль лопнула и исчезла, стираясь из памяти.

Отпускать начало ближе к обеду. Ровно в двенадцать часов Кривец, по заведенному обычаю, принес горячий чай. Тропицкий, услышав условный стук, наконец покинул свое неудобное ложе, добрался до двери, придерживая голову руками, и отпер.

– Заходи…

– Ваш благородие! Вы живы? Я уж думал…

– Жив, – осматривая себя, сказал Тропицкий, – сейчас!

Хлебая горячий чай, Андрей Иванович потихоньку успокоился и, взяв себя в руки, решил не обращать внимания на новые мысли, а сосредоточиться на текущих делах. Джалил, выходит, его больше не интересовал. Пока он приходил в себя, Кривец рассказал о казусе в остроге и в красках расписал, как сарт вприпрыжку бежал от Халила и Феодосия Узора.

– Феодосий? – переспросил Тропицкий, услышав новое имя. – За что сидит и кто он?

Кривец, будто ожидая этого вопроса, положил тонкую папку на стол уездного начальника.

– Сам, – поморщился Тропицкий, – видишь же… не до чтения.

– Ночью казака убил. Казак Александр Рыков. Из особой сотни, что расквартирована в городе по приказу генерала Куропаткина.

– Я знаю про сотню, – перебил его Тропицкий, – за что убил?

– По предварительной версии, из-за знахарки Акулины. Казак к ней лечиться пришел, и поди узнай, чем они занимались. А Феодосий, ведомо, ее хахаль. Вот и ревность, значитца, вышла. Вроде бы как не ожидали любовники, что он вернется.

– Знахарка Акулина фамилию имеет? – резонно спросил Тропицкий. – Что за доклад? В отчете так же написано? Знахарка Акулина?

Кривец пожал плечами.

– Пока, значитца, только так. К вечеру будет полная картина. В слободке все Акулиной зовут. В сводке тоже как Акулина проходит. Сам Узор стоит на учете в Атбасарском уезде по уголовному делу Харина Н. Но дело не доказано, Узора, значитца, продержали с полгода в тамошней тюрьме и выпустили. Харин жалобу забрал. Ущерб списал на собственное упущение. Узор к нам оттуда прибыл три месяца назад. Работает на кожевенной фабрике Силина. В Акмолинске дел на него не было. Дружбу особо ни с кем не водил, окромя… минуту… окромя Нестора Лосева.

– А Акулина эта где?

– Акулина с разорванной губой и выбитыми зубами… – Кривец запнулся, – ваш благородие. Она, значитца, от госпиталя отказалась. Осталась дома!

– И кто ее так? Феодосий или сотенный казак? – Уездный начальник допил свой чай, отодвинул стакан в сторону. – Чтоб у нас в Акмолинске губы рвали? Совсем с ума сошли?

– Разбираемся! – согласился Кривец. – В нашем городе такого еще не было…

– А Джалил? – Тропицкий поглядел на шкаф, внутри которого стоял графинчик. – Сарт же к Халилу шел? Чего не поделили там?

– Выясняем!

– Вот все у тебя так! Выясняем! Разберемся! «Значитца»! Вчера караван прозевал. Сегодня убийство казака. Завтра Иманова упустишь. Отправлю я тебя в Тургай, дождешься!

– Ваш благородие, – Кривец вытянулся в струнку, – прикажете, поеду и в Тургай.

Тропицкий на это лишь махнул рукой и показал фельдфебелю на выход. Дождавшись, когда тот исчезнет, подошел к шкафу и достал графинчик. Выпить, правда, не успел. Вновь постучали. На этот раз стук был обычный, так стучат те, кто пришел о чем-то просить. Уездный начальник вздохнул и закрыл дверцы шкафа. На пороге показались двое: мулла татарской мечети и мужчина в белом котелке, с выпученными, как у усатого сома, глазами.

– Здравствуйте, Андрей Иванович, – мулла не спеша прошествовал к столу Тропицкого, – мы к вам в гости. Не откажете?

– Заходите, – уездный начальник пригласил их присесть, – чем могу быть полезен?

Пока шел обмен любезностями и гости разглагольствовали о культурных программах, необходимых городу, Тропицкий вспомнил о записке, что передал ему Кубрин. Вторым пунктом в бумаге стояло убрать Карабека. С муллой он не знал как поступить. Убить его на улице – дело заведомо трудное. Мулла из мечети редко выходит, сидит как сыч день и ночь в комнате, молится. А если и выходит, то с охраной: Арсен из барабинских татар неустанно по пятам следует – хоть и одноглазый, а все заметит, все увидит, даже с затылка не подойдешь. В саму мечеть соваться еще глупее. Да и кто пойдет на это? Сумасшедших в городе нет…

Тропицкий задумчиво посмотрел на сидящего перед ним муллу, и вновь шальная мысль, возникшая будто бы из ниоткуда, озарила его. Сумасшедшие в городе уже есть. К то-то же откусил губу знахарке, кто-то же выломал ей зубы? Феодосий Узор! Вот кто может убить муллу!

– Уважаемый Андрей Иванович, – Карабек отложил четки в сторону, переходя к делу, – Садвакас не только учитель, также он режиссер татарского театра. Нам бы было очень приятно пригласить вас на премьеру нового спектакля.

Садвакас достал из заплечной сумки два билета и положил их на стол.

– Почтем за честь, если вы придете сегодня вечером на представление.

