– Мама, смотри – бомдж! – говорит девочка лет пяти, чей маленький рот будто зажат между двумя круглыми щеками.
– Не показывай пальцем! – мама нервно дергает вниз пухлую ручку девочки, бросает испуганный взгляд на сутулого человека с седой бородой, сидящего у входа в вагон электрички, и снова опускает глаза в электронную книгу.
Электричка трогается, девочка пододвигается к окну, подносит ладошку к круглой щеке.
– Не трогай лицо, у тебя руки грязные! – снова одергивает ее мама.
– Почему? – девочка удивленно смотрит на розовые ладошки.
– Потому что вокзал – самое грязное место! – говорит мама, косясь на человека у дверей, который жадно пьет что-то из пластиковой бутылки. – А электричка тем более!
– Ты же мне говорила, что самое грязное – железные деньги, – говорит девочка.
– Значит, сначала деньги, потом вокзал.
Девочка опускает ручки и задумчиво смотрит в окно.
За окном тянется серая стена с выпуклым рельефом, электричка замедляет ход и останавливается. Стена разрисована граффити, в основном бессмысленными и неумелыми. Но на одном панельном квадрате – выразительное и печальное лицо человека лет пятидесяти с морщинами на лбу и щеках и усталыми, еврейскими глазами. Из-за пазухи у него выглядывает неземное глазастое и ушастое существо с маленьким розовым носом. Девочка удивленно открывает ротик и тычет пальцем в стекло:
– Мам, кто это?
Мама отрывается от книги, безучастно смотрит:
– Не знаю, человек какой-то.
– Бомдж?
– Господи, да что за слово, где ты его взяла?
Мама опять косится на бородатого человека у двери.
Электричка трогается. Три человека в оранжевых жилетах, стоя лицом к стене, мочатся на серебристую надпись КИНО. Один из них оборачивается к электричке и улыбается. У него черное от загара лицо и золотые зубы.
Мама испуганно отодвигает от окна щекастую девочку.
– На, почитай лучше, – она достает из сумки детскую книжку.
– Я не хочу читать, я хочу смотреть жизнь, – говорит девочка, пытаясь снова придвинуться к окну.
Щекастая девочка даже не догадывается, что попала в самую точку.
Человек, нарисованный на стене, – бомж Лерыч. А существо с ангельской мордой – его собака Фенька. Запечатлел их приятель Лерыча Гоша. Нашел сумку с красками, которую бросили художники-недоучки, убегая от полиции, и увековечил Лерыча с собакой.
Подходящих цветов в сумке почти не было, поэтому у Лерыча лицо кирпичного оттенка, а джинсовую куртку пришлось сделать ядовито-зеленой. И собака получилась голубоватая, а не рыжая. Но в целом очень похоже вышло. Прямо как живые.
Гоша окончил когда-то художественную школу. Педагоги говорили, мальчишка чертовски талантлив. Теперь это был уже не мальчишка, а долговязый то ли мужчина, то ли старик с желтым лицом. Печень.
Впрочем, художественный взгляд и чувствительность души он сохранил: часами Гоша мог ловить голубя, только чтоб распутать ему лапки, связанные злыми мальчишками. И когда это удавалось и голубь выпархивал из его худых рук, устремляясь в небо, – желтое лицо Гоши просветлялось.
Гоша ходил по вагонам с табличкой «Помогите инвалиду, нужны деньги на операцию». Деньги на лечение и в самом деле были нужны. Но сколько и на какое лечение, Гоша давно уже не помнил.
Однажды утром он так и остался сидеть на полу среди шелухи и окурков, прислонившись спиной к стене и вытянув вперед длинные худые ноги в разных носках. Вокруг него в первых лучах солнца бродили и ворковали его любимые голуби.
Феньку нашли под деревом, недалеко от станции. Нашел Лерыч. Щенок был совсем крошечный, но сразу было видно: благородных кровей. Как он там оказался, сказать трудно. Никогда и никто по доброй воле не бросил бы такую кроху.
Едва Лерыч наклонился, увидел круглые глаза и приветливо-беспомощное шевеление хвостика размером с мизинец – полюбил сразу и навсегда.
Вначале он назвал собачку Му-Му. Не для смеха, а чтоб ее имя смог выговорить Толик, немой и умственно отсталый мальчик. Но Толик все складывал губы, пускал пузыри и говорил не Му-Му, а скорее Пфе-Пфе. Так щенок стал Пфенькой, а потом уж просто Фенькой.
