Огромный лохматый пес, положив голову на вытянутые передние лапы, мок перед дверями одноэтажной серой мантышной, стоящей на углу Базарной и Большой Базарной улиц. Посетители, выходившие из дверей заведения, поглядывали на него, шарили в карманах и, вытаскивая то горсть семечек, то надкусанный пирожок, то кунжутную лепешку, бросали угощение. Пес, тяжело поднимая голову, смотрел виновато, благодаря каждого слабым лаем. Он умирал.

Зарядивший с ночи дождь размочил всю засохшую в городе грязь в липкое месиво, запрудил лужами центральные улицы, утопил подходы к мантышной пузырящимися ручьями. Чайханщик с утра накидал досок перед входной дверью, и горожане, прыгая по ним, как петухи по жердочкам, забегали в мантышную, оставляя у порога снаружи калоши и рабочие халаты. Пес с самого рассвета следил за входящими. Стайками залетели в дом халаты, пропахшие бараньим курдюком… За ними, кряхтя и ругая погоду, зашли пиджаки и брюки, пахнущие конским навозом… Потом забежали сюртуки с оттенком прелого зерна и соломы… Это были все привычные псу запахи и образы. Он различал их, как знает опытный чайханщик, кому какой чай подать, а кому что и покрепче. Смерть, хоть и наступила уже своей черной шершавой пяткой на самый нос пса, не задушила еще обоняние. Он даже чувствует и ее, смерти, запах. Душный, терпкий запах железа и гари – точь-в-точь такой же, как у входящего в дом человека в высоких сапогах и фуражке. Пес от схожести запахов тявкнул и поднялся на своих слабых лапах с набросанной для него чайханщиком соломы.

– Потявкай, потявкай, – сказал уездный начальник и потянул за массивное кольцо, служившее дверной ручкой, – боец ты знатный был.

В мантышной было тихо. Вошедший снял кепку и стряхнул с нее капли дождя, вытер ноги о лежавший возле второй двери коврик. В центре зала стоял столик, вокруг которого сидели трое сартов. Чайханщик, увидев, кто пожаловал в гости, низко поклонился, придерживая левой рукой свисающий с плеч белый фартук, и быстренько закрыл за вошедшим дверь, задвинув засов поглубже в скобу. Сидящие обернулись на гостя.

– Андрей Иванович, – уважительно, но с некоторой приторностью в голосе произнес Джалил, поднимаясь из-за стола, – в столь ранний час и к нам. Хамза, – обернулся он к чайханщику и что-то сказал на своем языке.

Чайханщик кивнул, скрываясь за кухонной дверью.

– К столу… к столу, – продолжил Джалил, – сначала еда!

Сидящие за столом подтвердили слова Джалила, разом подвинув свои стулья, чтобы освободить место новому гостю.

– Сначала дела, – усмехнулся Тропицкий, – потом еда. На сытый желудок я не работник.

Он достал из внутреннего кармана сюртука сверток и протянул его Джалилу:

– Долг за Калистрата возвращаю.

Джалил взял сверток, бегло глянул на него и положил на стоящий рядом стул.

– Андрей Иванович! Ну ваше ли дело долги отдавать… Сказали бы, я бы отправил кого к вам, сами бы принесли!

– Мое-мое, – быстро сказал уездный начальник, присаживаясь за стол, – служба, знаете ли!

Джалил, прищурив глаза, внимательно посмотрел на Тропицкого. Привычка искать второе дно в любом произнесенном человеком слове (если, конечно, говорящий не дурак) выручала его не раз. Вот и сейчас уездный начальник неспроста именно так ответил. «Служба, знаете ли». По факту оно, конечно, и правда, должность и положение обязывают его знать и решать многие дела. Но долг пьяницы Калистрата никак в понятие службы не укладывается. Тем более такое раннее появление в сартовской мантышной с возвратом этого долга. Чая с пловом он мог и дома у себя отведать. «Служба, знаете ли…»

Джалил собрал с утра всех своих, чтобы предупредить о возможных погромах в городе. За долгие века сарты научились нутром их чувствовать. А как не чувствовать, когда у каждого за спиной не один пережитый грабеж или бунт. Самого Джалила трижды грабили. Правда, еще в Бухарском эмирате дела эти были, в Акмолинске такого не случалось, но предчувствие, что скоро начнутся в городе вакханалия и поджоги, не покидало его со вчерашнего дня. Когда начнется, поздно товары прятать – все подчистую заберут, все до корня разломают и вынесут!

