– Вы плохо понимать ситуаций, – закидывая ногу на ногу, сказал сэр Томас и посмотрел на муллу, – ваша консерватизм не дает видеть шире проблем на сегодняшний день. Почему вы не хотеть, чтоб царский приказ оказаться у вас? Почему импосибл… невозможно его забрать?

Карабек покачал головой, медленно перебирая четки.

– Восточная мудрота? – подбирая слова, спросил сэр Томас. – Или вы от русских перенять их упрямость? Указ есть… Он лежит в грузе Асанова. Этот адъютант… помощник Кривец забрал его к господину уездный начальник. Я, – англичанин приподнялся на локтях со стула, – я знать этот документ. Наша разведка в Фергане следить за Асановым до Бухары. Я дал вам фото ротмистра и говорил, что господин Тропицкий ждет эти документс для вручения купетцу Кубрин. Я спасать вашего караванщика, наконец! А вы машете головой мне в ответ. Вы понимать значимость этого документа? Приказ русского царя о свободе казахов от вой на! Тот самый документ, который пропал в походе Кенесары! Садвакас! Вы мне обещать, что документ будет передан Халилом муллу. Why is this not the case so far? Почему?

На улице раздался глухой удар, и до сидящих в небольшой служебной комнате при мечети донеслись злобные крики извозчика:

– Окаянная улица! Каждый раз на эту яму! На телеге живого места нет! Че смотришь, татарская морда? Проходи мимо…

Садвакас, сидевший по правую руку от Карабека, задумчиво произнес:

– Возможно, я действительно плохо понимаю ситуацию, но мне кажется, хаджи прав. Казахам такие новости не нужны сейчас. Возможно, потом, через сто лет, и станут нужны, и даже очень… Я прошу простить меня, что взял на себя такие обещания.

Сэр Томас побагровел. На его белом, до этого отдававшем мертвечиной лице появились красные, как раздавленная смородина, пятна. Нос, обычно висевший рыхлой редиской, приподнялся, вздулся – казалось, англичанин собирается взорваться. Однако этого не произошло, и сэр Томас, выдохнув, спросил:

– Why? Мы проделать столько работы, для того чтоб освободить ваш народ. Этот captain Асанов убил три, – он вытянул перед собой руку и показал всем три пальца, – три человек. Они не вернутся обратно в Британию. А вы говорить, рано?

Извозчик, дочинив свою телегу на улице, радостно закричал:

– Хрен вы Кирю Наумкина сломаете! Киря Наумкин на таких дорогах мамку вашу тешить будет еще! Ай, родимая дорога, ай, вскормила ты меня для доброты! Давай, родная, хер всем покажи!

– Это он про мамку или лошади своей? – зачем-то уточняюще спросил Садвакас. – Надо запомнить!

Англичанин поправил сбившийся набок клетчатый пиджак и встал с кресла. Заходил от стены до стены быстрыми шагами, срезая каждый раз перед муллой. А тот сидел в кресле и, казалось, спал, если только во сне можно было так монотонно перебирать четки.

Мулла закрыл глаза и будто бы отрешился от этого мира. Он был далеко и от поэта, и от британского подданного сэра Томаса, и даже от самого себя, почти столетнего старика со скрюченными недугом пальцами. Лишь тяжелые веки слегка подергивались вслед очередной сброшенной через большой палец бусине. Одна за другой оранжевые бусины перекатывались сверху вниз, тихо щелкая, соприкасаясь отполированными боками…

Шарафутдин был еще совсем юн, когда Акмолинский приказ взяли в осаду сарбазы Кенесары. Обступив войском казачьи дома, забаррикадированные перевернутыми повозками и сваленными деревьями, Кенесары встал вдоль Ишима, разбив походные юрты вокруг небольшого укрепления. Молодой шакирд, бежавший из медресе в Казани после восстания против воинского призыва, умудрился попасть прямиком в самое пекло грозы, которая разбушевалась среди казахской степной знати, осознавшей коварство русского имперского капкана.

