Вот уже полчаса мама стоит перед зеркалом, примеривая шапки, шляпы и береты и потом с ненавистью срывая их с головы. Я терпеливо жду. На улице почти лето.

– Может, купишь себе платье? – предлагаю я. – У тебя только одно. И то с надписью «FUCK». А шапок у нас и так полно.

– У меня нет сил мерить платье, – отвечает мама.

– Тогда пойдем домой.

– Мне надо что-то себе купить, – говорит мама, надевая вдовью шапочку с черной вуалью.

– Купи шарф, – говорю я. – Шарфов у нас меньше, чем шапок. И его тоже легко мерить.

– Отличная идея! – кивает мама и начинает перебирать шарфы.

На улице плюс двадцать. Мы выходим из магазина с ядовито-зеленым шерстяным шарфом.

* * *

Если б мы знали, что в Дрезден поедут даже те, кто немца не возьмет, мы бы тоже брать не стали. Условия у нас так себе. Вечный бардак. Отца нет – они с мамой развелись. Мама иногда пьет. И тогда ее тоже нет. К тому же к нам временно переехала Иоановна. Моя прабабушка по папиной линии. Договорились, что первое время отец поживет в ее квартире. Но «первое время» затянулось. Иоановна давно пребывает где-то в своих мирах, и ее в принципе нет.

– Ума нет, – сказала бабушка. – Сами живете черт-те как, а еще человека из Европы к себе селите.

– У Женьки в классе есть девочка, которая живет в однокомнатной квартире с мамой, папой, братом-младенцем и двумя собаками, – сказала мама. – И они тоже берут немца. Он у них за шкафом жить будет. Сидит в своей деревне под Дрезденом, ест кнедлики и не знает.

– Вы хоть уберите к приезду, – грустно вздохнула бабушка. – Неудобно. Человек, небось, к чистоте привык.

– Уберем.

– Я двадцать лет это слышу. А как ни приду – полный бедлам. Вот и дочь к хозяйству не приучила.

– Моя дочь – художник, – гордо сказала мама. – А приучить к хозяйству невозможно. Домохозяйкой нужно родиться, как и представительницей любой другой профессии.

– Учи-учи, – сердито махнула рукой бабушка. – Тебе ее муж потом бандеролью вышлет.

– Ты и мне говорила то же самое! – сказала мама. – Сейчас другие времена.

– Неряхи и лодыри во все времена были.

– Понеслась блоха по кочкам, – сказала мама и закурила.

Удивительно, что именно мама упорнее всех настаивала, чтобы взять немца. Мама, которая терпеть не может готовить и убирать и поэтому гостей тоже не любит.

– Его надо будет кормить завтраками и ужинами, – предупреждала я.

– Прокормим, – отвечала мама.

– И дома убирать.

– Ладно.

– И ты не говоришь ни на каких языках.

– Между прочим, я сдавала кандидатский минимум по техническому английскому.

– Это было пятнадцать лет назад.

– Неважно. Если услышу знакомые слова – вспомню.

– Сомневаюсь, что наш немец будет по-английски рассказывать теорию дифференциальных уравнений.

– Вообще-то эти немцы учат русский.

– Думаю, они на русском говорят примерно так же, как мы на немецком.

– Так, не сбивай меня. Мне нужна встряска. Я в кризисе.

То же самое она говорила, когда подала на развод с папой. Но после того, как он съехал, кризис только усилился.

Бабушка осуждающе молчит. Не хочет спорить с мамой.

Мама в последнее время впала в какой-то анабиоз. Часами сидит у окна, наблюдая, как качаются деревья. Когда мы ее пытаемся растормошить, она злится и говорит, что сидеть так – гораздо более естественное состояние человека, чем изображать бодрость и оптимизм. Намекает нас с с бабушкой. Любую бодрость и оптимизм она считает напускными. Странное дело, когда отец жил с нами, он тоже дико раздражал ее своими ранними подъемами, пением на кухне, громким смехом над всякой ерундой. Но она была веселее, чем сейчас.

А теперь стала маленькой и тихой. В «Фейсбуке» живет.

В общем, мы решились.

Мама взбодрилась и сделала запись на своей странице:

«Берем немца. Приедет двадцать шестого сентября. Придется неделю готовить завтраки, обеды и ужины, ходить по дому одетой и изображать из себя приличного человека. Надеюсь, выживу.

В награду за это Женька поедет весной в Германию, где ей придется неделю аккуратно есть столовыми приборами, ходить по дому одетой и изображать из себя приличного человека.

Жизнь мало того, что мучительна. Она бессмысленно мучительна».

Мама – писатель, и папа от нее ушел. Ну, то есть тут нет никакой связи. Просто я так написала. Да и не то чтобы ушел. Она его сама выгнала. Сказала, что для нормального человека невыносимо пребывание рядом с существом, которое все время страдает по твоей вине. Хотя я не замечала, что папа так уж страдал. То есть он, конечно, кричал, что дома вечно бардак, и то и сё, и трудно жить с гением (при этом он показывал пальцами кавычки). И я маму всегда защищала, хотя в квартире и правда бардак. Иногда я начинаю убирать, но мама сразу делает кучу замечаний и в конце концов сообщает, что от меня больше вредительства, чем пользы. И сама что-то начинает делать, но быстро устает и уходит в «Фейсбук».

Десять лет назад она написала прекрасный роман. Получила несколько небольших, но солидных премий, ездила по городам, выступала в библиотеках. Ее даже по телевизору показывали. Жаль, я тогда была маленькая и не могла ездить вместе с ней. Думала, вот вырасту, и мама напишет другой роман. И тогда я с ней буду ездить.

С тех пор мама ничего не написала. Иногда мне кажется, что из-за меня.

Мамин роман я прочитала пять раз. Это лучшее, что я когда-либо читала про любовь. Я даже выучила наизусть отдельные фрагменты, которые мне особенно понравились. Но если я их цитирую, мама приходит в бешенство. И когда я спрашиваю, как они с папой встретились, тоже злится. Она вообще на меня часто злится и говорит не лезть в ее жизнь. А я и не лезу, просто интересуюсь. Родители же должны рассказывать про себя своим детям. Так осуществляется передача жизненного опыта (это я где-то прочитала).

Но все равно мама классная. И чувство юмора у нее отличное.

– Жень, а вам в школе винтовки выдадут? – спрашивает мама.

– Зачем? – отвечаю я.

– А как вы будете водить немцев до школы и обратно. Вдруг сбегут?

Меня такие шутки подзадолбали, но я продолжаю над ними смеяться. Маме приятно, когда над ее шутками смеются.

За неделю до приезда немца мы составили план облагораживания жилища.

Дальнюю комнату решили не трогать. Туда мы перетащили вещи Ивановны, телевизор, биотуалет и посоветовали ей появляться только в случае крайней необходимости, но все равно желательно тогда, когда мы с немцем уйдем в школу.

Донести до нее эту просьбу оказалось не так просто. Она то кивала, то делала непонимающее лицо.