А кого в городе еще грабить? На кубринские угодья вряд ли пойдут степняки, встретят их там залпами. Сразу к сартам побегут: камнями да вилами вырывать то, что годами накоплено. Не любят их кочевники, презирают. Желтыми собаками кличут. Сколько лет Джалил пытался понять, за что их не любят, что именно в них так раздражает, а в толк взять не мог.

Ведь сюда, в степь, он пришел практически голый: рубаха да шалбары в заплатах, калоши на ногах. Работать начал с самых низов. На базаре двор мел, затем за лавками прибирал, сторожил… Как скопил первые деньги (два года экономил на всем, в тех же калошах и ходил) – первый закуп сделал, небольшую лавку открыл. Сначала пряности, затем урюк, с оборота и на ткани перешел. Лавка лавкой, а службу на базаре не бросал. Главой там за красивые глаза не поставят. Его, Джалила, тридцать лет по этим торговым рядам жизнь мордой таскала: то вниз кинет, то вновь на ноги даст подняться. Помимо лавки, и мантышные поставил, и для людей фотоателье построил. Обещал городу второй театр дать. Но это пусть татары делают, у них намного умнее выходит – петь и танцевать они мастаки.

И вот, сколько городу ни помогай, сколько ни строй, сколько ни торгуй на праздниках, да и просто так нищих ни корми – благодарности особо не жди! В базарный день приведут коней да баранов степняки на торг, скривят свои рты, презрительно плюнут на землю: «Сарт. На нашей земле торгуешь! Помни это, сарт!» Кто мешает им самим торговать? Он, как глава базара, сам первый зазывает всех на торг. Рад, когда новая лавка ставится. А уж когда что-то строится из камня, то и салют в честь постройки не жалко на ярмарке запустить. Почему же их так не любят? Может, из-за денег в долг? Вон сидит Тропицкий. У самого Степана Кубрина в лучших друзьях и помощниках ходит. А у Кубрина в подчинении банк, и в банке том проценты повыше, чем у Джалила! Только «Степному банку» почет и уважение, а Джалилу: «Сарт! Помни, сарт…» Он и помнил… Поэтому с утра всех главных по семьям собрал, предупредил: гроза уже рядом, прячьте товары!

Чайханщик Хамза принес в разукрашенном голубой глазурью табаке плов. Рис, аккуратно разложенный по всему блюду, собирался горкой к центру, дымясь, словно курящая сопка. Сорт девзира, отдававший розовым, как неспелый гранат, оттенком, будто специально выведен для плова – зернышко к зернышку не прилипает, стройно лежат, ждут, когда рукой их в щепотку сомкнут. Поверх риса чайханщик разложил островками шайбы шоколадной кураги, раскидал черными звездами созвездия изюма и барбариса. А по краям, вдоль расписного обода, выложил кусками мясо ягненка.

– А! – прицыкнул языком Джалил, отрываясь от своих мыслей. – А! Андрей Иванович! Может, все-таки сначала покушаем?

– С чаем сразу, – согласился Тропицкий.

– Куда без чая! Хамза! Кок чай, и плов укрась.

Чайханщик принес на подносе чайник, расставил пиалы и достал небольшой квадратик, плотно завернутый в пергамент. Под оберткой оказалась коричневая масса, спрессованная так сильно, что Хамза с трудом отломил ногтем небольшой кусочек и тут же положил его сверху на горку риса. Кусочек мигом обмяк, поплыл по горячему плову, проникая все глубже и глубже между зерен риса. Тропицкий с недоверием посмотрел на Джалила, затем перевел взгляд на двоих сидящих за столом сартов. Те как ни в чем не бывало ждали, когда гость первым зачерпнет горсть плова.

– Давай все-таки дело! – сказал уездный начальник. – Я вижу, про Иманова ты уже знаешь?

Джалил сделал круглые глаза.

