Ночью Литвину стало легче дышать. Грудь перестала гореть, давить, сжимать легкие, и Литвин, потушив лампадку, уснул, пытаясь вырвать у болезни как можно больше сил перед завтрашней акцией. Сны ему уже давно не снились: сразу накрывало черной пеленой и он проваливался в глубокую, словно вырытую для погребения темную яму, внутри которой было тихо и спокойно.

Этой ночью в яму он не упал, наоборот, сны яркими калейдоскопными картинками сменялись один другим, удивляя причудливыми сюжетами и разнообразием героев. Сначала приснилась девочка из группы Фрадиза. Она стояла на невской набережной у Биржевого моста, держа в руках его, Литвина, портрет. Литвин попытался подойти ближе, но девочка пропала, зато на ее месте появился Иманов в своем рыжем борике. В руках у казаха был уже не портрет, а вышитая на вой локе небольшая картина. Литвин наклонился, чтоб рассмотреть рисунок, как вдруг пропал и Иманов. Оглядевшись, он увидел сидящую возле моста вчерашнюю знахарку. Та, поджигая пучок травы, размахивала дымящимся букетом из стороны в сторону. Каждый ее взмах, будто качание маятника, равномерно и точно отщелкивал время. Мое время, подумал Литвин во сне, она права, его мало…

Следом за знахаркой явился Нестор, который не стоял, а шел навстречу, вытянув вперед свою беспалую руку. Нестор подходил все ближе и ближе и, наконец столкнувшись с Литвином, положил руки ему на плечи. Литвин увидел, как губы Нестора шевелятся, пытаясь что-то произнести, но слышно не было. Он даже наклонился вперед, чтоб расслышать голос рабочего, и наконец разобрал слабое, еле слышное «беда…». Шепот зазвучал все отчетливее и громче во сне, и Литвин с удивлением заметил, что Нестор уже не шепчет, а кричит, и крик его раздается надо всей Невой, поднимается выше Исаакиевского собора и Адмиралтейской иглы, и уже накрыл весь Санкт-Петербург, как накрывают этот город постоянные дождевые тучи.

– Беда…

Литвин открыл глаза. Склонившийся над ним Нестор осторожно тряс его за плечо:

– Товарищ Литвин! Беда!

Просыпаться после гранитной набережной Санкт-Петербурга в саманной хате в пыльном Акмолинске Литвину не хотелось. Он зажмурился, пытаясь вернуться обратно, туда, где могла вновь оказаться та девочка из группы Фрадиза, но все же проснулся, вскочил и начал тереть глаза. Наваждение слетело с него, как пыль слетает с дорожного халата при первом ударе палкой. Литвин провел тыльной стороной ладони по глазам, растягивая кожу к вискам, чтобы окончательно проснуться.

– Что случилось?

– Беда! – повторил Нестор, ставя на стол горячий чайник. – Феодос пропал!

– Здесь же ночевать оставался, – удивился Литвин, заметив, что и вправду на постеленной рядом с ним циновке не было ни Феодосия, ни его одежды. – Может, ушел куда?

– Та куды он уйдет! Задание же!

Нестор налил в стакан крепко заваренного янтарного чаю.

– Он с задания никуды не денется. Договорено было вас охранять. Пей чай, пока горячий, товарищ Литвин! И записку из центра передали. Читать будете?

– Умоюсь сначала! – сказал Литвин и вышел во двор.

Дождь, размочивший дорогу от самого крыльца до висевшего на березе умывальника, уже прекратился, и доски в лужах, словно затонувшие палубы кораблей, слабо покачивались на ветру. Заросшие бурьяном бока огорода, намокшие за ночь, блестели под только что появившимся солнцем. Воробьи купались в желтых от размытой глины ручьях, встряхивали перья и снова ныряли. Огромная лужа в самом центре двора была забросана соломой, придавленной дырявым корытом, по которому Литвин ловко перескочил на другую сторону. Тряся умывальник, он начал заливать холодную воду себе за шею.