– Антонина Ивановна, через неделю здесь будет немец! – прокричала мама. Она редко к ней так обращалась, обычно звала Иоановной, как и мы все. – Надо сидеть тихо. Понятно?

– Немцы? – испуганно переспросила Иоановна.

– Да! Они будут не насовсем. Днем они будут уходить – и вы будете выходить. Понятно?

– Отходить?

– Отходить, да.

Иоановна испуганно закивала и собралась скрыться в комнате немедленно.

Мама, не удержавшись, захохотала.

– Может, лучше временно поменяться с папой назад? – спросила я.

Меня смущало, что Иоановна принимает нашего гостя за фашиста.

– Ближе к делу разберемся, – сказала мама. – Что человека зря дергать. Давай пока займемся обоями.

В тот же день мы купили обалденные бордовые обои и клей. И новый берет для общего пользования, так как на улице начало холодать.

Еще было решено купить новое рабочее кресло в мою комнату. Потому что у старого изодралась обивка. А также подшить шторы в гостиной, так как излишки некрасиво волочились по полу.

Программой максимум стала перекладка плитки на полу в ванной. Потому что у старой поотламывались уголки. А переложить плитку на трех квадратных метрах – это тьфу, на самом деле. Бабушка обещала спросить у соседки телефон мастера. Который клал плитку хорошо и недорого.

Жизнь определенно налаживалась.

На следующий день была суббота. Мама проснулась, но не встала. Она лежала и курила, открыв окно.

Из дальней комнаты, озираясь, выползла с ходунками Иоановна. С тех пор как ее предупредили про немцев, она старалась перемещаться незаметно. Настолько незаметно, насколько это может сделать старый выживший из ума человек с ходунками.

Мама лежала и лежала. Я обрызгала из пульверизатора стену, чтоб легче было отдирать обои. Иоановна приготовила на завтрак вареные яйца. Я узнала об этом, когда вода из кастрюли выкипела и яйца начали громко лопаться.

Иоановну эти звуки испугали. Видимо, она решила, что немцы уже близко, и довольно шустро ухромала к себе в комнату, оставив ходунки на кухне.

Маму это рассмешило, и она, наконец, поднялась.

– Зачем ты испоганила обои? – спросила она, увидев влажную стену в пузырях.

– Мы же будем их обдирать, – напомнила я.

– А, точно, – сказала мама. – Но сначала мне надо выпить кофе.

Пришла бабушка, принесла нам оладьи и стала одновременно ругаться и убирать. В тот день мы ничего не сделали.

В лучших традициях нашей семьи подготовка к приезду немца началась за сутки.

Переклеить обои и переложить кафель на полу в ванной мы уже не успевали. Поэтому пол в ванной мы застелили новенькими ядовито-зелеными ковриками, а на стену, которая после высыхания стала выглядеть гораздо хуже, чем до обрызгивания, навешали картинок и фотографий. Получилось, как в кафе. Единственным минусом было то, что картинки плохо держались и время от времени слетали вниз.

Рейс с немцами задержался на два часа. Если бы не задержался, мы бы даже продукты купить не успели. И вот все немцы разошлись по своим семьям, а он остался стоять под фонарем в круге света. Самый высокий парень из группы.

– Истинный ариец, – сказала моя смелая мама, скромно прячась за кустом. – Иди подойди к нему!

Делать было нечего. Я подошла к нему и сказала:

– Их бин Женья.

Он окинул меня печальным взглядом и ответил:

– Гутен абенд, Женья.

Тут подошли мама и бабушка. Мы выглядели как пигмеи, которые окружили белого человека. Белому человеку было грустно и страшно. Но деваться ему, как и нам, было некуда.

Большинство семей приехали за своими немцами на шикарных машинах. У школы сгрудились припаркованные и отмытые до блеска «ауди», «БМВ» и даже «лексусы».

Можно было взять у папы его новую «вольво», но мама заявила, что не собирается никому пускать пыль в глаза и что это жлобство.

В нашей старой «КИА» на заднем сиденье валялся драный стул, который мы собирались отвезти на дачу, но попали в пробку и до дачи не доехали. Когда мы загрузили чемодан нашего немца, оказалось, что встречающие в машину не поместятся.

Мама с немцем поехали на машине, а мы с бабушкой пошли пешком.

Мы шли и молчали.

Потом бабушка сказала.

– А ты знаешь, что твой прадед воевал с немцами и дошел до самого Берлина? И еще пушку на себе тащил. Сорокопятку. Его уже в Берлине и ранило. Всю жизнь потом мучился головными болями.

– Хорошо, – сказала я.

– Чего же хорошего?

Ну, то есть я просто так это сказала, сама думала о другом. Об этом немце. Если бы мама и бабушка узнали, что я специально просила учительницу, чтоб мне дали мальчика, они бы меня задушили. Они также не знали, как мы с этим немцем чуть не разругались, когда он мне прислал свою фотографию, а я в ответ послала свою, и он написал: «You are not very pretty».

– Как-то они немца взяли в плен, – продолжала бабушка. – И дали его прадеду. Чтоб пушку помогал тащить. Пушка тяжеленная, а дед мой уже немолодой был. И вот они несколько недель тащили ее вместе. Ели из одного котелка, спали спина к спине. А когда дошли до опорного пункта, деда вызвали и велели немца этого расстрелять как фашиста. А они уже подружились, он деду фотографии детей своих показывал.

– Бабушка! Зачем ты сейчас это рассказываешь?!

– Не знаю. Мальчишку вашего увидела, вспомнила. Он симпатичный, ты заметила?

Еще бы я не заметила!

Пиус. Что за дурацкое имя для немецкого мальчика?

У него мама инструктор по йоге, а папа дизайнер.

Он привез кучу каких-то пакетиков с коктейлями и крутящуюся хрень типа юлы, на которой можно рисовать мелками. Изобретение его отца.

В нашей квартире Пиусу явно не понравилось. Надо было стол в гостиную перенести. В гостиной картины и вообще солиднее. С другой стороны, там в опасной близости Иоановна.

А кухня у нас тесная, шесть метров. И стена облезлая возле мойки. Папа собирался плитку положить. Но мама ему не разрешала. Ее всегда раздражало, когда он что-то делал.

И вот мы посадили Пиуса как раз на то место, откуда видно эту ободранную стену. Он мрачно осмотрелся, потом спросил, есть ли у нас вайфай. Мы дали ему пароль.

Он спросил: «Могу ли я послать маме фотографию?»

Конечно, может, он же не в тюрьме.

Ну и вот, он сфотографировал то, что было перед ним. Эту чертову стену с висящим на крючке скукоженным фартуком и отправил. Думаю, его мама пришла в ужас.

Моя мама тоже была в некотором смятении. Мы гостей сто лет не принимали. Надо было попросить бабушку остаться, она умеет соблюдать приличия. Но бабушка отказалась, сказала, не хочет позориться.

Сначала мама поставила тарелку, но забыла вилку.