Карабек говорил тихо и размеренно, от его голоса Тропицкому захотелось закрыть глаза и оказаться наконец дома, с Никитишной, которая бы поднесла ему тарелку борща да запотевший графинчик беленькой. Вместо этого магометане зовут его на какой-то спектакль, на котором он обязательно должен быть, да еще притащили аж два билета. Кому второй? Кривцу?

– Придете? – с волнением в голосе спросил Садвакас. – Вам понравится.

– Во сколько? – Тропицкий потер виски. – Если только вечером…

– Ровно в семь вечера начало! – радостно ответил Садвакас. – У вас первый ряд, шестое и седьмое места! Приходите обязательно с супругой…

– Андрей Иванович, – перебил Садвакаса Карабек, – приходите с кем посчитаете нужным. Ваша жена, светлая ей память, была очень хорошим человеком! Помните, как она помогала городу с открытием кружка чтения? Первые чтения были под ее началом!

Садвакас, смутившись, открыл сумку и достал еще два билета.

– А это вашим служащим. Больше дать не могу. Но будут еще спектакли.

Тропицкий взглянул на Карабека и не нашел ничего личного, за что бы он хотел убить этого старика. Байщегул науськал Кубрина, вот пусть сам Байщегул и убивает муллу. Ему, Тропицкому, для чего такая награда? Одни купцы попадают в долговую кабалу к британцам, другие строят козни, третьи отдают приказы, от которых потом стыдно не то что честным людям в глаза смотреть – жить стыдно! Когда же он попал к ним в услужение? Он русский офицер, а занимается грязной, паскудной работой…

– Да, – с трудом произнес Тропицкий, приняв билеты, – конечно, помню эти чтения. Сейчас, кажется, не читают уже?

– Почему не читают?! – горячо воскликнул Садвакас. – Я вам скажу более, мы уже сами пишем!

– Надо же, – искренне удивился Тропицкий, – и книги есть?

– Пока нет! – развел руками Садвакас. – Но будут! Обязательно будут. Нам только нужно время…

– Оно всем нужно, – согласился уездный начальник и вдруг заметил, что Карабек в упор смотрит на него, словно ожидая перехода к другому вопросу.

Все-таки хитрый старик, в который раз убеждался Тропицкий. Пришел с одним предложением, а получить хочет иное.

– Андрей Иванович, – Карабек не стал затягивать разговор, – я хотел бы спросить про Халила. За что вы посадили парня? Он в чем-то виноват? В чем?

Сразу в лоб. Что ж, в лоб так в лоб, от этого легче и самому говорить.

– Он оказал сопротивление, – ответил Тропицкий, – в канцелярии вы можете увидеть дело. Я попрошу, вам покажут.

– Сопротивление? – Карабек слегка потянулся на стуле. – Кому? Вы же знаете Халила. Этот человек живет в нашем городе, вы сами его отправили с караваном на Бухару. И вдруг сопротивление.

– В городе казачья сотня. Сотня мне не подчиняется. Генералу Куропаткину лично отчитываются казаки. Увы, – Тропицкий развел руками, – я тут бессилен. Могу только поспособствовать, чтоб Халилу ни в чем не было нужды, и следить за честным следствием.

– Следствием?

– Да, да… Следствием! Как разберутся, как выяснят – сразу отпустят. Если, конечно, он не виноват!

– Встречи с ним, я надеюсь, разрешены?

Карабек, судя по всему, заканчивал разговор.

– Разрешены! Я передам в острог, чтоб никаких препятствий не было. Прошу меня простить, но служба… А вечером обязательно буду! Как, кстати, спектакль называется?

Садвакас только-только открыл рот, чтобы ответить, как дверь резко распахнулась и в кабинет влетел казак, которого сзади пытался удержать Кривец.

– Нельзя… Ваш благородие! Я ему с крыльца приказываю, – затараторил Кривец, оттягивая назад Майкудова, – а он прет, как кабан на огороды!

– Кто уездный тут? – Майкудов дикими от ярости глазами оглядел находящихся в кабинете людей и, распознав в Тропицком главного, обратился к нему, показывая на муллу и Садвакаса: – Выведите этих скотов отсюда! У меня срочное донесение!

– Что вам нужно? Почему в таком виде? И кто дал право так выражаться? – строго спросил Тропицкий и, не дожидаясь ответа, повернулся к Карабеку, но увидел только удаляющиеся спины гостей.

Тропицкий почувствовал, что старик в очередной раз обыграл его. Зачем он дал разрешение на свидание с Халилом? О чем он там с караванщиком разговаривать будет? Еще этот казак с сумасшедшими глазами, кто такой и что хочет…

– Григорий Майкудов! Сотник особой сотни! – отчеканил казак, пытаясь освободиться от рук Кривца.

– Да отпусти его. Чего тут-то держать! На пороге надо было! – в сердцах сказал Тропицкий, злясь, что Карабек ушел. – И что ты, Майкудов, сказать хочешь?

Казак почувствовал, что Кривец отпустил руки, поправил на плечах форму, пригладил чуб и произнес:

– В остроге сидит Феодосий. Он вчера убил моего друга Рыкова. Я хочу, чтоб его отдали мне!

– Которого у Акулины взяли? – спросил Тропицкий. – А что твой друг у Акулины этой делал-то?

– Лечились мы! – Майкудов неожиданно задрал китель, показывая замотанную простыней грудь. – Мне вчера караванщик ребро сломал, а Сашко верблюд поганый в глаз плюнул. А этот Феодосий убил его!

Тропицкий поднял взгляд от замотанной груди на лицо Майкудова, увидел дикий блеск в его глазах и понял: изувер, что покалечил знахарку, и сумасшедший, который может убить муллу в мечети, стоит сейчас перед ним.