Вот уже целый год, начиная с прошлой осени, проводились карательные акции греко-македонских войск, направленные в первую очередь против всех согдийских повстанцев, но к ожидаемому результату они пока не приводили и особого успеха в деле покорения их земель не имели.
Александр при вторжении в Согдиану с территории соседней Бактрии с марша завладел несколькими хорошо укреплёнными крепостями в Наутаке, местности, расположенной в северо-восточной части обширной согдийской долины, при этом с огромным усилием сломив ожесточённое сопротивление их защитников. Захватив главный город Мараканд и оставив в нём сильный гарнизон, он двинулся к реке Яксарт с целью покорения сакских земель, но на его пути, постоянно нанося ощутимый урон войскам, встало местное население – горцы Уструшаны, в одном из сражений с которыми он был тяжело ранен. В поселениях, расположенных в окских приречьях, оставленных им в тылу, всё чаще вспыхивали восстания. Но наиболее опасен стал весьма влиятельный согдийский полководец Спитамен, некогда сообщивший ему о местонахождении сатрапа Бесса, теперь же объединивший вокруг себя значительные силы, в том числе и бактрийские, и поведший их против него, осадив для начала гарнизон, оставленный Александром в Мараканде.
При таком неблагоприятном стечении обстоятельств Александр задумал строительство очередного города-крепости, как всегда, названного в его честь Александрией с дополнением к этому имени слова «Эсхата», что означало «крайняя», повелев спешно начать работы по его возведению. Отныне он также искал наиболее приемлемый выход из напряжённого положения, в какое попал, войдя в эти густозаселённые края. Вести боевые действия одновременно с воинственными саками и очень сильным Спитаменом он счёл неверным. И вскоре пришёл к выводу, что ему следует заключить мирный договор с кочевниками и бросить все силы против согдо-бактрийских повстанцев, на чьей территории он находился. Для этого он вывел из сакских земель все свои отряды и повелел одному из опытных полководцев в кратчайшие сроки наладить связь с их правителем и сообщить ему от его царского имени предложение о мире и добрососедстве без каких-либо взаимных притязаний. Более того, ему нужно было срочно пересмотреть и изменить политику своего поведения в захваченных землях, сменить гнев на милость и склонить на свою сторону как можно больше местной знати. Для достижения этой цели везде и всюду, где находились его войска, он приказал провозглашать его решение о том, что он обязуется тем вельможам, которые добровольно перейдут на службу к нему, передать земли и города всех тех власть имущих лиц, которые не покорятся ему. Теперь он пребывал в ожидании ответных действенных мер и от них, не сомневаясь в положительном результате предпринятого им мероприятия, но для пущей уверенности и показательности он задумал нанести последний и сокрушающий удар по Спитамену.
Полководец Терсит, после гибели военачальника Феспида принявший на себя командование над всем его отрядом, как наиболее сведущий в повадках кочевников и хорошо знающий близлежащие их земли, по личному велению царя Александра был направлен к сакскому правителю с важной миссией. Прибыв в ставку Дассарии, он был сразу принят им и, в ходе беседы немало удивлённый его познаниями в греческом языке, огласил цель своего визита – заключение мира между македонянами и саками. Верховный правитель союза племён массагетов, выдержав подобающую такому важному событию трёхдневную паузу, выразил своё согласие. Только после этого он дал пир в честь высокого гостя. В заключение визита, одарив посла царя Александра золотыми сакскими доспехами, он повелел с почётом проводить его до своих южных рубежей.
Согдийский сотник Бакриарт по-прежнему находился в удобном горном ущелье, куда отовсюду стекались разрозненные отряды сородичей. Он уже знал о том, что полководец Спитамен осадил Мараканд и ведёт в нём сражение с греческим гарнизоном, пока ещё не сумев разгромить его и одержать победу. Также ему донесли, что из строящейся македонским царём крепости на помощь к осаждённому в Мараканде отряду уже двинулись войска во главе с самим Александром. Собрав вокруг себя за всё время пребывания в горном ущелье около трёх с половиной тысяч воинов, Бакриарт, сторонясь сакских дозоров, выступил на соединение со Спитаменом. Опередив противника на один день, он вступил в город.