Потом полезла за вилкой и будто только в этот момент заметила, что вилки черные. От мытья в посудомоечной машине мельхиор потемнел. Мы-то знаем, что они чистые, но незнакомому человеку может быть неприятно.

– Дас ист мельхиор, – сказала мама Пиусу. – Дас ист нормал фюр мельхиор.

Пиус ничего не понял и испугался. А мама начала громыхать по всем шкафам в поисках другой, немельхиоровой вилки. Наконец нашла. Ополоснула ее под краном и никак не могла найти кухонное полотенце, чтоб вытереть. Тогда она с этой вилкой побежала в туалет и там протерла ее досуха туалетной бумагой.

Надо отдать должное Пиусу – он сохранял невозмутимый вид.

Когда мама в конце концов принесла ему вилку, он сказал «спасьибо» и стал очень красиво есть.

Не знаю, зачем мы купили квас. Мы его сроду не пили.

– Дас ист рашен наценален дринк, – разошлась мама и налила Пиусу стакан пенящейся коричневой жидкости.

Пиус сдержанно пригубил, и очевидно квас ему не понравился. От чая он отказался. Попросил показать его комнату.

Ха! Он еще не знает, что далеко не у всех немцев из его группы есть своя комната. Кровать с прекрасным матрасом, вид из окна. По утрам, когда я ухожу в школу, мама приходит туда досыпать. Отличная комната с самым свежим ремонтом. Мы ее отремонтировали, когда я пошла в школу.

В комнате Пиус грустно огляделся и поставил грязный чемодан на ковер.

Мама попросила перевести ему, чтоб он чувствовал себя как дома. Я перевела.

Он сказал «спасьибо».

Через пять минут дверь в его комнату была закрыта.

Когда-то мама знала и немецкий, и английский. А теперь не говорит ни на одном языке.

Через десять лет после выхода романа она написала несколько рассказов, которые не взяли ни в один журнал и, кажется, сильно ругали. Я помню, как она, закрывшись на кухне и накурив так, что войти было нельзя, кричала в телефон:

– Да что они понимают! Ты только посмотри, кого они там печатают. Только посмотри – кого!

Зато она пишет отличные посты в ФБ. Папа шутил, что вместо того, чтоб работать на себя и свою семью, она бесплатно работает на Цукерберга.

Утром мы узнали, что такое страшная и несгибаемая немецкая пунктуальность. Занятия в школе у нас начинаются в восемь тридцать, идти пятнадцать минут, так что завтракать мы спокойно садимся в полвосьмого. И тут вылазит из своей комнаты наш немец в полном облачении и идет к дверям. Ну, мы кое-как затащили его завтракать, но он все время глядит на часы и бубнит, что в школе велели быть в восемь.

– Ерунда, – говорю я. – У нас так говорят, чтоб хотя бы к половине девятого собрались.

Но немец не понимает, завелся как таймер, сидит, ничего не ест, смотрит на часы.

В итоге мы с ним притащились в школу раньше всех.

Удивительно, как мы у таких четких и упрямых людей выиграли войну.

Мое появление с Пиусом в школе произвело фурор. Особенно впечатлились девочки. У нас в классе есть две особо продвинутые – Егорова и Каширских. Они уже вовсю разбираются в отношениях, а Егорова даже целовалась со старшеклассником. И они частенько подкалывают меня, что я то-сё, одеваюсь странно и вообще странная какая-то. И тут я прихожу с таким красавчиком. Как будто с обложки журнала. Понятно, что это не мой парень и даже не мой друг. Но:

а) он живет у меня;

б) он целую неделю будет жить у меня.

Все пять уроков я спиной чувствовала завистливые взгляды Егоровой и Каширских.

Оказалось, обедами немцев кормят в школе, так что на нас с мамой только завтраки и ужины, что сильно упрощает ей жизнь.

Юные немцы так медленно и старательно произносят на английском «they» и «this», как будто большая собака аккуратно берет еду из рук.

Мама считает, что их с папой брак был большой ошибкой, из-за которой вся ее жизнь пошла не так.

– Надо выходить замуж за человека, в котором тебя ничего не смущает, и тогда, если повезет, ты сможешь прожить с ним всю жизнь, а не тратить силы на поиски любви, – сказала она как-то, когда мы стояли в пробке.

– А тебя в папе сразу что-то смущало?

– Да.

– Что, например?

– Например, его родители.

– Но родители – это же не он сам.

– Я тоже так думала. А потом с годами оказывается, что родители – это наполовину ты сам. Если не больше.

– А что еще тебя смущало?

– Много чего.

– Но ведь ты его любила?

– Слушай, не нарушай мои границы!

Почему-то мама отказывается признать, что когда-то любила папу. Как будто он убийца или гремучая змея. Когда мы жили вместе, они все время ругались. Из-за любой мелочи. Как-то они поругались из-за того, что папа сказал маме, что она неправильно заваривает чай. Мама завелась и расколотила чайник. Ближе к разводу они ругались все меньше и меньше. А под конец у нас были такие мирные ужины, что я совсем не понимала, зачем им разводиться. Я сказала об этом маме.

– Не лезь не в свое дело! – сказала мама.

Я, конечно, не лезу. Но они меня удивляют.

Папа недавно поехал в Португалию и пять дней заваливал нас фотографиями. Ему хотелось показать маме абсолютно все, что видел, вплоть до вида на океан из туалета в квартире, которую они с друзьями снимали в Лиссабоне. Если мама видит что-то красивое, она тоже тут же начинает слать фотки папе. При этом, когда папа еще жил с нами, наши совместные выезды были кошмаром. Почему-то вместе у них не получалось наслаждаться красотой моря, закатами и погодой. Они бесконечно орали друг на друга. Короче, пипл а стрендж.

Только раз, когда она была в хорошем настроении, мама рассказала, что на их первом свидании папа был в шикарном пальто до пят и что она опоздала на полтора часа. Но он все равно дождался.

– И зря, – подытожила мама.

Мы решили, что ужинать лучше в большой комнате. Все-таки там наряднее.

Для этого надо было перетащить стол из кухни в комнату.

Стол застрял в коридоре, хотя совершенно точно он должен был там проходить – раньше папа всегда перетаскивал его в большую комнату накануне Нового года.

Мы корячились и шипели друг на друга в узком коридоре, пока Пиус не вышел из своей комнаты и не спросил:

– Can I help you?

Он быстренько, по-мужски развернул и перенес стол в комнату. Потом вернулся и спросил:

– Могу я помочь еще чем-нибудь?

И мы дружно сказали:

– Нет, большое спасибо!

На ужин мама приготовила очень вкусное мясо по-французски и пару салатов. Пиус наелся, развеселился, и они с мамой принялись болтать на языке, который она считала английским.

– Ват эбаут Москау? – непринужденно спрашивала мама. – Хау а ю ин Москау?

– Moscow is a great city. But too great, – отвечал Пиус.

– Я-я, – говорила мама. – Москау ист швере штат фюр пипл.

