Тот день Андрей Петрович, полковник в отставке, запомнил навсегда. Было пятое сентября, вторник. Марина, его единственная внучка, пошла во второй класс.

В полдвенадцатого он собрался идти забирать ее из школы. Жена Маша, стоя в коридоре в кухонном фартуке (она всегда провожала его), сказала:

– Андрей, плащ не надевай. Там тепло. Бабье лето началось.

Андрей Петрович повесил плащ назад на вешалку, но почувствовал раздражение.

Маша, крупная блондинка с чем-то неуловимо кошачьим в лице, была младше Андрея Петровича на тринадцать лет. Отличная хозяйка, женщина ласковая, она жила замужем за властным Андреем Петровичем беззаботно, как ребенок. Когда ему исполнилось шестьдесят четыре и здоровье начало пошаливать, Маша принялась опекать его по мелочам. Андрея Петровича это злило.

– В магазин заедете? – спросила Маша.

– Нужно?

– У нас хлеб к обеду плохой, сметаны нет. И мыло все кончилось еще вчера. Руки вымыть нечем.

– Куплю, – кратко сказал Андрей Петрович и вышел.

Выйдя из подъезда, Андрей Петрович сперва повернул налево, к стоянке. Но день в самом деле оказался отменный – теплый, солнечный. «Что я все на машине? – подумал он. – Пешком пройдемся. И врач советовал».

В школьном дворе, еще вчера пустом и мокром, царило шумное оживление. У крыльца валялись небрежно брошенные портфели, на них – куртки и кофты, надетые утром и снятые теперь, когда лето неожиданно вернулось.

Андрей Петрович позвонил в класс, попросил отпустить Марину Савельеву и встал в ожидании за стеклянной дверью вестибюля. Ему был виден широкий коридор, выложенный черно-белыми квадратами плитки, и начало лестницы. В маленьком тамбуре было душно, Андрей Петрович достал платок и вытер лицо. Тут, у дверей, толклись только родители первоклассников, остальные ждали на улице.

Андрей Петрович ни за что не признался бы никому в этом, но не было теперь в его жизни большего удовольствия, чем видеть, как Мариночка, беленькая, вечно встрепанная девочка, задумчиво спускается по лестнице и бредет по коридору до раздевалки. Рассеянно поднимает взгляд, видит за стеклянной дверью Андрея Петровича, и лицо ее с округлившимися глазами озаряется улыбкой. С первого класса они, не договариваясь, проделывали этот незатейливый ритуал. Пошел уже второй год, а им все не надоедало.

Взяв в раздевалке вещи, Мариночка садилась на школьный диван и рассеянно переобувалась. Андрей Петрович смотрел и не мог насмотреться. Поворот головы, серые, слегка раскосые глаза, угловатая грация крупного детеныша – внучка была так похожа на Ольгу, бывшую жену Андрея Петровича. В ней было все то, что он так любил в Ольге, но будто очищенное от острой и ядовитой чешуи, от нестерпимо желчного характера, который мучил саму Ольгу и отравлял жизнь ее близким.

– Мы на машине? – спросила Марина, когда они вышли из школы.

– Нет, решил пешком пройтись.

– Ура! Дед, как я тебя люблю, – Марина двумя руками обхватила его, прижалась щекой к уютному животу.

– Ну, что было в школе? – спросил Андрей Петрович, чувствуя, как на лице выступает испарина и ноет плечо. – Ну и портфели у вас! Как вы их носите?

– Так это нам сегодня книжки выдали новые. По английскому. Тяжелючие – ужас! – заулыбалась Марина. – Давай помогу.

– Выдумала тоже, – расплылся в улыбке Андрей Петрович.

Длинный синий троллейбус остановился прямо на пешеходном переходе, и они обошли его слева. У киоска остановились – купили Марине шоколадку. Наконец, пришли во двор.

– Дед, погуляю чуть-чуть?

– Погуляй.

Андрею Петровичу было все еще нехорошо, он присел на скамейку, поднял глаза. Их окна были открыты – Маша проветривала квартиру.

– Мы в магазин зайти забыли! – вспомнил Андрей Петрович, не чувствуя в себе никаких сил подняться.

– Ой, а что надо было? – оживилась Марина.

– Сметану к борщу, хлеб… А, и мыло еще. Мыло кончилось.