Куда пропал Феодосий, непонятно. Без него дело усложнялось, но не критично. Можно разделиться с Нестором, взяв на себя самое трудное – нападение на банк! А он вполне и сам справится со взрывом острога. Взорвать острог надо больше для острастки, чем для пользы. Конечно, власти построят новый, лучше и больше. Но акция есть акция, во всех городах, пугая власть, рушат тюрьмы, значит, и здесь нужно.

Больше заботил Иманов. То, что он наговорил Литвину вчера, пугало своей первобытностью и какой-то дикой, звериною силой. К революции, хоть от эсеров, хоть от демократов – да пусть и от анархистов! – это мало относилось. Да и как может желание вырезать всех русских, выгнать всех из города быть близко к идеалам рабочих?

В центре Литвина предупреждали, что в степи нужно проводить много просветительской работы. Согласен! Нужно! Передовой степной революционер оказался больше похож на средневекового кровавого феодала, который трупами прокладывает путь к трону, чем на человека, хоть сколько-нибудь понимающего задачи партии и революционного движения. Как с таким работать? Лет сто назад начинать надо было. Сейчас поздно. Придется опираться на то, что есть, подстраиваться под местных. Пока подстраиваться, потом разберемся и с Имановым, и с остальными… В первую очередь, нужно понять, что кроме «выгнать всех» этому степняку надо. Что он вчера предложил? Напасть на управу и вытащить из нее призывные списки. Это уже хорошо, значит, думает о народе своем, переживает, что необученных и простых кочевников погонят на чужую вой ну, как скот на бойню. За это и нужно его держать, как он коня своего за уздцы держит крепко, затянуть, заарканить его, чтоб дернуться без центра не мог.

Для начала дадим понять, что они, русские рабочие, тоже против призыва казахов в армию. Против того, что гонят их на не нужную им вой ну, и виноваты в этом не Нестор с Феодосием, а губернатор с уездными и областными начальниками.

Землю хочет себе вернуть? Пока можно и землю обещать: что вся земля к ним вернется, что смогут на ней работать или что они там делают… Скот пасут? Вот, обещать про скот тогда. Англичан не любит? Тоже хорошо. Англичане, видать, по своему обычаю решили купить его, деньги предлагали. Зачем ему деньги? Куда он их здесь девать будет? Ему землю свою забрать нужно, а ее за деньги не купишь. Все-таки Дед в Цюрихе умен, сообразил, что таким, как Иманов, оружие важнее. Вот только с идеей Дед промахнулся, но то понятно – в степи не был, обычаев не знает!

Закончив умываться, Литвин вернулся в комнату, где Нестор в очередной раз подогревал чайник. Одет он был, как и вчера, в рубаху, подпоясанную кушаком, да пиджак. На ногах сапоги с тяжелым, с железной набойкой, носком. Чугунный чайник пыхтел на печке, выбрасывая из носика белый пар. На покрытом газетой столе стояли тарелка с баранками, вареные яйца и стаканы в черных подстаканниках с выгравированным паровозом и надписью «ТРАНССИБ».

– Может, по делам ушел? – присаживаясь за стол, предположил Литвин. – Мало ли что.

Нестор помотал головой. Прихватил шерстяной варежкой чайник и поставил его на стол.

– Я у дома был и к работе ходил. Нема Феодоса. У нас не каждой день акции-то, не убег бы с поста. Чегось случилось, беда какая-то.

«Заладил, как баба, “бяда, бяда”», – подумал Литвин и, взяв яйцо, осторожно разбил его ложечкой. Очистил скорлупу, сгреб ее в ладонь и выбросил в стоящее рядом ведро. В чай положил два кусочка сахара, осторожно, не задевая ложкой стенки стакана, размешал. Ложку положил рядом с блюдцем, разломил баранку надвое, замочил каждую половинку в чае. Слегка отпил.

Повертел сложенный гармошкой листок бумаги, начал читать. Час от часу не легче. К акции центр требует добавить устранение Тропицкого. Вот так, с бухты-барахты взять и убрать не кого-то, а самого уездного начальника города. С дуба они там рухнули, что ли? Как будто это на вечерний променад сходить, с барышней под руку. Тут с банком разобраться нужно, Иманов свои условия ставит, Феодос пропал, а центр в конце послания приписку делает: «Литвин. Считаем благоразумным устранить Тропицкого в театре».