Спитамен был рад такому подкреплению. Скупо бросив согдийцу слова благодарности, – он не считал нужным как-то по-особенному выражать своё почтение за оказанную помощь, полагая положение Бакриарта недостойным более высокого внимания, – он приказал ему вместе с людьми незамедлительно перейти в подчинение к полководцу Датаферну, своему ближайшему сподвижнику, тем самым неожиданно нанеся Бакриарту обиду, граничащую с оскорблением. Сдержанный по характеру Бакриарт, сочтя неуместным своё пререкание в такое сложное время, хотя и без особого желания, но подчинился велению, практически передав командование над всеми своими отрядами Датаферну. Верный товарищ и подчинённый сотника Бакриарта десятник Сегосфен, заметив его удручённое состояние, с трудом воздержался и не стал выражать своего мнения относительно неожиданного и несправедливого поступка полководца Спитамена, но в душе был возмущён и негодовал от принятого им решения, полностью разделяя недовольство своего командира, при этом затаил желание отомстить Спитамену за унижение друга.
Прошёл день. Войска царя Александра уже на заре встали на небольшой равнине на подступах к городу, ожидая открытого сражения со Спитаменом. Силы были почти равными. С каждой стороны находилось не меньше двадцати пяти тысяч конных и пеших войск. Битва началась без каких-либо предварительных переговоров.
К полудню уже стало понятно, что Спитамен при всём его старании не способен выдержать дальнейшего натиска врага, но, будучи не сломлен духом, он всё ещё продолжал совершать попытки достойно противостоять врагу и оказывал довольно сильное сопротивление, держась благодаря непреклонной стойкости своих воинов. Ближе к закату он всё же начал отступать, а с наступлением сумерек бросился в бегство, уходя к пустыне. Царь Александр одержал очередную свою победу, столь необходимую ему и очень важную на этом этапе ведомой им войны.
Оказавшись среди ночи в безлюдном месте всего лишь с горсткой своих сподвижников, среди которых находились раненые Датаферн, Бакриарт и Сегосфен, Спитамен, дабы снять с себя всю ответственность за случившееся, гневно обрушился на них с обвинением в неумелом командовании войсками, в результате чего якобы и случилось непоправимое и позорное поражение. Разъярённый и несдержанный в высказываниях, всё больше распаляясь от своих же слов, он пытался оправдаться в глазах нескольких спасшихся с ними простых воинов, в их присутствии и на их глазах обличая в трусости всех своих подчинённых командиров. Кроме него и Датаферна, все остальные уже спешились. Отпустив лошадей, они замерли, невольно выслушивая полководца. Раздражённый их смиренным молчаливым поведением, Спитамен вдруг тоже спрыгнул с коня, подбежал к Бакриарту, стоявшему ближе всех, и со всего взмаха хлестнул плёткой его по лицу, с яростью вымещая всю накопившуюся за день злость. Не успел он отступить, как сильный удар снёс ему голову. Так и не поняв, что произошло, Спитамен рухнул на землю, оросив её потоком горячей густой крови. В лунном свете в открытых глазах откатившейся головы ещё какой-то миг блестела жизнь. Никто из стоявших людей не тронулся с места и даже не пошевелился. Все взглянули на Сегосфена. Он спокойно вложил меч в ножны.
– Зачем ты это сделал? – не поворачивая головы, тихо спросил Бакриарт, лишь только теперь коснувшись пальцами своего лица, на котором чёрной полосой через всю левую щеку тянулся ровный, сильно вздувшийся по краям разрез, из которого сочилась кровь.
– Он был трижды неправ. Вначале он унизил тебя, неблагодарно забрав себе все приведённые тобой войска. После этого он беспричинно укорил тебя в трусости. Теперь же он ещё и нанёс тебе оскорбление, ударив прилюдно по лицу, словно какого-то раба, – так же тихо ответил Сегосфен.
– Эй ты, собака, что ты себе позволил? Как ты посмел сделать такое? Ты предатель, потому и убил военачальника! – внезапно нарушив тишину, вдруг заорал во всё горло Датаферн.