– Дедушка, давай я сама! Я же сама могу! – внучка запрыгала вокруг него, заглядывая ему в лицо.

Андрей Петрович засомневался. Он так над Мариной трясся, что даже в музыкальную школу в их дворе не отпускал. Да и время такое. Магазин был недалеко. Вход было бы видно со скамейки, если бы не строительные леса и горы перерытой земли. Леса выстроили еще весной – капитальный ремонт. С трубами возились второй год. «Черт бы их побрал с их работами!» – подумал Андрей Петрович. Идти сил не было.

– Дед! Да тут пять минут! У нас давным-давно все сами ходят! Ну, давай деньги.

– Ладно, – Андрей Петрович достал бумажник, – только смотри осторожно и ни с кем не разговаривай. Туда-обратно. Договорились?

– Ладно-ладно, – зарадовалась Марина.

Андрей Петрович протянул ей деньги, еще раз напомнил, что купить.

Приплясывая от радостного волнения, Марина быстро направилась к магазину. Вот она аккуратно, посмотрев в обе стороны, перешла дорогу, вот пошла по протоптанной вдоль траншеи тропинке. Почувствовав дедов взгляд, обернулась и махнула рукой.

На качелях с нудным скрипом качался малыш с диатезом. Женщина с круглым животом, словно никого не родила, катала коляску с младенцем. Из подъезда вышел сосед и почтительно кивнул Андрею Петровичу.

Прошло пять минут. Андрей Петрович заволновался, стал чаще поглядывать туда, где скрылась светлая курточка Марины. Потом не выдержал, встал со скамейки и, оставив портфель, пошел в сторону магазина. Грудь сдавило так, что было больно дышать. Только перешел дорогу – и вот радость! Мариночка! Перегнулась на одну сторону из-за неудобного длинного пакета, спешит, глаза сияют.

– Дед, вот!

Открыла пакет, показала: сметана, хлеб, газировка.

– Вот молодец! А я уже разволновался… Так, а мыло купила?

– Тьфу ты, – по-взрослому хлопнула себя по лбу девочка, – забыла. Газировку купила, а мыло забыла. Щас, я быстро…

Андрею Петровичу жаль было ее отпускать, но он подумал: «А как без мыла? Сейчас придем, обедать, руки надо вымыть. Непорядок».

– Ну давай, только побыстрее, а то ты что-то медленно, – он забрал у нее пакет.

Марина вприпрыжку снова побежала в магазин. Андрей Петрович дошел до скамейки, сел, полез в карман за платком и услышал звук падающих строительных лесов и крики на чужом, тревожном языке…

* * *

Андрей Петрович лежал на диване, устремив потухший взгляд в потолок. Щеки у него ввалились, лицо покрылось густой, белой щетиной. Завернув углы пестрого ковра, Маша мыла пол.

– И сколько будешь лежать? – ритмично двигая шваброй и глядя мимо, спросила она. – Разве можно так?

– Так что?

– Жить.

– А зачем мне жить?

Жена укоризненно взглянула на него и, блеснув глазами, вышла из комнаты.

Дождь лил и лил, будто прорвало небо.

Андрей Петрович курил на кухне. На спинке стула висела резная трость из красного дерева. За последние недели он так сдал, что без нее уже не ходил.

– На вот, ты же любишь, – Маша пододвинула ему тарелку с нарезанным арбузом, – сладкий… мед.

Андрей Петрович посмотрел на кровавые треугольники с черными крапинами косточек и раздраженно отодвинул тарелку:

– Не люблю я больше… ничего.

Маша присела к столу и с жалостью посмотрела на мужа. Андрей Петрович заметил этот взгляд и, опустив голову, затянулся сигаретой так, что выступили слезы.

– Что ж ты куришь так, – сокрушенно сказала Маша.

Андрей Петрович отмахнулся и спросил:

– Володьке звонила?

– Звонила.

– Как они?

– Ну, а как?

– Он теперь меня знать не хочет?

– Да бог с тобой, что ты говоришь, – ответила Маша, отводя глаза.

– Суд когда?

– Андрюша… суда не будет.

– Как не будет?! – Андрей Петрович встал, опираясь на палку. – Это что же, твари эти безнаказанными останутся?

– Андрей, ну что ты говоришь, – сказала Маша спокойно, – больно все, по живому. И смысла нет… не виноват никто. Володя вчера сходил, все заявления забрал.