– Кто доставил? – отложил он на стол записку.

– Почков передал. А вы зубами скрежетали, – Нестор издал протяжный скрип, сжав челюсть, – я думал, худо вам. Гляжу, а ровно дышуть, но скрежет… як полы кайлом вырубают! Хвороба?

Литвин чуть смутился. Скрежет был у него с детства, и он уже который раз по утрам выслушивал такие вопросы. Не каждую ночь скрежетал, зависело от того, как день прошел, с какими проблемами, – скрежет был сильнее или, наоборот, тише.

– Нервы, – сказал Литвин, – не обращайте внимания.

– Та конечно, – согласился Нестор и, закидав в стакан сахар, застучал ложкой, размешивая его. Затем, громко хлюпая, отпил, причмокивая от кипятка. – Вода тут лучше. Особливая. Упиться можно. И баранки вкусные, мука, гутарят, самому Николашке во двор ставится. Как вам?

Литвин лишь кивнул в ответ, пытаясь не смотреть и не слышать, как Нестор пьет чай и чавкает баранками. Сколько раз он пытался себя заставить не обращать на такое внимания, но не получалось, не выходило спокойно сидеть рядом с такими любителями чаевничать. Он поднялся из-за стола и, взяв стакан, отошел к двери – якобы понаблюдать из-за шторы за двором. Нестор, не заметив раздражения Литвина, не умолкая, продолжал нахваливать акмолинскую воду и муку, говорил про беду Феодосия и зубовный скрежет, который, по его мнению, все же лучше проверить у дохтура, а то всяко может быть.

Литвин отрешенно смотрел во двор, пытаясь понять, почему лужи не уходят под землю, а стоят, словно маленькие озерца с илистым скользким дном. Испарения, поднятые лучами выглянувшего солнца, уже начали превращать воздух в баню, и Литвин почувствовал капельки пота, выступившие на лбу. Он слегка оттянул штору в сторону, чтоб выйти во двор, как вдруг снаружи слегка постучали.

– Феодосий? – тихо проходя обратно к столу, спросил Литвин у Нестора.

– Не стучал бы, – резонно ответил тот, – к чему стук? Хто? – громко крикнул Нестор. – Кому с утра не спится?

За дверью молчали, и Нестор, поправив в голенище нож, закинул его широкой штаниной. Пройдя к двери, он выглянул за штору, и Литвин услышал удивленный возглас:

– Хто ж тебя так?

Женский голос тихо ответил:

– Пусти! С твоим надо поговорить!

Через секунду в комнату вошла вчерашняя знахарка. Черный платок, туго затянутый на голове, закрывал лоб почти до самых верхних век. Нос распух, на левой щеке краснела рваная полоса. Рот знахарка прикрывала другим, небольшим цветастым платком, говорила не отнимая его, и то ли от платка, то ли от чего другого, речь Акулины была не такой, как вчера, она сильно шепелявила и присвистывала:

– Вашего в острог забрали!

– Когда? Хто забрал? – подлетел к ней Нестор, хватая за плечи. – Живо говори, Акулина!

Литвин взглянул на него сердито.

– Что случилось? – спросил он с таким спокойствием, что Нестор сразу же убрал от знахарки руки. – Расскажешь?

Голос Литвина был тихий и уверенный, но в нем чувствовалась стальная пружина, которая при случае может так выстрелить, что пробьет любое вранье и молчание. Знахарка тоже уловила это и, сидя на табурете, честно сказала:

– Меня казаки поругали. Вечером двое пришли… Один – ребра сломанные лечить, другой – глаза от верблюжьей слюны.

– Вот те на! – не удержался Нестор. – Снасильничали?

Акулина дернулась от этих слов.

– Дальше! – коротко приказал Литвин.

– Я их приняла. У меня дома лазарет есть. Осмотрела, на ребро мази наложила. Второму глаза промыла. А они… – Тут знахарка не выдержала и всхлипнула.