Удивительно, но Пиус ее понимал. Или из вежливости делал вид, что понимал. Но он явно отвечал на ее вопросы не без удовольствия.

– Женья толд ми, зэт ю лифс виз е фатер, визаут муттер.

– Ja. My mother lives distantly.

– Дас ист зэр сэд, – мама понимающе кивала и делала печальное лицо.

– And what about your father? – бестактно спрашивал Пиус.

У них явно устанавливались дружеские отношения.

О, – вздыхала мама. – Дас ист трауриг стори.

На лице Пиуса отразился испуг.

Тут я не выдержала и вмешалась:

– Варум трауриг?

– Не мешай нам общаться! – сказала мама.

– Пиус подумает, что ты вдова!

– Не подумает!

– Май фазер нейм ис Станислав Андреевич. Ер ист гезунд унд штарк, – сообщила я Пиусу, переняв мамин дурацкий язык.

Пиус облегченно выдохнул.

Кажется, мама решила охмурять немца. Она взбодрилась и даже провела пару часов в магазине одежды. Купила штаны с помочами и майку с Микки Маусом. Штаны сидят очень хорошо, но, на мой взгляд, слишком сильно обтягивают зад. Мама худее меня, у нас разная конституция (так говорит бабушка). А теперь я по сравнению с ней и вовсе кажусь толстой коровой. Спасибо, мама.

Пиусу наряд мамы понравился. Это было видно по его лицу.

А бабушка только вздохнула и сказала маме:

– Похоже, ты никогда не войдешь в свою возрастную группу.

Я обычно поддерживаю маму, но тут внутренне согласилась с бабушкой.

Мама часто высмеивает своих ровесниц, сорокалетних женщин, которые делают что-то с губами и лицом, чтобы выглядеть моложе. Вроде как это жуткий позор. А сама одевается в майки и брюки для школьников. В принципе, это то же самое. Смелые женщины ложатся под нож, а молодящиеся трусихи просто пользуются тем, что у них хорошая фигура, и одеваются, как собственные дети.

Наверное, я ревную маму к Пиусу. Отличный английский у меня, а общается он с ней.

Вчера я поехала на литературную студию. Мама всегда очень беспокоится, когда уезжаю. По сто раз пишет и спрашивает, где я. А тут один раз спросила – и молчок.

Приезжаю на нашу станцию метро. Звоню. Обычно мама забирает меня на машине – мы живем далеко от метро. А тут говорит: я занята, поезжай на автобусе.

Ну, я пятнадцать минут ждала автобус, замерзла, как цуцик.

Приезжаю – открывает такая вся развеселая мама в майке с Микки Маусом.

– Раздевайся! – говорит.

И сразу в комнату убежала.

Захожу – а у них там полная идиллия! Они взяли мою 3D-ручку, которую мне когда-то подарил Дед Мороз, и делают всякие предметы. На Пиуса уже нацеплены розовые пластиковые очки. Очки – это первое, что мама придумала делать этой ручкой. Она сразу сделала такие круглые очки и нацепила на меня и на папу. На этом ее интерес к игрушке закончился. И сколько я ни просила поделать со мной что-то еще, она говорила: сама. А теперь она выписывала с Пиусом какие-то дурацкие буквы и делала вид, что ей офигенно интересно. Вот уж настоящий предатель.

Они сидели, как Кай и Герда, склонившись над этим листом, на который из ручки выползали цветные струйки пластика. Мне прямо захотелось сделать какую-нибудь гадость. Например, выпустить из комнаты Ивановну. Но я просто ушла на кухню и стала читать «Бесприданницу» Островского. Через пять минут прибежала мама в своем дурацком Микки Маусе, увидела меня на стуле с этой книжкой и засмеялась.

– Ты отстала от жизни! – заявила она.

– Зато ты в майке с Микки Маусом впереди планеты всей, – парировала я.

Не знаю, что смешного в «Бесприданнице». Нам по программе задали.

Сели ужинать, и мама опять принялась болтать с Пиусом, используя меня в качестве переводчика. Оказалось, его мама (которая инструктор по йоге) живет со своим бойфрендом. Пиус привез нам в подарок от нее кучу цветных пакетиков. Это оказалась специальная соль для ванн на все случаи жизни: боли в суставах, стресс, раздражительность, плохой сон.

Возможно, такая соль мне скоро пригодится.

Пиус живет с отцом. Нормальный такой кучерявый дядька, похожий на писателя (я потом нашла его в Сети). Наверное, как раз он понравился бы моей маме. Хотя не обязательно. Когда ушел отец, у нее какое-то время был писатель. Точнее, поэт. После чего она произнесла коронную фразу: «Хочешь возненавидеть поэзию – заведи роман с поэтом».

На странице отца Пиуса есть фотки их квартиры. Я посмотрела и поняла, что мы зря комплексовали из-за нашей. Клетушка, на стенах приклеенные скотчем бумажки. И двухъярусные кровати из «Икеи». Видимо, для экономии места.

Когда на следующий день пришла бабушка, я пыталась показать ей эти фотографии, чтоб она поняла, что не все люди в Европе живут шикарно. Но ей было не до этого: пока никого не было дома, Иоановна ухитрилась развести в стакане соль для ванны и все это выпить. Тот пакетик, который от суставов. Иоановна решила, что это специальное немецкое лекарство. Чувствовала она себя абсолютно нормально. Не считая ядовито-фиолетовой пены, засохшей вокруг рта. Бабушка поила Ивановну теплой водой с марганцовкой, добиваясь, чтоб ту вырвало. Но Иоановна пила воду как верблюд, и с ней ничего не происходило.

– Если ее не вырвало от соли для ванн, с какой стати ее должно стошнить от какой-то марганцовки? – логично заметила я. – И вообще, если эта соль такая полезная при внешнем применении, может, и при внутреннем есть какая-то польза.

– Шутница, – сказала бабушка, разводя в кружке очередной раствор ядовитого цвета. – Да и что удивляться: от осинки не родится апельсинка.

Это было довольно обидное замечание, и я уже собралась что-то ответить, но тут Иоановну вырвало. Это было очень красиво. Просто как единорог в мультфильме «Adventure time». Пиус много потерял, что не видел.

Девочки все время корчат рожи, когда мы с Пиусом входим в школу. Как будто мы ужасно выглядим. Но мы нормально выглядим, я сегодня смотрелась в зеркало в лифте. Просто они сдыхают от зависти. У Егоровой немец на голову меньше и похож на турка. А у Каширских – толстый, весь в прыщах и интересуется только едой. На перемене она попросила меня познакомить ее с Пиусом. Каширских у нас считается красоткой. Когда я их знакомила, Пиус даже бровью не повел. Вежливо пожал ей руку, и все. Какой же он классный! Лицо у него мальчишеское, а ноги волосатые, как у взрослого мужчины. Я на физкультуре рассмотрела, он в шортах был. Странно – сам блондин, а волосы на ногах черные. Прямо Печорин: у него были светлые волосы, но темные брови – признак благородного происхождения.

