Перевалов пьет пиво из баклажки и каждые полчаса, виновато улыбаясь, удаляется в покосившийся дачный сортир. Это раздражает маму. И Ларису, новую жену Перевалова. Впрочем, не такая она и новая. Просто мы с Переваловым не виделись больше десяти лет.

– Жара, – говорит мама, вытирая пот над губой. – У меня все цветы засохли.

– И у нас, – кивает Лариса. – Растила хризантемы Володе в школу – так все листочки свернулись.

Володя, миловидный сын Перевалова и Ларисы, сидит тут же, вжавшись спиной в скамейку и уставившись в смартфон. Глядеть на него смешно. Он – честная середина между белокурым Переваловым и армянской Ларисой.

– Как поют-то, – выйдя из туалета и ополоснув под краном большие руки, Перевалов втискивается третьим на скамейку. – Трение же обычное, скрежет – а как звучит!

Перевалов снова подливает себе в стакан пива. Лариса с ненавистью смотрит на пузырящуюся струйку.

Перевалов – запойный алкоголик. Так сказала его первая жена Любка двадцать лет назад. Перевалов был тогда еще молодым, с золотистой бородой и пронзительно-голубыми глазами. Мастерская находилась недалеко от нас, прямо в квартире, куда он переехал из деревни с Любкой и маленькой дочкой, которая вечно гостила у бабушки. Мы с мамой любили заходить к нему вечером. Перевалов был приветливый хозяин и талантливый рассказчик. В город переехал недавно. Его знакомства не без помощи моей мамы ширились. Вскоре частым гостем в его мастерской стала одна светская дама со связями, кандидат технических наук. Появлялась она в отсутствие жены, которая работала медсестрой и дежурила в больнице сутки через трое. На полотнах Перевалова появился новый тип женщины с большим задом и маленькой острой грудью. Женщина со связями скупала полотна с женщиной с задом. Любка посмеивалась и уходила на дежурство. Пока женщина со связями не зашла совсем далеко и не принялась носить во время посещения Любкин халат. А однажды взяла и срезала с халата все пуговицы. Бедный Перевалов никак не смог это объяснить. Это было одно из самых нетривиальных, но очевидных доказательств измены. Чувствовалась крепкая научная база. Все-таки женщина с ученой степенью – это женщина с ученой степенью.

Перевалов был изгнан из семьи и перекочевал в квартиру к женщине со связями. Несмотря на связи, квартира была маленькой и захламленной. Помимо самой женщины, там обитали ее мать и ее старшая сестра-пианистка, стоящая на учете в психдиспансере.

За полгода Перевалова изучили вдоль и поперек. Новых содержательных срезов и пластов, кроме уже известных, обнаружено не было. Он пил, плохо зарабатывал и стал повторяться, изображая женщину с большим задом и острой грудью. «Ибо женщина, она не только бездна, но еще и предмет», – говорил Перевалов. Сторон у предмета было не так много, как могло показаться сначала.

Заполучив женщину в кресле, женщину у окна, женщину летящую, женщину, пьющую кофе, женщину лежащую, женщину с флейтой и женщину с виолончелью, женщина со связями отправила Перевалова в его маленькую загородную квартирку, которая досталась ему после стремительного развода и размена квартиры-мастерской.

Там Перевалов продолжал пить и спокойно, без истерик гибнуть, но его нашла Лариса.

– До какого числа выставка? – спросила мама.

Лариса была художницей, и они с Переваловым выставлялись вместе. Поговаривали, что Лариса талантливее.

– Еще неделю. – Перевалов шумно допил пиво. – Один хрен ничего не продается.

– Место плохое, непроходное, – сказала мама.

– Это да. Но и на проспекте ничего не покупают. Картины никому не нужны, – буркнул Перевалов.

– А сколько стоят «Желтые цветы»? – спросила я.

Натюрморт с желтыми цветами я видела на выставке. Это был шедевр.

Перевалов посмотрел на меня ласково:

– Тебе за пять отдам.

– Аствац им![6] – Лариса потемнела лицом.

– Тот большой желтый натюрморт? – спросила я на всякий случай.

– Да. В воскресенье можешь забрать.

По-моему, это была лучшая его работа. Лариса опустила взгляд в пол. Перевалов смотрел мне в глаза.