– Про это можешь умолчать, – сказал Литвин. – Феодосий при чем тут? Платком что прикрываешь? Думаешь, нас испугаешь? Чай выпей, успокойся!

Акулина осторожно убрала платок ото рта, и Литвин, видавший на своем веку всякое, поежился. Верхняя губа знахарки была разворочена, словно прокушена кем-то. Сквозь сплошную рану виднелись зубы. Правда, и от них мало что осталось. Передние резцы были сломаны и торчали острыми углами. Такое сотворить могли лишь озверевшие, потерявшие человеческий облик люди. Да и люди ли они теперь…

– Феодосий после пришел. Я уже на кровати лежала, а казаки водку пили, – она вновь прикрыла платком рот, – очнулась, когда Феодосий на того, что с глазами больной был, с ножом напал. Убил!

– Убил? – переспросил Нестор. – Беда…

– Дальше, – с железным спокойствием произнес Литвин.

– Ко мне наклонился. А Григорий…

– Григорий?

Литвин взял карандаш и, смочив его языком, что-то стал записывать на лежащей газете.

– Второй казак, – Акулина закрыла глаза, слегка закачавшись на табурете, – вот он Феодосия ухватом по голове ткнул. Опосля другие казаки пришли и утащили Феодосия в острог.

– Почему в острог? – спросил Литвин. – Откуда знаешь?

– Григорий сказал. В острог. А завтра днем разберемся, говорит, когда к столбу привяжем!

Литвин о чем-то задумался, то в упор глядя на Акулину, то продолжая писать. Нестор, не выдержав молчания, свернул самокрутку и, встав у двери, закурил.

Наконец Литвин спросил:

– Ты с Григорием этим знакома?

– С чего? – быстро ответила знахарка. – Пришлые они, казаки.

– И ты пришлая, – напомнил ей Литвин, – не отсюда. Так знакома или нет? Никто просто так такие зверства делать не будет. Лучше скажи правду.

Акулина, отведя платок, скривила рот то ли в улыбке, то ли в болевой гримасе и сказала по слогам:

– Зна-ко-ма!

Голос ее стал совсем иным, хриплым, и знахарка словно переродилась в иную женщину. Голубые, с кровавыми подтеками глаза дико заблестели, впиваясь в Литвина бездонными зрачками. Она смахнула с головы платок, рыжие пряди, как осенняя листва, густым покровом спали на ее плечи, и знахарка мотнула головой, расправ ляя их.

– Хлыстовка я!

Куривший у шторины Нестор поперхнулся. Литвин же непонимающе взглянул на рыжую, затем перевел взор к Нестору, ища у того подсказки.

– Ну, с корабля баба, значит, – откашлявшись, произнес Нестор.

– Морячка, что ли? – удивленно спросил Литвин. – С флота?

– С толка! – Нестор подошел к Литвину и осмотрел Акулину внимательней. – Спину покажи!

Акулина с какой-то особой легкостью сбросила левый край платья с плеча и, оголив часть спины, повернулась к Литвину. На спине буграми шли полосы шрамов. Длинные, рваные, заросшие от времени, шрамы были словно борозды на перепаханном неумелым крестьянином поле. Одни шли от плеча к плечу, другие – от шеи вдоль позвоночника, третьи наискосок пересекали спину.

– Это что за художества? Тоже Григорий? – Литвину захотелось притронуться, но он сдержался, лишь щелкнул пальцами, переламывая карандаш пополам. – Он преследует тебя?

– Он – нет, – задергивая платье на спине, сказала Акулина, – но он знал меня, когда я бежала с корабля. Наш христос оказался неугоден столичному целителю Новых, и тот натравил на корабль казаков. Я бежала сначала из столицы в Самару, затем в Оренбург, и теперь здесь, в степях!

– Христос? – Литвин уже перестал удивляться словам знахарки. – А ты кто?

– Богородица! – догадался Нестор.

– Княжна Веленская, – сказала Акулина, – и бывшая богородица петергофского корабля[23]. С Григорием случайно вышло. Я не ожидала его здесь увидеть!