У нас в классе есть такой Кобяков. Красавчик. Мастер спорта по плаванию. Папа – дипломат. Все девочки по нему сохнут. И вот этот Кобяков постоянно дразнит меня на физкультуре. У меня большая грудь, и скрыть это тяжело. И когда мы начинаем бегать кругами, Кобяков все время изображает, как колышется моя грудь. И все ржут. Даже девочки. Я тоже смеюсь, а что еще остается делать? Не плакать же.

Сегодня мы занимались на физре вместе с немцами. Кобяков по обыкновению стал изображать, как я бегаю. Нашим это уже надоело, а немцы хихикали. И тут Пиус поравнялся с Кобяковым, похлопал его по плечу и, когда тот повернулся, с улыбкой спросил:

– Are you a Nazi?

У Кобякова очень хороший английский, он отлично понял вопрос, но офигел и переспросил:

– What?

– Are you a Russian Nazi? – повторил Пиус.

Кобяков покрутил пальцем у виска, но кривляться перестал.

Девочки потом сказали, что это он не меня защищал, а просто у них так в Европе принято. Толерантность.

Фигня. Пиус защищал именно меня.

Завтра рано утром все наши немцы уезжают на экскурсию во Владимир. Это довольно далеко, и они вернутся только вечером. Так что у нас с мамой будет целый день, чтобы отдохнуть. Можно будет выпустить Иоановну. А то она сидит в заточении, как граф Монте Кристо.

Не узнаю маму. Она развела кипучую деятельность и сказала, что, раз Пиуса не будет целый день, мы успеем наклеить те самые бордовые обои. Я пыталась ее отговорить, зная, что она может потерять интерес прямо посреди процесса, но мама быстренько обрызгала многострадальную стену, и назад дороги не было.

Оказывается, мама очень ловко умеет клеить обои. Она в институте подрабатывала, помогая однокурсникам делать ремонт.

Получилось обалденно. Даже Иоановна застыла на несколько минут со своими ходунками, видимо, стараясь припомнить, как стена выглядела раньше. Пришла бабушка и тоже порадовалась. Сказала, что, раз мы так отлично справляемся, она может съездить на недельку к подруге в Серпухов. Хитрая.

Потом мы с мамой пошли в магазин и накупили всего к ужину. На кассе я увидела, что в тележке лежит маленькая бутылка коньяка. Мама сказала, чтоб я не заморачивалась. Это так, на случай праздника.

Потом она приготовила дома отличный ужин, достала и погладила скатерть.

К семи часам стол был сервирован, как в лучших ресторанах. Но Пиуса не было. Я позвонила нашей классной и узнала, что они стоят в пробке на Владимирском шоссе хрен знает где и неизвестно, когда приедут. Мама стала ругаться, что принимающая сторона в нашей школе – идиоты.

– Надо быть дебилами, чтобы в пятницу вечером, когда жуткие пробки, тащить иностранцев в область за двести километров, – сказала она, убирая еду со стола в холодильник.

Похоже, без Пиуса мама не планировала нас кормить. Потом она достала свою маленькую бутылку и налила себе немного.

– У нас что – праздник? – поинтересовалась я.

– Был такой библейский герой – Хам, – сказала мама и налила себе еще.

Так всегда и начиналось.

Пиус пришел в первом часу ночи, замерзший и несчастный. В его рюкзаке позвякивала и постукивала всякая фигня типа псевдозолотых ложечек с надписью «Золотое кольцо», матрешек и хрени из бересты. Все, что впаривают за бешеные деньги иностранцам. От еды он отказался, попросил только горячего чаю. Мама на своем странном языке предложила ему выпить коньячку, он опять отказался, но они долго хихикали в комнате. Мне кажется, ему даже понравилось, что она навеселе. Я зашла и посоветовала ему принять горячий душ, раз он замерз. Но он не захотел.

Я заметила, что Пиус не очень-то любит мыться. То ли он такой, то ли это из-за нашей старой шторки в ванной. Она внизу как будто грязная, но это просто осадок от воды.

Завтра куплю новую.

На следующий день Пиус встал утром, как обычно, но был раскрасневшийся и плохо соображал. Оказалось, у него температура. А у нас в школе, как специально, именно сегодня устраивали концерт для гостей. И мне предстояло выступать со стихотворением. Так что надо было кровь из носу идти.

Пиус остался с мамой и Иоановной, о существовании которой он даже не догадывался.

В школе девочки сразу стали приставать и шутить: что я сделала с немцем и почему его нет в школе? Его друзья-немцы забеспокоились. Все-таки они считают Россию дикой страной.

Мне почему-то было очень неспокойно, и я все время писала маме эсэмэски. Мама не звонила, на сообщения отвечала не сразу и чересчур весело, что подтверждало мои самые худшие подозрения. До конца занятий оставалось еще три урока плюс концерт. На перемене я позвонила папе. Он, конечно, не такой сложный и навороченный человек, как мама. Но в нем есть стабильность. Папа сказал, что он в командировке и вернется только завтра. Обещал непременно зайти и покатать немца по городу. Мне стало легче, но я все равно постоянно думала, как они там. И когда читала стихотворение на концерте, два раза забывала слова. Егорова и Каширских сидели в первом ряду и хихикали. В концерте они не участвовали, так как по-немецки говорили примерно так же, как моя мама. Они считали, что я влюбилась в Пиуса и теперь скучаю без него. Дуры.

Я долго звонила в дверь, но без толку. Пришлось открыть своим ключом. Первым, что я увидела из коридора, были ходунки на кухне. Это означало, что что-то случилось. Пиуса в его комнате не оказалось. Постель была разобрана и смята. Из большой комнаты доносился шум телевизора.

Я пошла туда. На диване сидел Пиус, устало облокотившись на подушки. В советской зеленой пилотке со звездочкой. Выражение лица он имел загадочное.

– Привет, Женья, – сказал он. – Рад тьибе.

И было видно, что он не врет.

– Где мама? – спросила я.

– Mama ist einkaufen gegangen, – ответил Пиус.

– Вас ист дас? – я показала на пилотку.

– We did selfie, – Пиус улыбнулся, и в этой улыбке было страдание.

– Sorry for my mother, – сказала я и сняла пилотку с его головы. – How are you?

– I'm more better!

На кухне что-то громыхнуло. Потом раздалось шипение. Я пошла туда. Иоановна бодро стояла у плиты. На сковородке что-то пузырилось.

– Что ты делаешь?

– Жарю блинчики для Иосифа.

– Какого Иосифа?

– Разве немецкого мальчика зовут не Иосиф?

– Где ты видела немецких мальчиков, которых зовут Иосиф? Его зовут Пиус!

– Пиус, – задумчиво сказала Иоановна и опять запузырила что-то на сковородку.

Я попробовала тесто. Оно имело химический запах и вкус.

– Что ты сюда добавила? – спросила я.

– У вас очень плохое подсолнечное масло, – сказала Иоановна. – Зачем вы покупаете такое?

Она показала на бутылку со средством для мытья посуды.