– Не дури голову, – предупредил Тропицкий, – вас издалека видно. Бегаете все утро, товары прячете. Сегодня базарный день. С утра на рядах был… Никого нет!

– Так рано еще, – развел руками Джалил, – куда торопиться?

– Рано… – задумчиво произнес Тропицкий. – В другой день вы с ночи уже там. Если не знаете, так я скажу. У города стоит… Байщегул в курсе, а вы нет?

Джалил ответил честно:

– Своих всех предупредил. Нападет или нет… Всевышний все видит!

– Видит! – Тропицкий взял деловой тон. – Ты меня знаешь, Джалил. На город он не пойдет, казаки встретят. А если и сунется, то головы не сдержит – снесут!

– Знаю, – согласился Джалил, – но вы же, Андрей Иванович, не за этим пришли, не сартов спасать? Верно?

Теперь пришла очередь Тропицкому отвечать честно. Он отпил чая из пиалы и, отодвинувшись от стола, привстал, показывая всем видом, что говорить с Джалилом хочет с глазу на глаз. Мгновенно поняв это, сарт рукой показал двоим, чтоб оставили их наедине. Те молча поднялись и, надев на головы тюбетеи, ушли на кухню к чайханщику.

– Так что за дела, уважаемый, раз ко мне пришли сами? – серьезно спросил Джалил.

– Караванщика Халила знаешь? – Тропицкий пристально посмотрел на сарта. – Твой вроде человек.

– Знаю! Сын Хабибулы. Мой товар из Бухары возит. А что с ним?

– С ним… Да с ним что… в остроге сидит.

– Вай! – воскликнул Джалил. – Халил в остроге? За что?

Тропицкий понял, что Джалил знает о том, что караванщик сидит в тюрьме, но вот за что сидит Халил, сарт не знает. А узнать очень хочется. Играть на этом? Но тогда затянется вступительная часть, можно с этими процентщиками неделями вокруг да около ходить. Сутками плов есть, а толку? Ничего они напрямую не скажут, ничем не помогут, только восклицать будут и охать, пока не нащупают, на чем выгоду поймать, на чем заработать. Придется ему все-таки правду говорить, иначе…

– Вай-вай… – продолжал охать Джалил, – мой бедный караванщик…

– Да бросьте ныть, – прервал его Тропицкий, – что вы как старик, ей-богу! Вы деловой человек?

– Деловой, – резко прекратил «вайкать» Джалил, – не такой, конечно, как вы, уважаемый, меньше!

– Так вот… деловой человек, слушайте меня! – и уездный начальник сразу перешел к основному вопросу: – Караванщик вез груз с бумагами, в которых есть кое-какой документ. Это важно для меня. Но…

– Но?

– Он его не показывает!

– Кое-какой-то документ? – наклонился к Тропицкому Джалил. – Халил не хочет показать какой-то документ?

– Да, – вздохнул уездный начальник, понимая абсурдность ситуации. Но, черт возьми, рассказывать лавочнику в мантышной про приказ, который требует Кубрин, документ, из-за которого ситуация на фронте может окончательно измениться не в пользу России? – Я не могу всего рассказать! Вы понимаете меня? Это секретный документ!

– Понимаю, понимаю, – закивал в ответ Джалил, – конечно, понимаю. Ко мне какая просьба? Чтоб я узнал у Халила, где документ? Я узнаю… Только у меня маленький вопрос. А Халил сам хоть знает? – сарт хитро улыбнулся. – Раз он такой секретный…

Тропицкому ничего не оставалось, как рассказать Джалилу часть истории. Он утаил про пропавшего Асанова, лишь сказал, что груз с документами в Бухаре был передан российским агентом и Халил должен был доставить все в Акмолинск. Но Халил прибыл в город, груз привез, а вот самый важный документ затерялся и где он, никто не знает. Тропицкий, всю ночь разбиравший два чувала с бумагами, запутался в них, не найдя ничего такого, что бы хоть как-то было похоже на искомое.

– А если Халил не знает? – резонно спросил Джалил. – Вы же понимаете, что ему могли и не говорить о документах. Известно, что он вез зандону и урюк. Всё почему-то сдал в Спасске. С ним был какой-то китаец. Это сообщили мне татары из Семипалатинска. Два тюка зандоны я перекупил у них. Бумаги… – сарт накручивал на палец клок бороды, – бумаги… Хорошо! Я узнаю. Но сразу – услуга на услугу! Идет?

