Санька открыла глаза и увидела склонившегося над ее животом прыщавого человека в белом халате. Человек поковырял чем-то, сел за стол и, откусив от яблока, начал писать. Санька видела, как двигается кусок яблока, выпирая под угреватой, небритой щекой, и чувствовала жажду. Но жажда была только в голове и рождалась по прошлой привычке жить. Остальное тело лежало тяжело и неподвижно. Человек перестал писать, бросил огрызок в мусорную корзину и снова подошел к столу, на котором лежала Санька. В руке у человека что-то блестело. Белое, уверенно очерченное облако красовалось в окне. Саньке стало страшно, и она как маленькая мысленно прошептала: «Мама».

И вспомнила, что мамы не стало еще давнее, чем ее самой, потому что и Саньки, судя по бесцеремонности прыщавого в очках, тоже уже не было. На памятнике матери дату смерти выбили с ошибкой. Санька знала, что это очень расстроило бы мать, которая во всем любила порядок, и все собиралась переделать цифру. Теперь ошибку исправить было некому.

Человек в халате снова что-то записал и щелкнул кнопкой чайника. Его организм бодро жил, требуя питания. Санька вспомнила, как приезжала к матери на дачу и после московской своей непутевой жизни тоже никак не могла напитаться. Постаревшая мать стояла рядом и, наблюдая, как малорослая и худая как мальчишка Санька поглощает еду, с испуганной издевкой говорила:

– Солитер, что ли, у тебя.

Санька злилась и отпихивала тарелку, а мать говорила: ну что ты как ребенок – и пододвигала. Но Санька уже вставала из-за стола и шла за дом. Не от обиды, просто была уже сытая и хотела позвонить Сергею. Ей всегда хотелось ему позвонить, почти в каждый момент. Сказать, что доехала, что в саду все цветет, а вечером цикады такие и звезды просто космос.

Се-ре-жа. Сер-гей. На работе Сергей Сергеич. Санька говорила с ним шепотом в беседке. Туда не выходят окна, мать не услышит. Мать не любит Сергея Сергеича: он старше ее дочери на пятнадцать лет, у него хорошая семья, трое детей и больная жена, которая почему-то прекрасно выглядит и которую он не может бросить, потому что она никому больше не нужна. А Санька здоровая, молодая и нужна всем. Поэтому нужно немного потерпеть и подождать. Все это Санька по глупости выложила матери, когда только начиналась их с Сергеем любовь. Была уверена, что все изменится. Но прошло три года, и ничего не менялось. Менялась только мать, когда звонил Сергей Сергеич. И если что-то слышала – зло комментировала.

Они потом часами не разговаривали, но, когда темнело, садились за стол под яблоней и вместе пили чай.

Человек в белом халате отвернул кран и долго шипел водой.

Санька стояла под душем. Струи воды криво били в стену и брызгали на потолок. Этот осыпавшийся потолок был предметом каждодневных ссор с матерью, которая ругалась, что Санька не смотрит, куда льет воду, и вся побелка отвалилась. И, судя по Санькиному выбору, мужчина, который все починит и отремонтирует, в их доме появится не скоро. Мать так гундела и ругалась всегда, и Санька не любила мыться. И только когда она пришла с кладбища, встала под душ и поняла, что воду можно лить куда угодно: на пол, стены, потолок, – Санька осознала, что у нее больше нет матери.

Потом Санька заболела. Ничего хорошего, но и не самое страшное, такую стадию в ее возрасте легко лечат. Только она почему-то не поправлялась и через полгода легла в больницу. Сергей Сергеич забегал к ней днем, между делами. Неловко сидел на стуле около кровати, натянуто улыбался. Она смотрела на его красивые руки с блестящим обручальным кольцом, что-то рассеянно отвечала, чувствуя, что не то чтобы перестала его любить, а скорее устала. И что говорить им теперь не о чем, потому что все их разговоры были интересны внутри сильной и большой страсти. А теперь стали общим местом вроде бесед о погоде и политике. Сергей Сергеич с облегчением почувствовал Санькин неинтерес к нему и забегал все реже, но заботился материально, регулярно переводя деньги на карточку и разговаривая с врачами. Санька писала ему короткие ответы «огромное спасибо». Иногда она задумывалась, хотела бы написать что-то еще и с удивлением обнаруживала, что написать было совершенно нечего.

И теперь, на блестящем металлическом столе, Саньке было совершенно нечего сказать Сергею Сергеевичу.

Вспомнился один августовский вечер. Они с матерью, опять переругавшись из-за Сергея и Санькиной непутевой жизни, мрачно пили чай под яблоней. Луна была такая большая и яркая, что деревья отбрасывали тени. Облака на небе выглядели как мозаика из слоновой кости, и их, будто умело проведенный рукой художника, перечеркивал след от пролетевшего самолета. Санька смотрела на эту красоту, и жизнь казалась ей простой и легко разрешимой.

– Во сколько завтра выезжаешь? – спросила мать.

– Часов в семь.

– Я тебе там рагу в банку положила, блинчиков еще. Как приедешь, сразу выгрузи в холодильник.

– О'кей.

– На следующие выходные приедешь? У бабушки день рожденья.

– Не могу, мам. Мы с Сергеем уже договорились.

Мать замолчала, но видно было, что сказала она не все и что в молчании осталось то, что Санька заранее знает и не хочет слышать. Санька встала, звякнув ложкой, и пошла к своему, отдельному входу в дом.

– Угробит он тебя, Саша, – сказала вдогонку мать.

– Мам, не начинай.

– А что кружку на столе бросила?

Санька молча вернулась, забрала кружку и поднялась на крыльцо.

– Посмотри, облако какое чудное, – сказала мать, желая удержать Саньку, поговорить еще, но Санька, буркнув что-то в ответ, захлопнула дверь.

А мать еще долго сидела, сгорбившись, за столом, пока не стало совсем холодно. Санька видела в окно ее силуэт, но не нашла сил подойти, потому что злилась. Утром Санька уехала и говорила с матерью по телефону коротко и раздраженно.

Человек орудовал над Санькой, а над его плоской макушкой, как специально, повисло облако, проколотое самолетным следом. Саньке вдруг стало до страшного понятно, что тот вечер с матерью испорчен навсегда. Как будто маленький и ласковый Бог стоял тогда над ними, но они его не признали и разбрелись по комнатам, злые и чужие. И если бы можно было повернуть время назад, Санька бы вернулась к столу, обняла мать за плечи. И сказала, что облако чудесное, что оно совершенно удивительное, что она никогда в жизни не видела такого и хрен с ним, с этим хитрожопым Сергеем Сергеевичем, и что она приедет и в следующие выходные и будет здесь с матерью пить чай под яблоней и смотреть в небо. Потому что это и есть счастье.

Санька глубоко выдохнула и умерла навсегда.

Человек в белом халате, словно что-то почувствовав, поднял голову и внимательно посмотрел Саньке в лицо. Потом пошел в свой угол, сел к столу, но вместо того, чтобы писать, уставился в окно. Большая, нездешняя луна висела над шестым патологоанатомическим корпусом, и деревья отбрасывали длинные тени, как будто день еще продолжался.