Всюду по степи ставились приказы, выраставшие в станицы и города. Линией, стройным порядком тянули казаки свои заставы и укрепления вдоль рек и тысячелетних пастбищ. Как грибы после дождя, росли все новые дома переселенцев в лаптях и зипунах, шедших со своими обозами сразу за линейными казаками. От Урала через всю степь до Джунгарских ворот и гор Алатау, от Яика до Тарбагатая, от Каспия до Степного моря выстраи вались селения крестьян и беглых батраков – новых хозяев древней Сары-Арки и Улытау.

Николай Первый, пристегнувший к своей империи огромную территорию, даровал вновь приобретенным землям и проживающим на них инородцам пожизненную свободу. Указом увековечил он данные льготы для степняков, и указ тот шагал вместе с полковником Шубиным, героем наполеоновской вой ны, и показывался лишь в тех случаях, когда местные роды и племена, сомневающиеся в намерениях русского царя, требовали доказательств.

А на тот момент они были нужны. Иначе кочевники, привыкшие к постоянным вой нам и набегам, взбунтуются, откажутся мирно соседствовать с еще не окрепшими станицами казаков. Подойдя к Черному броду, Шубин показал документ местным баям и султану. Те, зарезав жертвенного коня, указали на место возле Ишима, где казакам лучше всего разбить приказ. Восемь лет прошло с того момента, восемь лет строительства и знакомства с родами. Восемь лет мирной жизни…

Вой ска Кенесары подошли к приказу утром, на рассвете. К обеду, дважды оказавшись под оружейными залпами и потеряв с дюжину бойцов, казахи разбили лагерь в километре от Шубинского укрепления. К вечеру касымовцы, решив, что с наступлением темноты будет легче взять хилый казачий заслон, рванули в атаку. Размахивая саблями и пиками, натягивая луки, они начали бой.

Шарафутдин, поставленный есаулом Гаврилой Чирковым со стороны Ишима, держал топор на тот случай, если кто из степняков вдруг решит пролезть меж двух сбитых лодок с торчащими по краям и центру заточенными бревнами. Но со стороны Ишима никто не лез: всадники не могли развернуться вдоль узкой насыпи, отделявшей приказ от реки, и валом неслись друг за другом на центральные позиции защитников. Чирков рассудил правильно – стрелять по нападавшим, как только они достигнут двух валунов, которые создавали узкое место для конницы.

К то-то из людей Касыма прокричал «Аруах!». Затем раздались крики «Абылай!», и тамга рода Кенесары взвилась вверх. В этот момент Чирков скомандовал «Пли!», и два десятка пехотных ружей разом жахнули по вытянутой цепи всадников. Чирков махнул рукой еще раз, и следом еще, и еще… Стоявший с другой стороны атаки Шарафутдин, сжимая в руке топор, видел, как подкашиваются один за другим воины Кенесары, как срезаются на лету всадники, как грохаются на колени кони – и все превращается в огромную свалку рук, ног, лиц и конских оскаленных морд. Посреди этой бойни высоко надо всеми развевалось знамя Кенесары.

Нападавшие отошли назад. Убитых забрали наутро. Из приказа, охраняемого есаулом Чирковым, не погиб никто. Кенесары, поняв тщетность лобовых атак, изменил тактику, и теперь лучники стреляли по укреплению зажженными стрелами. За трое суток сгорели два боковых домика и сарай. На четвертые сутки нападавшие спалили все лодки, привязанные возле речного пирса, и подожгли степь. Пожар длился три дня. Степь горела, выжигая едким дымом легкие и глаза. Небо над Ишимом стало красным, в воде отражалось огненное зарево.

Масляными кругами по реке тянулись алые островки от притоков Черного и Грязного булака.

К концу десятых суток Кенесары вышел на переговоры. Идти было решено двое на двое: со стороны русских – есаул Чирков, со стороны казахов – хан Кенесары. При каждом по толмачу. Так Шарафутдин в первый и последний раз увидел хозяина степи.

Разговор состоялся на берегу Ишима. Под взглядами настороженно наблюдавших за ними казаков и казахов они вышли навстречу друг другу.

Кенесары был одет просто. Летний чапан, ичиги, на голове вой лочный мурак[22]. Лицо Шарафутдин запомнил надолго: вытянутое книзу, с широким лбом и узкими, волчьими желтыми глазами. Рядом с ханом стоял толмач, чуть ниже ростом, чем Кенесары, одет так же, только на голове платок, завязанный на затылке.