Тут пришла мама, позвякивая бутылками в пакете.

Бедный Пиус.

Наверное, завтра придется вызвать врача. Хотя Пиус говорит, что все нормально, и пьет какие-то гомеопатические шарики из немецкого пузырька. Говорит, он всегда так лечится при простуде.

Иоановну больше невозможно загнать в комнату. Она перестала бояться немцев и теперь сидит на стуле, смотрит влюбленными глазами на Пиуса и упорно называет его Иосиф. У меня есть подозрение, что она принимает его за прадедушку. Хотя странно, как можно спутать маленького носатого еврея и высокого голубоглазого немца. Правда, дед был рыжий, и Пиус слегка рыжий, и у него вьются волосы. Для человека с Альцгеймером это более чем достаточное количество совпадений.

Мама делает вид, что все нормально. Только каждые полчаса бегает на кухню и тихонько себе наливает. Думает, это никому не заметно. Пиус, кажется, все понял. Этот дурдом нас сблизил.

Надо сказать, для иностранца он держится отлично. Вежливо улыбается бреду Ивановны, сдержанно – ухаживаниям мамы. Когда мама случайно пролила чай ему на колено, он даже не дернулся. Смотрю на него и думаю о немцах в плену. Ну после того, как мы победили. Их же много тут осталось, бабушка рассказывала. Считалось позорным вступать в связь с немцем. Но некоторые русские женщины все равно с ними жили. Я их понимаю.

Иоановна окончательно расслабилась и, кокетливо поглядывая на Пиуса, запела «Подмосковные вечера». Вот это было просто туши свет.

Мы с Пиусом сидели и ждали, когда закончится этот кошмарный вечер.

Ночью у Пиуса подскочила температура. Он лежал с закрытыми глазами и что-то бормотал на немецком. Как радистка Кэт в немецком госпитале.

Пришлось вызвать «скорую». Глаза Пиуса наполнились ужасом, когда в комнату вошли двое людей в верхней одежде. Один врач был в белом халате, а другой почему-то в спортивном костюме.

– Они тоже были в той комнате?! – спросил Пиус по-немецки, предполагая, что, как и Иоановна, врачи «скорой» все время были здесь, но прятались.

Я объяснила ему, что это просто русские доктора и они его послушают. Пиус испугался еще сильнее и наотрез отказался от жаропонижающего укола. Видимо, в его семье признавали только гомеопатию.

Врачи сказали, что в легких все чисто, а понижать температуру можно обтираниями спиртом или водкой.

Удивительно, но Пиус на эту процедуру легко согласился. У него была широкая и очень белая грудь с редкими золотистыми волосками. Он был очень красивый. Я стояла в дверях и любовалась. Но тут приползла Ивановна и уставилась на маму и Пиуса.

– Что с Йозефом? – спросила она.

– Все нормально, иди спать, – ответила я.

– Что это за женщина к нему приехала? – Ивановна указала на маму.

– Это твоя внучка.

– Почему она гладит Иозефа?! – воскликнула прабабушка, и ее ходунки воинственно задрожали.

Я закрыла дверь в комнату Пиуса, оставив его наедине с мамой. Иоановна, лишившись изображения перед глазами, сразу успокоилась и, бормоча что-то себе под нос, поплелась в свою комнату.

Не знаю, что они там делали так долго. Я слышала шепот за стеной и мамино тихое хихиканье. Хоть ребенка бы постеснялись. В смысле меня. Удивительно устроены мужчины. Пиус и бровью не повел, когда ему строила глазки наша красотка Каширских, а тут хихикает и шепчется со старой женщиной, которая не говорит ни на каком языке и к тому же пьет. А с другой стороны – куда ему деваться? Мамаша приперла его в комнате. Он раздет и болен. Он вынужден ее терпеть.

Я встала и пошла освобождать немецкого Пиуса от пут моей полуеврейской мамаши, но тут она как раз вышла из комнаты.

– Что вы там делали? – спросила я.

– Пиус читал мне сказку на немецком.

– Что?!

– Мы нашли на полке книгу на немецком, и я попросила его почитать.

– И как тебе?

– Прекрасно! Я подарила ему эту книгу.

– Эту книгу дедушка купил мне на блошином рынке!

– Прекрасно.

– И потом умер!

– Насколько я помню, это случилось не сразу после покупки. Я не видела, чтоб ты когда-нибудь ее читала.

– Ты тоже не читаешь книги, которые покупаешь!

– Ладно. Завтра я ее спрячу.

– ?

– И Пиус про нее забудет.

– Это неприлично, – сказала я, но мама уже пошлепала на кухню и что-то налила в стакан.

– Здрасьте-приехали! – сказала она спустя пару минут. – Обои отвалились.

Еще при папе мы много раз жалели, что убрали дверь на кухню. Когда я была маленькой, без двери было удобнее. Дверей, которыми я прищемляла пальцы, стало на одну меньше.

По мере моего взросления и распада папиного и маминого брака нехватка двери на кухню становилась все острее. Маме неудобно было в кухне общаться по телефону со своими поклонниками, потому что папа слышал разговор в большой комнате, где тоже не было двери. Утром папе неудобно было слушать музыку, когда он завтракал, потому что это раздражало маму, которая вставала после того, как он уходил. А если поздно вечером кто-то включал чайник и начинал громыхать посудой, то его ненавидели все.

В три часа ночи мама принялась двигать на кухне мебель и шуметь водой. Когда я вошла, то увидела ее на стремянке. Она стояла, покачиваясь, и держала в руке полосу бордовых обоев.

– Что ты делаешь?

– Решила обои подклеить.

– Ночью?

– Зато утром будет красота, – сказала мама и криво приложила полосу к стене.

– Прекрати!

– Лучше бы помогла.

– Не буду я тебе помогать!

– Другого ответа я и не ожидала, – мама села на стремянке и положила обоину, измазанную клеем, себе на колени.

– Ты Пиусу спать мешаешь! Завтра поклеим!

Мама закурила, демонстративно стряхнула пепел на обоину и важно произнесла:

– Никагда-а, слышишь? Ника-а-агда ничего не откладывай на завтра.

– Почему?

– Потому что жизнь пройдет… и всё… и не будет ни-иче-е-его…

Под тяжестью клея влажная обоина расползлась на ее колене.

– Мам, ты пьяная, – сказала я.

– Это пошло, девочка моя.

– Пошло быть пьяной и тупой.

– Что?!

– Ты вечно пытаешься учить меня жизни, когда выпьешь. Тебе кажется, ты говоришь что-то умное. Но это просто банально… Не откладывай на завтра, – зло передразнила я ее. – Не помню, чтоб хоть что-то ты сделала вовремя.

Не знаю, зачем я ей это сказала. Говорить с пьяными бесполезно. Они только злятся, а потом ничего не помнят.

Глаза мамы нехорошо сверкнули.

– Подойди ко мне, – она картинно поманила меня рукой.

Терпеть не могу эту ее пьяную манерность.

– Я спать пойду.