Рука у Андрея Петровича затряслась, он закашлял.

– Тряпку вырастил, – выдавил он сквозь клокочущий кашель и, тяжело опираясь на палку, пошел в комнату.

* * *

Весной Маша повезла Андрея Петровича в Минводы. Они ездили туда каждый год.

От лечения толку не было. Андрей Петрович худел, был зол, раздражителен и к пользе процедур совершенно равнодушен.

Однажды, увидев, как горничная везет по коридору тележку с аккуратно сложенными полотенцами и кусками туалетного мыла, Андрей Петрович устроил ей такой разнос, что та чуть не расплакалась.

Они вернулись домой через три дня, а не через десять, как собирались. На вокзале их встречал Володя, сын Андрея Петровича, отец Марины. Не глядя в лицо Андрею Петровичу, сын пожал ему руку, и они пошли по перрону. Маша шла впереди, чтоб не мешать.

– Как вы живете? – спросил Андрей Петрович, глядя перед собой.

– Нормально живем.

Володя катил тележку с чемоданами. Андрей Петрович шел следом, опираясь на палку. Потом он внезапно остановился. Володя неохотно замедлил шаг.

– Что ж ты, сын, в глаза мне не смотришь?

Володя поднял тяжелый взгляд. Глаза их встретились, и Андрей Петрович низко опустил голову.

У входа в вокзал к Андрею Петровичу в добротном светло-сером костюме подбежала стайка грязных, чернявых детей. За ними шла цыганка-мать, держа на руках крошечного, тоже чумазого ребенка.

– Дя-я-яденька, – дети дергали за полы пиджака, протягивали грязные ладошки, – да-а-айте. На еду-у-у да-а-айте.

Володя обреченно полез в карман за кошельком. Маша беспокойно смотрела на Андрея Петровича. Тот вдруг побелел, распрямился и гаркнул так, что воздух зазвенел:

– Прочь пошли, проклятое отродье! Будьте вы прокляты!

Цыганка испуганно повела детей прочь. Володя догнал ее, стал совать деньги, но та отталкивала его руку, с ужасом оглядываясь на Андрея Петровича.

Домой ехали молча. Володя донес чемоданы до порога квартиры и собрался уходить.

– Володя, – позвал Андрей Петрович.

– Да… отец.

– Нет мне прощения.

– Не надо.

– Убийца я! И вы все мне в глаза не смотрите, потому что это знаете! Только Машка смотреть не боится! Потому что чужая она! – голова его по-стариковски затряслась.

Володя вместе с Машей завели Андрея Петровича в квартиру. Он вырвался, споткнулся о ковер и упал.

– Ненавижу, – заговорил он, задыхаясь от ярости и кашля, – каждую эту тварь черножопую, каждого отпрыска их! В говне живут, в грязи, и живы-здоровы все… Всех проклинаю, всех! Чтоб им в таком же аду гореть, в каком я горю… – Андрей Петрович бессильно заплакал. – Мариночка моя…

Маша присела рядом, хватала его за руки, которые скребли по ковру, выдирая ворс. По лицу ее текли слезы. Володя застыл. Никогда в жизни он не видел отца таким.

– Андрюша, милый… да что же… Это несчастный случай был… Господи, горе какое, – Маша подняла Володю, ища у него поддержки, – горе какое…

Володя развернулся и вышел.

* * *

Андрей Петрович собирался на прогулку. Каждый день Маша отправляла его побыть на воздухе перед обедом. А сама в это время звонила по телефону: рассказывала, жаловалась, плакала…

– Плащ надень, – сказала она, наблюдая, как Андрей Петрович одевается, – там похолодало.

Он нахмурился и снял с вешалки плащ.

Погода была паршивая, детей во дворе не было, не считая маленького замызганного мальчика, который возился на детской площадке. Андрей Петрович огляделся, выбрал скамейку подальше от площадки, сел, достал из кармана газету.

Мальчик слез с горки, подошел к скамейке, где сидел Андрей Петрович, и, отставив ногу, с любопытством на него уставился. Андрей Петрович, почувствовав взгляд, поднял глаза, скользнул недобрым взглядом по ребенку и уткнулся в газету.

– Дедушка, ты чей? – спросил мальчик.

Андрей Петрович повел бровью, не отрываясь от газеты.

– Ты чей, дедушка? – повторил мальчик.