Фенька оказалась существом чувствительным и благородным. У Лерыча давно уже не было ни квартиры, ни дачи с креслом-качалкой, ни жены – кандидата наук. А вот Фенька появилась. Как будто деталь, уголок из той, давно утраченной жизни случайно вылез в этой – новой и безрадостной.
Сам Лерыч был человеком непростым. Во-первых, наполовину еврей. Во-вторых, имел высшее образование. Он, к примеру, читал «Москва-Петушки» Ерофеева, и не просто читал, а помнил наизусть отрывки. Ему казалось чрезвычайно забавным сесть на Курском вокзале в электричке рядом с кем-нибудь и процитировать человеку по памяти что-нибудь из книжки. Но люди попадались неподходящие, текст не узнавали и смущенно отсаживались подальше от странного попутчика.
Сын Толик появился у Лерыча пять лет назад. Родила его Машка, девка с загадкой в лице, но совершенно пропащая. Лерыч не знал точно, был ли это его сын или чей еще, но Машка сказала:
– Тебе рожать буду.
Так Лерыч стал отцом Толика.
Машка была низенькая, вся короткая и широкая. Хороши в ней были только грудь да лютый бабский характер. Когда Толик был совсем маленький, и Машка, присев где-нибудь в тени, доставала из-под растянутой майки грудь, правильно округлую, белую, с крошечным розовым соском – Лерыч смотрел и не мог насмотреться. И понять тоже не мог, как и зачем явлена такая красота тут, между испитым лицом и грязной юбкой, зажатая в короткопалой, грязноватой Машкиной руке, красота, которую небрежно мяли, пихая в рот глупого Толика. И зачем это чудо явлено в самой Машке, пьющей и пропащей…
Весь ужас облезлых стен, тряпья на полу и лиц, превратившихся тоже в какое-то человеческое тряпье, будто освящался белым, прекрасным овалом этой груди. Это был атрибут красивой жизни номер один в жизни Лерыча.
Впрочем, Машка была не так глупа, чтобы «чудо» это не видеть и за собой не знать. Часто, напившись и распоясавшись, подходила она к кому-нибудь из «интересных» мужиков и, задрав грязную рубашонку, с удовольствием наблюдала, какое впечатление производит. Лерыч сильно ревновал, но грех этот ей прощал.
Машка прожила не то чтобы вместе, но рядом с Лерычем четыре года, а в одно утро просто исчезла вместе с небольшой денежной суммой, которую Лерыч хранил у себя в потайном кармане. Такое бывало с ней и раньше. Загуляла. Но когда Машка не появилась и на третий день, Лерыч пошел искать. Исходил все вокруг, похудел и осунулся. Машки нигде не было.
Ходили слухи, будто какой-то проезжий художник взял ее к себе, сраженный белоснежной красотой с маленьким алым соском. Лерыч и сам хотел бы в это верить. Но он знал, что никакие художники Машку не забирали, а забили ее где-то до смерти за вспыльчивый характер и бабскую злобу. Сколько раз она и ему в приступе пьяной ненависти ко всей этой паскудной жизни раздирала лицо в кровь. Даже маленькому Толику, который и мухи никогда не обидел, доставалось. За то, что получился некрасивым и глупым.
– Вот ведь какая амбициозная баба, а в бомжи пошла, – с горькой иронией говорил про нее Гоша и сплевывал.
Толик быстро от матери отвык. Лерыч тосковал, но виду не подавал. И по атрибуту красивой жизни номер один, и по самой Машке – злой и давно к нему равнодушной.
Лето пронеслось легко и почти весело. Погода стояла жаркая, ночевать можно было где хочешь. Толик подрос, окреп, и в лице его появились черты, отдаленно напоминающие Лерыча в молодости. Фенька тоже подросла, освоилась. У нее был особый собачий дар: повиливая рыжим хвостиком, она умела так посмотреть в глаза, что пирожки, мороженое и все остальное, что пьют и едят на станциях, сыпалось как из рога изобилия.
Одна предприимчивая старуха все выпрашивала у Лерыча Феньку, хорошие деньги предлагала, но Лерыч только отмахивался.
– Дурак ты, – говорила бабка, – живешь как говно и все выебываесси. У меня б собачка в квартире жила. А так подохнет – и ничего не получишь. А то и сам раньше нее подохнешь.
Стоял теплый августовский вечер. Лерыч, Толик и Фенька сидели на железнодорожной насыпи. Гоша рисовал тот самый портрет, Лерыч курил, Толик возился с Фенькой.