Он вздыбил скакуна, выхватил раненой рукой меч и устремился на Сегосфена. Бакриарт тут же с силой оттолкнул Сегосфена, быстро выхватил из-за пояса длинный нож, отпрыгнув в сторону, и метнул его в приближающегося полководца. Проскочив между согдийцами, конь Датаферна остановился. Сегосфен, взглянув на Бакриарта, побежал к нему. Датаферн был мёртв. Нож вонзился ему в шею.
– Всё кончено, – прошептал Бакриарт и посмотрел в глаза подошедшего друга.
Больше не проронив ни слова, он развернулся и пошёл в глубь пустыни. Воины, стоявшие на его пути, молчаливо расступились, провожая его тревожными взглядами. Они видели, как он на ходу бросил своё оружие, затем снял с себя шлем и панцирь и откинул их в стороны. Вскоре он исчез в темноте.
– Уходите. Все уходите отсюда. Вы сделали всё, что могли, – Сегосфен также опустил под ноги оружие, аккуратно сложил на него панцирь, сверху водрузил шлем и не спеша последовал за другом.
Больше их нигде и никогда не видели.
Разгромив все крепости последних предводителей повстанцев Хориена и Оксиарта в горах Гиссара, царь Александр Македонский взял себе в жёны дочь Оксиарта Роксану, тем самым породнившись с местной знатью. Брак был заключён по македонскому обычаю. Жених и невеста в присутствии многих свидетелей вкусили от общего хлеба, разрезанного мечом. Назначив верховным правителем Согдианы некоего Оропия, одного из представителей её знати, однажды добровольно перешедшего на его сторону, он закончил покорение Средней Азии. Теперь в рядах его армии находились согдийские и бактрийские отряды. Таков был знак признания и преданности новой власти.
Уже в конце следующей весны, перейдя через потоки реки Окс, а летом благополучно преодолев перевалы через хребты Гиндукуша, царь Александр начал свой знаменитый индийский поход.
– Говоришь, все ушли? – выслушав вождя Чардада, спросил Дассария.
– Да, правитель, почти все. В его новом городе-крепости под усиленной охраной оставлены только калеки и немощные воины. В остальных же крепостях находятся лишь небольшие отряды, – уверенно ответил тот.
– Что ж, грек Ксандр сдержал своё слово. Он достойный царь и могучий полководец. Пусть небо будет благосклонно к нему в походе. Оттуда, из-за великих гор, мало для кого открыт обратный путь. Видимо, это и есть его суть – идти только вперёд. То, что видит он, недоступно другим. Он ещё не понимает того, что уже входит, хоть и во множестве, но в само воплощение необъятного. Главное – он знает и помнит о том, что все врата за его спиной покинуты им, но не заперты. Мы его здесь больше никогда не встретим. Если он и останется в живых, то в свои земли вернётся новой дорогой. Для него не существует повторений. Он не любит бывать дважды в одном и том же месте и делает всё только единожды. Такие его поступки являются даром для всех покорённых им народов, ставших однажды его подданными, но в то же время они сулят очень трудные испытания для него самого. Для кого-то важно быть там, где он есть. Для него же высший смысл заключён в том, чтобы побывать там, где он ещё не был никогда. Душа вечного скитальца всегда ведёт за собой подвластное ей тело либо покидает его, оставляя тлеть в познанной уже земле, – Дассария замолчал, с уважением вспоминая недавнего врага.
Сидевший рядом Тимей задумчиво взглянул на него. Не понимая сказанного, но уловив его тон и отчётливо услышав имя царя Македонии, Тимей встал, бесшумно вышел из шатра, расправил плечи, вдохнул всей грудью чистый холодный воздух, освобождаясь от охватившего его волнения, и посмотрел в ночное небо.
Прямо над его головой очень низко сияла одинокая, но необычно яркая звезда. Он ещё не успел удивиться, как вдруг она странным образом метнулась из стороны в сторону, словно до сих пор неподвижно дожидалась его взора, и тут же порывисто устремилась вдаль, туда, куда двинул все свои войска сам Александр III, завоеватель мира.
– Из любого сосуда выльется ровно столько животворной влаги, сколько налито в него. Иному не бывать никогда. С людьми же всё обстоит гораздо сложнее. Каждый человек – это река. Он насыщен потоком души, и её величина во все времена будет не изведанной и не измеримой никем, – взглянув вслед вышедшему другу, думая о чём-то своём, произнёс Дассария.