Я вспомнила то, что не хотела вспоминать. Как однажды, спасаясь от дождя, забежала к нему после университета. Он напоил меня, продрогшую, чаем. Я никак не могла согреться, и он налил деревенской наливки. Себе и мне. Потом спросил:

– Хочешь, рисовать тебя научу? Это легко.

Он вложил кисточку мне в руку, потом охватил ее своей большой ладонью и стал водить прямо по написанной, свежей картине.

– Испортится же! – испугалась я.

– Лучше станет.

Он развернулся, посмотрел своими синими глазами, золотая борода защекотала мне щеку.

Голый Перевалов был гипсово бел и так грубо слеплен, что наводил скорее на мысли о силе тяжести и трения, чем о любви. На меня напало оцепенение. Перевалов, который, похоже, всю жизнь имел дело с более расторопными девицами, тоже растерялся. Мы неловко повозились минут пятнадцать, как двое прыщавых восьмиклассников.

– Тебе надо развивать эрогенные зоны, – сурово констатировал Перевалов и принялся искать свои трусы на полу среди тряпок, перемазанных краской.

– Такие черные с ромбиками, – бубнил он. – Помоги!

По классике сюжета в дверь должна была позвонить моя мама или его жена. Но никто не приходил. И Перевалов, натянув трусы и усевшись напротив, вдруг стал твердить, что теперь обязан на мне жениться. Что я очень молода и толку от меня как от женщины пока никакого, но это ничего. Он пойдет к моим родителям завтра же, просить моей руки. Я представляла, как Перевалов в трусах с ромбиками идет просить руки к моим родителям, которые старше его всего на пять лет. Я представляла их вопросы и как позорно вскроется сегодняшнее происшествие.

– Не надо ничего просить! – сказала я.

– Почему?

– Ну не было же ничего, чего просить?

– Руки.

– Зачем? Вы женаты.

– Разведусь.

– Зачем?

– Чтобы сберечь твою честь.

– Вы ее и так сберегли.

Перевалов грустно задумался.

– То есть ты не хочешь, чтоб я просил твоей руки?

– Нет.

Уже потом у Перевалова появилась женщина со связями. Мы держались легко и остались друзьями.

– Я куплю ее за восемь, – сказала я.

Лариса посветлела лицом.

– Говорю же – пять, – нахмурился Перевалов.

– Не переживай, у меня есть деньги, – сказала я.

Глаза Перевалова стали тяжелыми.

– Хлеб закончился, – сказала мне мама, накрывая на стол. – Съездишь? Как без хлеба есть.

Я встала, взяла со стола ключи. У машины меня догнал Перевалов:

– Коньяка возьмешь? Армянского.

– Возьму.

Он попытался сунуть мне деньги.

– Не надо, это будет в счет картины.

– Спасибо, ты – прелесть!

– Не за что, Перевалов-джан.

Перевалов приблизил лицо и впился мне в глаза своими холодными глазами:

– Хорошие цветы, да? Вряд ли что-то лучше напишу.

– Напишешь, конечно. Если что – я тебе эту верну, – отшутилась я.

– Если что, – повторил Перевалов.

Потом засмеялся, потрепал меня по плечу. Медвежьей походкой пошел к столу. Я вспомнила, как десять лет назад его двоюродный брат, веселый деревенский парняга, взял и разрядил дробовик себе в голову. Перевалов сам белил после похорон потолок.

Желтые августовские поля мелькали по сторонам. Картинки из прошлого всплывали в памяти. Улыбчивая Любка дарит нам деревенский мед. Любка на выставке в безвкусном платье, открывающем полные кривоватые ноги, и насмешливый взгляд моей мамы, красивой, как из журнала. Перевалов в кресле-качалке, нога на ногу, вполне счастливый, если бы ему не взялись объяснять, что такой как он не может быть счастливым с такой как Любка. Мама с телефонной трубкой возле уха, прикрывающая дверь на кухню. Мама сегодняшняя, седая и полная, подливающая чай жене Перевалова.

Задумавшись, я пропустила поворот к ближайшему магазину. Доехала до следующего, но и там мне не захотелось сворачивать с дороги. Она бежала к горизонту, к нарождающемуся месяцу.

Теплые сумерки ложились на поля, и цикады, как невидимый божий хор, скребли шероховатостями, стачивая самих себя. Цикады пели.