– Шикарный ты мужик, – сказал Гоша, легко набрасывая на стене силуэт, – если баба у тебя, то с такой роскошной грудью, что и среди приличных-то не сыщешь.
Он обернулся к Лерычу и подмигнул.
– Если собака – так тоже… чистопородная и умная, каких поискать, – прибавил Гоша. – Все у тебя не абы как.
– А сын гляди какой, – Лерыч посмотрел на Толика. – Толик, дай руку.
Мальчик протянул ему руку. Лерыч взял ее в свою, разгладил, распрямил грязные пальцы на своей ладони. Поглядел на Гошу:
– Ну, смотри. Твоему Микеланджело и не снилась такая.
Гоша снова обернулся и зачарованно смотрел на крупную и будто умную в ее совершенстве руку, с чуткими, заостренными пальцами.
Лерыч заулыбался, взял Феньку, поднес к бородатому лицу, а собачка, дрожа от восторга и обожания, пыталась облизать его щеки алым язычком…
Осенью Фенька заболела. Ела плохо, ее то и дело рвало. Лерыч лечил ее как мог – носил на руках, заворачивал в одеяло на ночь, добывал мясные обрезки в гастрономе. Но Фенька скоро совсем перестала есть, хотя была все так же ласкова.
– У нее наверно это… чумка, – со знанием дела сказал старик со станции. – Ее к ветеринару надо. Но там только за деньги. Да и не пустят тебя…
В холодный, ветреный день Лерыч подошел к дверям ветеринарной клиники. Охранник преградил ему путь, оттесняя от входа.
– Ну, вы меня не пускайте. Вы собаку-то посмотрите, я ж не себя лечить пришел, собаку, – Лерыч показал Феньку, сидящую за пазухой. – Я могу и тут постоять.
Охранник молчал, глядя мимо.
– У меня и деньги есть! – сказал Лерыч, вытаскивая из кармана мятые сотни. – Может, укол нужен или что.
– Да на тебе самом вся таблица Менделеева, – ответил охранник, глядя на невысокого Лерыча сверху вниз. – Собаку-то такую где взял? Украл?
– Нашел, она уже давно у меня…
Лерыч стоял, глядя снизу вверх на охранника.
– Слушай, я тебя понимаю. Падаль я человеческая. И воняет от меня, да. Но мне собака эта… она мне как ребенок… как никто…
Охранник молча стоял, расставив ноги.
Лерыч подошел к охраннику ближе, достал из-за пазухи дрожащую Феньку, протянул. Фенька смущенно завиляла хвостиком.
Ветеринар с лицом хорошего человека вышел к Лерычу, держа Феньку в ладони.
– Поздно пришли. Последняя стадия энтерита. Можем только умертвить, чтоб не мучилась.
– Как умертвить? Она же живая… Вон, хвостиком виляет.
Лерыч забрал собаку из руки ветеринара, бережно спрятал за пазуху.
– Сколько с меня?
– Да перестаньте, – махнул рукой врач с лицом хорошего человека, – какие деньги…
Лерыч и Толик сидели на железнодорожной насыпи. На коленях у Лерыча на свернутой меховой куртке лежала Фенька. Лерыч пил пиво и, зло сощурив глаза, смотрел вдаль на чахлую полоску деревьев. Толик гладил Феньку и глупо улыбался. Потом он достал из кармана и стал совать Феньке под нос шершавую от налипшего мусора карамельку. Фенька нюхала карамельку, смотрела на Толика страдальческими глазами и еле-еле, будто извиняясь, шевелила тощим хвостиком.
…Фенька сдохла рано утром. Было туманно и зябко. Так же, как в тот день, когда Лерыч ее нашел. С криком раненых птиц проносились редкие электрички.
Лерыч не хотел хоронить Феньку, так и держал за пазухой и все гладил-гладил рукой.
– Старик, не сходи с ума, – сказал Гоша, – это всего лишь собака, не человек. А ты убиваешься, прямо как Ретт Батлер по погибшей дочери.
Точнее, у него была такая мысль. А сказал он так:
– Она скоро вонять начнет. Выбрось уже. – И, тоскливо сплюнув в сторону, сел рядом и закурил.
Ночью, когда Лерыч уснул, приятели вытащили Феньку у него из-за пазухи. Закапывать им было лень, и они просто отнесли ее подальше и бросили у насыпи. Утром Лерыч исходил все вокруг, но Феньку не нашел. Сидел на станции и беззвучно плакал, расплескивая пиво из пластикового стакана, который кто-то сердобольно сунул ему в руку.