– Иман, – позвал его Кенесары, – кафирам переведи. Я не уйду отсюда, пока они не прекратят занимать наши места. Земли, которые принадлежат мне по праву рода!

Шарафутдин, не дожидаясь Имана, перевел слова Кенесары есаулу.

Иман тоже следом перевел на русский, чуть искажая смысл. От этого по переводу выходило, что Кенесары требует от Чиркова сдать ему укрепление, на что Чирков развел руками:

– Вы же не живете на одном месте. Зачем оно вам? – Он понял суть вопроса, но решил лучше узнать, чего же именно хочет этот, по его мнению, мятежник. – Допустим, мы уйдем. Но мы построим еще дома! Что это решит?

Иман вновь неправильно перевел слова, и Шарафутдин понял: Кенесары думает, что Чирков согласен уйти от Черного брода.

– И еще я хочу тот приказ вашего царя, – сказал Кенесары, – тот, что вы показываете продажным баям, биям и гнилым султанам, которые дают разрешение ставить ваши селения в моих степях. Иначе я не уйду отсюда. Вы уходите отсюда и отдаете документ!

На этот раз Шарафутдин дождался, когда Иман переведет слова своего хана. Перевод снова оказался неверным. Чирков услышал, что Кенесары уходит, но просит отдать ему приказ Николая Первого о пожизненном запрете на призыв инородцев и туземцев степи к войне и вечной свободе от трудовых обязательств.

Шарафутдин затих. Чирков посмотрел на него вопросительно.

– Правильно я понял, что он уйдет, если мы отдадим ему приказ?

– Да, – сглотнул пересохшим горлом Шарафутдин, подтверждая слова Имана, – они уходят с этим документом и никогда больше не нападают на нас.

– Бумагу какую-то! – воскликнул Чирков, никогда в жизни не любивший бумаги и документы. – У Шубина на сопке, наверное, в папке лежит! Думаешь, отдать им? – Есаул закрутил свой вихреватый чуб. – А на кой нам она? Мы и без этой бумаги их гоняем, так что пусть катятся куда хотят. Отдать? Шубина нет. Решать нам!

– Отдать! – шепотом произнес Шарафутдин.

Есаул выпрямился, поправил мундир и громко, по-генеральски гаркнул:

– Слушь мою команду! Отдать Касымову приказ! Пусть убираются куда хотят! А? – подмигнул он Шарафутдину, и тот понял: старый вояка Чирков действительно собирается отдать царский приказ в обмен на уход степного хищника Кенесары. Приказ, который дарует казахам вечную свободу – ту свободу, которой так не хватало Шарафутдину в Казани, что он бежал в степь!

– Уходим, – сказал Кенесары, и Иман с благодарностью посмотрел в глаза Шарафутдину, доставая из внутреннего кармана оранжевые четки. Протянул их Шарафутдину. Нужно было дать что-то взамен. Но что? У него, беглого казанлы, только потертые дубовые сапоги да кафтан в заплатах, правда, на голове отцовский борик, отороченный мехом лисицы… О Аллах!

– Стой! – прокричал Шарафутдин, снимая шапку. – Это тебе!..

…Каждая бусина приближает тебя к кисточке с тремя узелками. Каждая, как год твоей жизни, все ближе и ближе подводит к ее главному моменту. И каждая из них не похожа на другие.

– Спит?

Сэр Томас устал вымерять шаги по комнате и остановился над Карабеком.

– Я услышать сегодня ответ на свой вопрос? Есть это так трудно?

Карабек открыл глаза, прекратив перебирать четки. Поднеся руки к лицу, он сложил их лодочкой и помолился. Выждав еще секунду, произнес:

– Эта бумага зальет нас кровью! Если сейчас рассказать о ней людям, степь взбунтуется, многие умрут, еще больше попадет в тюрьмы! Казахи против казаков! Аулы против станиц!.. – Горячо высказавшись, Карабек продолжил более спокойно: – Степь не выиграет этот бой, как не выиграла его восемьдесят лет назад. Время тюрков давно ушло, зачем это вам?