– Подойди! – сказала мама с интонацией Ивана Грозного и привстала на стремянке. Обоина, как поверженное тело, упала на пол. Стремянка опасно пошатнулась.

Не знаю, чем бы это закончилось, но тут Пиус появился в коридоре в одних трусах-боксерах, высокий и прекрасный, как олимпийский бог. Он быстро оценил обстановку и строго спросил:

– Was ist los?

Мы с мамой молчали.

– Du störst mir! Schnell alle ins Bett! – прибавил он, набирая уверенности в голосе.

– Вас ист дас? – нашлась мама.

– Schnell alle ins Bett! – громко повторил Пиус и пошел в туалет.

Удивительно, но мама его послушалась.

Похоже, дурацкие гомеопатические шарики, которые принимал Пиус, действовали. Проснулся он почти здоровый и ни за что не захотел оставаться дома. Настаивать после вчерашнего дурдома я не стала.

Завтрака не было. Продуктов в холодильнике тоже не было – Иоановна совершила ночью налет, я слышала, как она шуршала. Мама спала. Мы попили чаю и вышли из дома.

На улице было холодно, а если ты еще и не завтракал, то всегда мерзнешь сильнее. Пиус съежился в своей короткой курточке. И тут подъехал папа! На новенькой машине, с двумя пакетами горячего завтрака из «макдака»! Это называется «родительская интуиция». Только папа так умел. Мама же обладала родительской антиинтуицией. Она всегда делала то, чего я больше всего в данный момент боялась. Все-таки с отцом они были идеальной парой.

До звонка оставалось еще десять минут, все как раз тусовались у школы, и наше с Пиусом появление на черной шикарной тачке произвело фурор.

– О, ты его с папой уже познакомила! И когда у вас свадьба? – ехидно спросила Егорова.

– Идите на фиг, – сказала я.

– Идьите на фик, – повторил Пиус.

Девочки округлили глаза.

Вечером Иоановна рассказывала нам про столовое серебро, зарытое до революции где-то неподалеку. Эту историю я слышала и раньше. Теперь она обрастала новыми подробностями и плавно перетекла в инструкцию по сбору грибов. Оказывается, большую часть своей жизни прабабушка собирала и солила грибы. Видимо, она это делала очень тайно. Потому что я ее дальше лавочки во дворе никогда не видела. И там, у лавочки, она и нашла однажды бледную поганку, которую упорно пыталась бросить в бульон, когда мама варила суп. Видимо, разговор о грибах, как и покупка кваса в первый день, был призван продемонстрировать российский колорит.

Я сначала пыталась переводить Пиусу этот бред, но степень его содержательности была одинаковой на известных мне иностранных языках. Мы с ним просто сидели и улыбались. Пиус довольно быстро врубился в шизу Ивановны и бойко отзывался на имя Йозеф. Но когда прабабушка попыталась завлечь его в свою комнату, вежливо отказался.

– В доме три женщины разной степени безумности, и все бегают за одним немцем, – пошутила мама.

– Твоими стараниями других мужчин в доме нет, – заметила я.

– Тебе не кажется, что он распоясался? – спросила мама.

– Он ведет себя, как остальные, – сказала я. – Только по-мужски.

– А по-моему, это хамство – делать замечания хозяйке дома, – заявила мама.

Пиус отбил у нее охоту к вечерним рюмкам всего одной репликой. Он обратился ко мне, но маме хватило ее забытого немецкого, чтобы понять. Пиус спросил:

– Ist deine Mutter krank?

На этом мамина любовь к нему закончилась. Она у нее вообще очень хрупкая. Одно неверное слово – и всё. Ты в черном списке. Папа продержался удивительно долго.

Теперь мама убирает, готовит и наконец-то ведет себя так, как и подобает женщине ее возраста.

Но, кажется, она стала выдыхаться.

Сегодня, орудуя в туалете унитазным ежиком, она громко сказала:

– Все такие, блядь, творческие! Унитаз некому почистить!

Это был явно камень в мой огород. Мы с Пиусом в этот момент делали его задание по русскому языку. Пиус усмехнулся. Судя по всему, слово «блядь» ему было знакомо. Он пошел и спросил маму не без ехидства:

– Can I help you?

– No, you are our guest! – не без ехидства ответила мама.

Эх, поживи Пиус у нас месяц, он бы превратил нас в людей – приучил убирать дома и говорить по-английски. За последнее время мы с ним подружились. Но уже через три дня немцам предстояло ехать назад. Наши так задолбались изображать приличных людей, что считают дни.

Несмотря на обаяние Пиуса, я тоже устала. Трудно жить в одной квартире с человеком, которому хочешь понравиться. Если он тебя любит – тогда другое дело. Тогда, наверное, можно и расслабиться.

Нас отпустили раньше, и я на всякий случай позвонила маме:

– Ма, мы скоро придем! Ты обед готовишь или опять сидишь в фейсбуке?

– Готовлю-готовлю. А как спросить по-немецки: будете суп, который ели вчера?

Мама окончательно выдохлась и заболела, а Пиус, как специально, притащил из школы приятеля. Того самого несчастного немца, который жил за шкафом в однокомнатной квартире и, видимо, тоже выдохся. Довольно противный мальчик. Мы развлекали его как могли и были счастливы, когда он свалил. Зато мама написала отличный пост:

«Все в голове сочится и хлюпает, а в соседней комнате шепчутся на немецком два чем-то недовольных мальчика. И я беру в руку пилотку с советской звездочкой, стучусь к мальчикам, показываю пилотку и спрашиваю:

– Do you want this souvenir?

Мальчики отрицательно мотают головами.

Я надеваю пилотку себе на голову и спрашиваю:

– Do you want pizza?

Мальчики улыбаются и одобрительно кивают.

И я бреду в пилотке на кухню, как последний оставшийся в живых солдат, которому не с кем разделить радость.

Включаю духовку и долго грею руки».

Наши решили устроить вечеринку по поводу отъезда немцев. Не уверена, что немцам это нужно. Мне кажется, они, как и наши, уже считают дни и часы.

С погодой им не повезло. Не припомню, чтоб в октябре было так холодно. Мы подарили Пиусу папину толстовку с начесом. Папа ее почти не носил, потому что ему постоянно жарко. Толстовку ему покупала мама. Ему вечно не подходили вещи, которые она покупала, и он всегда кричал:

– Ты знаешь меня столько лет! Разве такое может мне понравиться?!

Пиусу толстовка очень понравилась и точно подошла по размеру. Я видела, как он на перемене хвастался другим немцам. Мама говорит, что немцы живут скромно, жрут одни сэндвичи с джемом и покупка какой-нибудь шмотки или обуви для них целая история. У нее был однокурсник, который потом эмигрировал в Германию. И она как-то в турпоездке побывала у него в гостях. Денег в советские времена меняли мало, мама все потратила на вещи для нас, и питаться в кафе было не на что. Она надеялась пообедать в гостях. Но там ей предложили чашечку кофе и печеньице.