Случилось в жизни Лерыча и третье явление оттуда, из хорошей жизни. Похоронив, а точнее, потеряв Феньку, взял он дурную привычку ходить вдоль железнодорожных путей, между Карачарово и Чухлинкой. Идет и все высматривает по привычке рыжую шерстку между бурых шпал.
И вот однажды почудилось ему рыжее за рельсом. Точь-в-точь Фенька! Лерыч прибавил шагу, подошел. Ярко-рыжий, нездешней красоты и породы бумажник. Раскрытый и пустой. Лерыч взял его в руки – бумажник был мягким, теплым от солнца, пах дорогой кожей и недосягаемой жизнью.
Правило вокзальной жизни гласило: никогда не оставляй себе чужие вещи! Лерыч знал это правило, как знал и то, что расстаться с бумажником не сможет. Он сунул его за пазуху, где раньше носил Феньку, и на минуту показалось ему, что снова теплая, живая тяжесть греет ему грудь.
В тот же день всех взяли, перетрясли, бумажник быстро нашли.
– Что за фамилия, еврей, что ли? – спросил рыжий полицейский с мелкими чертами лица, быстро заполняя какой-то бланк.
– Наполовину, по отцу, – улыбнулся Лерыч.
– Так… ясно. И чей же это? – рыжий полицейский, у которого на носу блестели капельки пота, ехидно указал глазами на бумажник.
– Теперь мой, – ответил Лерыч, огладив рукой боРОДУ.
– А взял где?
– Нашел.
– Где нашел?
– На путях между станций.
Полицейский подался было вперед, потом брезгливо скривился и снова уселся на свое место.
– Что ж ты там, на путях, делал?
– Гулял.
– Ах вот оно что, – удовлетворенно покраснел полицейский и что-то записал, – гулял, значит. Значит… променад тут у тебя.
– Вроде того, – улыбнулся Лерыч.
– А как же так вышло, что случился у тебя променад именно в тот день, как тут человека убили? А? – полицейский зло посмотрел в упор.
– Так обычное же дело – кого-то убивают, а у кого-то променад.
– А-а… стало быть, обычное. Ну ладно, поговорим с тобой… Иди.
Лерыч встал со стула, привычным движением поддернув брюки, которые болтались на худом теле, и пошел к двери…
Говорят, его даже пытали. Но точно никто не знал. Больше его не видели.
Толика подобрала предприимчивая старуха, которая выпрашивала Феньку. Ходила с ним по вагонам, просила денег для внука. Толик грустно мычал и пускал слюни. Улыбаться он перестал с тех пор, как Лерыч ушел со смешным, рыжим человеком в полицейской форме, оставив ему бутыль газировки и велев сидеть смирно и к путям близко не подходить. Так он и сидел до вечера, обмочившись под себя, пока не заинтересовалась им эта старуха.
– Звать тебя как? – спросила старуха.
Толик промычал свое имя.
– Ясно, – кивнула старуха. – Ну, немтырь, собирайся, со мной пойдешь…
Вечерами, когда, натаскавшись за день по вагонам, Толик сидел прямо на полу в своем «собачьем» углу, его посещало вдруг вдохновение и хотелось рассказать про свою прошлую жизнь, про мать с белой грудью, про то, какая смешная была маленькая Фенька, как сидели они с Лерычем и Фенькой на насыпи летними вечерами и смотрели, как быстрые зеленые поезда проносятся сквозь красный шар заходящего солнца.
Он начинал мычать и размахивать руками. Бабка, которая занималась в это время подсчетом выручки, поднимала голову и злобно смотрела на Толика. Ей казалось, что так он выражает свою злость и недовольство жизнью.
– На, – говорила она, кинув в его сторону горсть мелочи и мятых десяток, – хватит уже пяздить-то! Спать ложись! Ишь, немтырь – а тоже свое не упустит!
Потом брала стакан и, наполнив его до краев бордовой бормотухой, протягивала Тольке.
В тот год, когда исчез Лерыч, случился небывалый звездопад.
Дежурный из голубой станционной будки говорил, что звезды сыпали, как искры во время сварки. И будто сыпали они ровнехонько между станциями Чухлинка и Карачарово, прямо на железнодорожные пути. Но это ему, видно, спьяну померещилось.
Он смеху ради, поскольку не верил во всю эту чепуху с желаниями, попросил, чтоб зима была не очень снежная – у него на дачном доме крыша прогнила. И зима случилась такая бесснежная, что весной он локти кусал, что не попросил чего поважнее. К примеру, Настасью, его сменщицу. В жены или еще как…