Англичанин внимательно посмотрел на муллу, затем, подойдя к креслу, оперся на него локтями.

– Давайте говорить правду, – предложил он, – это ослабит русских в степи. Если русские будут здесь слабы, то мы… усилить влияние. – Томас вздохнул, подыскивая с каждым разом все больше и больше русских слов. – Одними разговорами и газетами мало что сделать, нужны массы, номадс, батырс! Русские сейчас втягивают на германский фронт степь. Зе бест тайм… Лучшее время для бунта.

– И если они пойдут за вами… Что это изменит? – Карабек смотрел в упор на англичанина. – Вы думаете, русские отдадут вам земли?

– Нет! Ноу! Не сразу. Но у них такая… мм… чехордынь в столице, что степью некому заниматься. Она им сегодня не нужна. Мы дать степи больше, чем русские. Они забрать у нас Бухару и Коканд, Хиву энд Туркестан. Но… если мы отрежем эти земли степью, то русские вынуждены будут торговать. Торговаться. От этого торга все победят. Победа. Вы, – англичанин указал на Карабека, – вы, – повернулся к Садвакасу, – и даже русские.

– Это вы так думаете, – возразил Карабек. – Генерал Куропаткин уже заявил, что мало киргизов и туркестанцев наказывать за возмущения и отказы от фронта, нужно у каждого, кто против, забирать земли и отдавать казакам. Вы упускаете самое главное, господин Томас, – Карабек тоже приподнялся с кресла и встал рядом с англичанином, – это земли казахов, а вы пытаетесь торговать ими с русскими. Вряд ли у вас что-то получится…

Садвакас с удивлением взглянул на муллу. Этот ходжа, вековой старик, еще недавно сидел в кресле и, казалось, подремывал, как всякий аксакал после плотного ужина. Но, вдруг проснувшись, он превратился в умудренного опытом политика, который без лишних сантиментов доказывает собеседнику свою правоту. Садвакас поразился, как быстро поменялся облик Карабека, словно актер играет новую роль. Только актеру для этого нужно менять одежду, грим и, наконец, амплуа, а мулле достаточно было перестать крутить во сне четки…

Англичанин, тоже не ожидавший подобного напора от старика, вновь пошел пятнами и, уже не сдерживаясь, обиженно возмутился:

– У нас получилось от Индия до арабов. Why?.. Почему тут не получится? Голая, никому не нужная степь. На ней не работают и не живут! Почему вряд ли получится? Завтра же я передать документ другой мулла, и он прочитает его народу. А вы, – он вдруг успокоился и, щелкнув каблуками, отдал честь, – а вы до свидания!

Оставшись одни, Карабек с Садвакасом молчали, каждый думал о своем.

– Документ, который ты обещал англичанину, я видел очень давно, – как всегда неожиданно, начал разговор Карабек, – указ царя я лично передавал Кенесары, и смысла в нем тогда особо уже не было. По степи стояли станицы, волости переходили в уезды, султаны стали коллежскими асессорами, а ханы уходили в прошлое, навсегда теряя свою силу. Русским не было уже нужды заманивать казахов обещаниями о свободе. Мы с Чирковым в обмен на требование уйти от города отдали этот приказ Кенесары. Сейчас же эта бумага способна взорвать все.

– Может, действительно, лучше забрать ее у Халила и прочитать, как просят британцы? – Садвакас сцепил пальцы рук. – Сэр Томас в чем-то прав, степь сейчас никому не нужна.

– Может, – мулла пожал плечами, – но не нужна она ровно до того момента, пока ее у нас не забирают… Приказ, сам того не зная, привез в Акмолинск караванщик Халил и за это угодил в острог. Но кого-то в этой цепи я все же упускаю… Откуда в степи появилось новое оружие? Кто решил сравнять силы казахов с русскими? К то-то еще обосновался в степи, и это не англичане…

– А кто? – приглушенно спросил Садвакас. – Китайцы?

– Не знаю, – задумчиво ответил Карабек, и в этот момент прозвучал призыв на вечерний азан.

Муэдзин с минарета громко призывал мусульман Акмолинска к молитве. Заканчивался длинный и тяжелый, как путь по бескрайним равнинам Сары-Арки, день…