– Может, это твой однокурсник жмот, а не все немцы, – сказала я.

– Нет. Просто это европейский стиль, – сказала мама.

Хорошенький стиль, когда человек голодает в чужой стране.

* * *

Мы в школе тоже устроили вечеринку в европейском стиле: три большие пиццы и кока-кола. И всё. Правда, потом прибежала чья-то сердобольная бабушка с целым кульком пирожков. Еще горячих.

Я решила не наряжаться, как другие девочки. Мне кажется, когда по девочке заметно, что она хочет нравиться, это выглядит жалко.

Мальчики уплетали пиццу за обе щеки и ржали. Девочки стояли группками и шушукались. Ждали танцев.

Пиус отлично танцует. Но когда заиграла медленная музыка, он отошел к стене. Блин! Наши отношения в последнее время наладились, и я была уверена, что он меня пригласит. Мерзкая немецкая морда. Хотя другие немцы тоже сами никого не приглашали, но не отказывались танцевать с девочками.

Я уже решилась сама пригласить Пиуса, но меня опередила Каширских.

Они топтались как идиоты. Пиус пытался что-то спрашивать, но у Каширских по английскому еле-еле четверка, не говоря уже о немецком. Видимо, она собиралась общаться с Пиусом на языке любви. Мне даже стало жалко ее – такой растерянный был у нее вид.

После Каширских приглашать Пиуса уже не хотелось. Я подошла к столу и съела кусок пиццы. Мама всегда говорит «расти жопа, расти жопа». Хотя сама же утверждает, что внешность в жизни не главное.

Я уже примеривалась к пирожку, когда подошел Пиус и сказал:

– Let's go home.

Как будто мы пара.

– What happened?

– Nothing. I'm just tired.

Когда мы выходили, к нам подскочили Егорова и Каширских с выпученными глазами:

– Вы куда?

– Куда надо, – сказала я. – А что, нельзя?

– Auf Wiedersehen, – сказал Пиус.

Видели бы вы их лица. За одно это я буду благодарна Пиусу до конца жизни.

Домой мы шли молча. Пиус мог бы и сказать чего-нибудь. Казалось, он боялся меня обнадеживать. Думал, я совсем дура и не понимаю, что ловить нечего. Молчание становилось тягостным. Я спросила, во сколько завтра автобус. Пиус сказал, что в полдесятого. Но приходить велели к девяти.

У меня возникло странное ощущение, как будто у нас любовь, и Пиус завтра уезжает на фронт, и мы никогда больше не увидимся. Я даже остановилась.

– What happened? – спросил Пиус и впервые заглянул мне в лицо.

Но разве можно было ему это объяснить.

Мама сидела за компьютером, строчила что-то в «ворде».

– Есть будете? – спросила она.

– Нет, мы сыты, – ответил Пиус.

– Я бы чего-нибудь съела, – сказала я.

– Ну так открой холодильник и съешь! – сказала мама, не отрываясь от монитора.

– Что ты пишешь?

– Отстань!

Но я все-таки глянула на экран компа, когда она ходила курить. Ха! Там было уже шесть страниц.

Всю ночь Иоановна курсировала с ходунками по коридору и мешала спать. Видимо, предчувствовала расставание.

Давно замечала, что ничто не работает так стабильно, как закон подлости. В день отъезда немцев выглянуло солнце и заметно потеплело. Немцы, привыкшие за прошедшую неделю мерзнуть, потели в шарфах и куртках в школьном дворе. Мы подвезли Пиуса на нашей старой машине, предварительно вытащив из нее драный стул. Пиус взял чемодан и пошел к своим.

Егорова плакала. Она вообще истеричка. Ей вдруг стало жаль, что она так ни разу и не смогла нормально поговорить со своим немцем. Я отошла в сторону и ждала, когда немцы наконец уедут. Терпеть не могу долгие проводы. Мимо с гнусной мордой прошел Кобяков и пропел в мою сторону:

– Ка-а-андуктор не спеши-и-ит, кандуктор пани-ма-а-ает…

Я показала ему фак.

Уже у автобуса все принялись обниматься. Мама подошла к Пиусу, он смущенно похлопал ее по спине и сказал.

– Спасьибо за все, будте добры.

Не знаю, оговорился он или сказал это, понимая смысл, но пожелание быть доброй было в случае мамы очень уместным.

Я решила к нему не подходить, хватит одного представителя от нашей шикарной семейки. Когда немцы уже начали залазить в автобус, Пиус подошел сам, очень крепко меня обнял и сказал:

– Женья, ти классный. Энд… – Он хитро посмотрел на меня. – Ю а квайт претти.

И этот засранец повторил кобяковский жест, показывая, какая у меня грудь! Пусть катится, немчура.

Без Пиуса в квартире стало пусто. По инерции мы продолжали вести себя прилично и пообедали со всеми приборами и со скатертью.

Иоановна растерянно ползала по комнатам и кого-то искала.

– Где Иосиф? – спросила она нас.

– Уехал, – сказала мама.

– Куда?!

– В Германию.

– В Германию? Какое горе, – покачала головой Иоановна.

В каком-то смысле она была права.

– Хочешь, порисуем что-нибудь три-дэ-ручкой? – предложила мама.

– Ты опоздала с этим предложением лет на десять, – ответила я.

– Тогда давай пригласим в гости папу, – сказала мама.

– Это вы сами решайте. Зачем мне нарушать ваше личное пространство?

Я вошла в комнату Пиуса, то есть теперь снова в свою комнату. Этот балбес забыл в комоде полотенце и трусы. Трусы были чистые – и на том спасибо.

Еще он забыл свои гомеопатические шарики в пузырьке. Там было написано что-то про Вальдорф. Мама сказала, что вальдорфские методики были разработаны для умственно отсталых. Мне плевать. Я теперь кладу под язык эти шарики, когда мне особенно грустно. Лежу в кровати, в которой еще недавно спал Пиус, и чувствую, как они растворяются во рту. И еще я вытираюсь его полотенцем.

Недавно я убирала в комнате и нашла немецкие сказки, которые мама подарила Пиусу и потом спрятала. Мне стало жаль, что он их не увез. Вряд ли я буду их читать. Хотя и он вряд ли стал бы их читать. Дедушка вечно покупал мне всякую муть зеленую, а не то, что я просила.

Иоановна опять впала в безумие и все время ругается с воображаемым Иосифом. В общем-то жизнь проходит.

Мама написала роман, в котором наврала по полной программе про них с Пиусом. Хоть бы подумала, что у нее есть дочь, которой не особо приятно все это читать. Но я рада за нее – роман взяли в какой-то толстый журнал. Теперь я знаю, что все романы – это даже хуже, чем выдумка. Это наглое вранье. Хотя у мамы есть парочка очень смешных мест.

Эти дуры Каширских и Егорова предлагают мне деньги за трусы Пиуса. Чувствую себя вдовой Джона Леннона.

В Дрезден я не поехала. Папа сказал, что сам меня свозит и все покажет. Зачем людей напрягать?