– Какая просьба? – Тропицкий перебросил ногу за ногу. – Что взамен?

– Я слышал, Кубрин место в Санкт-Петербурге подыскивает под торговые ряды?

Лихо берет, подумал уездный начальник, но ответил иначе:

– Что с того?

– А значит, вы туда тоже перебираетесь?

– Дальше…

– Здесь становится тесно и пыльно, – Джалил поводил головой по сторонам, – я не прошусь именно с вами. Но… Сегодня Иманов, завтра другой кипчак, а через неделю от моего торга останутся только пыльные лавки! Я вам документ, вы мне – место и возможность торговать. Нет, нет… столица мне не нужна…

– А что же тогда? – поинтересовался Тропицкий. – За что просите?

– Москва сойдет, – улыбнулся Джалил и протянул руку в знак договора, – мне многого не надо!

Тропицкий протянул в ответ руку и пожал пухлую ладонь сарта.

– Я поговорю с Кубриным!

– Пока не остыл! – напомнил Джалил и пододвинул поближе табак с пловом.

Уездный начальник, как и положено гостю, первым зачерпнул горсть горячего риса, прибирая сразу и ребрышка ягненка. Подняв ладонь к губам, он на миг остановился, глядя, как тонкая струйка жира прокатилась от пальцев до кисти, и закинул первую порцию плова в рот. Через полчаса чайханщик вынес остатки еды на улицу и поставил их перед псом. Тот с трудом поднял голову, уткнувшись мордой в теплые руки чайханщика. Дождь на улице уже прекратился, и над Акмолинском выглянуло свежее июньское солнце. Пес, облизав ладони человека, без сил вытянулся возле лоханки с пловом, закрывая глаза. Смерть вновь пронеслась мимо него, обдавая почти выцветшими запахами гари и железа…

Тропицкий, отведав плова, слегка качался, словно сидел в лодке, прибитой у зарослей ишимского камыша. Появившийся из ниоткуда речной туман растворял очертания улицы, смазывая четкость линий и разъедая горизонт. Андрею Ивановичу на минуту показалось, что через этот туман ему лучше видно, лучше чувствуется и лучше понимается.

Вот этот огромный лохматый пес со сбившейся на спине шерстью – легендарный Кокчар, гроза волков и балхашских диких котов. Пес, который более десяти лет рвал на клочья любых противников, оказывавшихся у него на пути. Тот самый Кокчар, что принес Джалилу столько денег, как не принесла ни одна лавка, ни один караван. И этот Кокчар, сделавший сарта богатым, сейчас лежит на сбитой под лежанку соломой в грязи, посреди сизых луж… Тропицкий поразился, как контуры собаки похожи на очертания степи. Словно не тело пса, заросшее густой шерстью, а бескрайняя степь Сары-Арки, покрытая ковылем, что колыхается на ветру. Будто не хвост, свалявшийся от мокрой грязи, а седые гряды Алатау тянутся от пика до излета хребта.

Тропицкий увидел, как старый пес поднялся, стряхивая с себя вековые путы. Как трухлявый пень скидывает корни, так и пес стряхивал с себя лишаи да грязь, тянувшие его книзу. Тучами, живым роем посыпались с него блохи, и Андрей Иванович ужаснулся: блохи, изгрызавшие собаку, имели человеческие лица. Лица всех, кто жил в этом городе! И во главе роя блох, с самой большой головой, был сам Тропицкий. Пес, поднявшись, оскалился, и густая пена закапала из пасти Кокчара, и, как когда-то давно, перед боем, он выгнулся, широко расставив мощные передние лапы, и наклонил голову вниз… Еще секунда – и Кокчар бросится на уездного начальника… Еще секунда – и степь оживет, разрывая всех на своем пути… Еще секунда… Бах! Бах! Бах!

В уже мертвое тело пса, так и не нашедшего в себе силы подняться и дотянуться до лоханки с остатками плова, одна за другой влетали пули кольта М1911, наполняя сырой воздух Большой Базарной запахом гари и железа…