Н аконец-то Литвин понял, про что идет речь. Перед ним сидит Анна Николаевна Веленская, пропавшая в Санкт-Петербурге лет пять назад, и ее папаша, князь Николай Вилентиевич, с ног сбился, разыскивая непутевую дочку. Чего только не обещали тем, кто хоть немного поможет розыску княжны. Готовы были отдать дом на Мойке и денег в придачу. Но красавица дочь так и не была найдена, поиски сошли на нет, а сама княжна сидит здесь, в степи, перед Литвином, который в свое время даже подумывал взорвать Веленских, чтоб не кичились так своими богатствами. Дед из Цюриха тогда запрет наложил на акцию. Мол, от Веленских в партию хороший куш идет да оружие исправно поставляется. Вот так дела… Веленская, значит!

– То есть вы, княжна, в ересь ушли? Я правильно вас понял? Новых… это Распутин?

Веленская кивнула в ответ, прикрывая вновь рот платком.

– А чего он с вашим христом не поделил? Хотя… какая, черт, разница, – Литвин остановился в расспросах.

Лезть в эти темные дела ему совсем не хотелось. Казак, видать, узнал княжну, а раз сектантка, то решил, что спроса за нее не будет. Правильно решил. Если бы только Феодосий не оказался у нее дома… И чего его туда понесло?

Литвин увидел, как Веленская возвращает платок на голову, как завязывает узел, как гордо держит спину, и понял, зачем Феодосий поперся к ней вчера. Дурак, что еще сказать! Сбила плутовка с пути. Нужно решать дальше: вытаскивать Феодосия из острога или дождаться, когда того к столбу привяжут! Товарища, хоть и временного, Литвин бросить не мог.

– В городе, кроме этого Григория, тебя кто-то знает? – спросил он. – Для всех ты Акулина?

– Никто не знает!

– Ну, вот что, Акулина! Ты останешься здесь! Будешь ждать нас с Нестором. Если из аптеки что-нибудь нужно, принесем. Нестор! Собирайся, пойдем в гости!

– Куды? – суетливо собирая со стола, спросил Нестор.

– К Тропицкому! Нанесем ему визит!

Литвин обулся и накинул на плечи пиджак. Снял с гвоздя кепку и туго натянул ее на голову.

– Ты выходи, – подтолкнул он к дверям Нестора, – я мигом.

Дождавшись, когда Нестор выйдет на улицу, Литвин вплотную подошел к Акулине и наклонился над ней.

– Спасибо, что отвадила болезнь! Ересь у тебя или нет, мне без разницы! Так с женщинами поступать никому не позволено. А казака найдем, за все ответит!

– Лечиться тебе надо, – Акулина взглянула ему в глаза, – я долго не смогу держать болезнь.

Литвин замялся, переступая с ноги на ногу, будто хотел что-то спросить. Знахарка, перебираясь на кровать, тихо сказала:

– Сила с корабля лечит! Покуда корабль во мне, то и сила во мне. Я же не просто богородица!

– А кто?

– Пророчица! – сказала Акулина. – Иди уже!

Литвин задвинул за собой штору на двери и, выйдя во двор, высоко задрал голову, глядя в небо. Под самыми облаками летал степной орел, высматривая жертву. Широко раскинувший крылья на фоне синего неба, он показался Литвину степным городом, который так же тихо парит посреди бескрайних просторов. Вдруг хищник камнем рухнул вниз, и Литвин потерял его из виду.

Перескочив лужу, он вышел на улицу, что сплошным ручьем бежала по всей слободе от Грязного к Чистому булаку.

– Черт, – выругался Литвин, заляпав штанину, – записку забыл.

– Я мигом, – отозвался Нестор и, ловко развернувшись, побежал к дому.

Вернулся тоже бегом, держа возле уха клочок бумаги.

– А этой уже нема. Домой, видать, ушла. Ироды, так с бабой поступить.

– И как вы тут ходите?

– Так вы за штакет держитесь! – подсказал Нестор, и Литвин, ухватившись обеими руками за забор, как африканская макака, двинулся в сторону городской управы, перепрыгивая через комья грязи.