– А ну геть отсюда, цыганенок! – сказал Андрей Петрович мрачно.

Мальчик прошелся кругом по двору и снова остановился у скамейки.

– Ну, чей?

– Ничей.

– Поиграешь со мной?

– Нет.

– Почему нет?

– Со своим дедом играй.

– У меня деда нету… У меня мама только.

Андрей Петрович поднял взгляд на чумазое лицо.

На него смотрели доверчивые, серьезные глаза. Мальчику было лет пять, не больше.

– Ты чего тут ходишь? Домой иди! – сказал Андрей Петрович, складывая газету и берясь за трость.

– Мама сказала тут ее ждать.

– А сама где? Мать где твоя?

– Ушла убирать. Ремонт. Убирать много надо, – со знанием дела сказал мальчик.

– А тебя што ж? Бросила?

– Там своя девочка. Я в прошлый раз был – они сказали, чтоб больше не приводила. Сказали, заразы нам не хватает.

Андрей Петрович уставился в землю и долго так сидел. Мальчик тоже замолчал и присел на другом краю скамейки.

Начал накрапывать дождь.

Андрей Петрович поднялся.

– Ты куда? – спросил мальчик.

– Домой.

– А, понятно, – без обиды сказал мальчик.

Андрей Петрович достал из сумки складной зонт.

– Вот, – дал он зонт малышу, – возьми.

– А ты?

– Я дома не промокну.

– А… А тебя как зовут?

– Меня? – Андрей Петрович задумался. – Меня Дед зовут.

– Дед? – недоверчиво заулыбался мальчик.

– Ну все, пошел, – Андрей Петрович поковылял к дому, поглядывая на свои окна.

Зонт был большой, тяжелый. Еле удерживая его одной рукой, мальчик помахал Андрею Петровичу. Тот махнул в ответ и зашел в подъезд.

Из кухни был виден пустой двор, мокрая лавка и качели. Между ними будто сам по себе двигался зонт. Мальчика под ним не было видно.

Андрей Петрович стоял у окна и смотрел. Знакомая боль шевелилась в нем. Но она как будто обкаталась и стала гладкой. Будто исчезла ее ядовитая, острая чешуя, которая полосовала так, что темнело в глазах.

Женщина-таджичка в рубашке и брюках, заляпанных краской, быстро пересекла двор, подошла к мальчику, жестикулируя и, похоже, ругаясь. Мальчик, подняв к ней лицо, что-то объяснял, показывая пальцем в сторону подъезда. Наконец женщина забрала зонт, ухватила мальчика за руку, и они ушли.

Андрей Петрович едва заметно улыбнулся и отошел от окна.

* * *

Весной у Андрея Петровича обнаружили рак. Известие он принял спокойно, почти радостно. И, когда женщина-врач показала ему все листки с анализами и все объяснила, достал и, как обычно, поставил на стол чай в нарядной жестяной банке.

– Андрей Петрович, зачем же, тут ведь такое, – смущенно сказала женщина-врач.

– Что ж вам, милая, чаю теперь не пить? – улыбнулся Андрей Петрович.

От лечения он отказался.

* * *

Осень выдалась сухая и теплая. Андрей Петрович вначале сам выходил во двор, потом его вывозила в кресле-коляске верная Маша. Она все старалась быть рядом, но он часто просил оставить его одного. Шумно дыша, он сидел и щурился на солнце. Смерти он совсем не боялся. В этом худом как скелет улыбчивом старике с лучистыми глазами невозможно было признать прежнего дородного и высокомерного полковника.

Стояло бабье лето, в воздухе летали тонкие блестящие паутинки. Малыш с диатезом на щеках скрипел качелями. Толстая женщина гуляла с девочками-погодками.

Солнце грело так ласково, что Андрей Петрович прикрыл от удовольствия глаза. Теперь, когда жизнь кончалась, ему было просто и легко, как никогда раньше. Сложенные на коленях руки приятно онемели, и он начал клевать носом. Уже сквозь дрему Андрей Петрович услышал за спиной веселый голосок:

– Угадай! Кто?

Он улыбнулся, чувствуя на лице маленькие теплые ладошки.

– Деда, ну ты что? Уснул, что ли? Вот нельзя тебя оставить! – голосок звонко рассмеялся. – Смотри, два купила: оранжевое и зеленое. Чтоб про запас. Ну, вставай, пойдем домой. Мне еще уроки делать…