Наступила осень. В середине лета в соответствии с греческим календарём, разработанным около ста лет назад видным афинским астрономом и математиком Метоном, для греков и македонян начался новый год. Город Александрия Крайняя уже имел зримые очертания. Даже с небольшой высоты он хорошо проглядывался и разительно отличался от небольших согдийских поселений ровными линиями мощёных улиц, пересекавшихся строго под прямым углом и дробивших его на равные по величине кварталы. В самом его центре было оставлено свободное пространство для агоры, главной площади, и для царского дворца, возле которого уже насыпался холм для возведения храма. Основная же улица в отличие от всех других на всём своём протяжении с запада на восток отграничивалась с обеих сторон колоннадами. Она была вдвое шире остальных улиц, поскольку являлась единственной городской проезжей магистралью. Все прочие улицы, параллельные и перекрёстные с ней, предназначались для пешеходов. В разных районах города были также отведены просторные участки для будущих парков и садов. Всюду виднелось множество канав для проведения по ним водопроводов и прокладки сточных труб. Почти возле каждого из возводимых многочисленными рабами строений располагались вспомогательные механизмы: всевозможные краны различной конструкции и грузоподъёмности, строительные леса, опалубки для арочных сооружений и литой кладки.
К южным воротам внешней стены, своей невероятной протяжённостью, охватывавшей по всему периметру обширное пространство будущего города, гораздо большее, нежели то, на котором пока велось строительство, тянулись нескончаемые вереницы обозов с деревом, кирпичом-сырцом, известняком и каменными блоками. По прямому велению Александра III, при постоянном его контроле, под бдительным присмотром вооружённой охраны непрерывно, днями и ночами руками огромного количества невольников велось возведение этого нового города, очередного на его пути. Со всех сторон, на равном и небольшом отдалении от него, в разбитых по обычно принятой круговой схеме лагерях, состоящих из однотипных кожаных шатров, размещались войска. В одном из них расположился и сам царь. Все воины пребывали в ожидании переселения в добротные казармы до наступления осенних холодов.
Дассария в числе идущих на поправку греческих воинов находился в самом южном лагере, куда постоянно доставляли раненых. В соседний с ним лагерь прибывали отряды пополнения. Поначалу, придя в себя, он был поражён тем, где и среди кого оказался. Несмотря на то что суть задуманного им плана заключалась именно в том, чтобы попасть в главный лагерь противника, он всё же не ожидал таких невероятных перемен, отчего пребывал в жутком смятении духа, впервые в жизни чувствуя растерянность, смешанную с неким подобием обречённости и подпитываемую ощущением полного бессилия. Здесь всё было чуждым для него, и в первую очередь говор окружающих людей. Непонятный язык звучал всюду, куда бы он ни ступал. Лишь в этом месте, как только он стал полностью осознавать новое положение, к своему удивлению, он также впервые понял, что человеческое восприятие новизны в окружающей обстановке имеет весьма странное и довольно интересное своеобразие: зрение привыкает к изменениям гораздо раньше и быстрее, чем слух.
«Познание своими глазами всего, что происходит вокруг тебя, всех проявлений царящей жизни, оказывается, намного опережает восприятие и понимание, приходящее посредством услышанного тобой обо всех этих же явлениях. Почему же прежде я никогда не задумывался над такими, казалось бы, совершенно обычными и простыми своими возможностями? Видимо, для этого следует обязательно оказаться в одиночку посреди чуждого мира. Да, много ещё разного и неизвестного таится в человеке! – размышлял Дассария. – Творимое им, где бы он ни обитал, так или иначе имеет какое-то сходство, но только созерцая его, можно догадываться о его предназначении. Если об этом всего лишь слышать, не видя его, то невозможно представить даже малую его часть, а тем более осознать всё. Вот и здесь со мной теперь почти всё так и случается. Думается мне, что очевидными могут быть только совершаемые поступки и деяния. Они, конечно же, важны всегда и сейчас, но для будущего главными всё же являются помыслы, а они, к сожалению, мне не доступны, так как передаются устами. Я слышу, но в то же время я глух и, не зная их языка, лишь наполовину воспринимаю и их жизнь, и всё творимое ими. Этого слишком мало. Многое мне предстоит ещё узнать. Не допустить бы ошибки. Как никогда стал опасен каждый мой шаг. Нужно правильно вести себя. Неспроста пришли мне в голову эти мысли. Так какую подсказку в них дали мне небеса? Может быть, их потаённая помощь ниспослана для того, чтобы я мог выжить? Наверняка, мне нужно на какое-то время онеметь и сказаться глухим? Первое отстранит от меня любопытных, чей интерес ко мне и к моему прошлому губителен для меня. Я ведь пока не знаю, за кого из своих сородичей они принимают меня. Второе же, надеюсь, приучит их всех вести беседы в моём присутствии без опаски быть услышанными мною, что со временем, когда я познаю язык, даст мне возможность узнать многое об их планах. Только так я смогу находиться среди этих людей, не выказав себя, и сумею добиться того, ради чего сложили головы две сотни моих преданных саков. Греки, сами того не ведая, невольно помогут мне быть глухим. Я же для большей своей пользы должен быть ещё и немым. Для меня отныне днями существуют только мои глаза и особенно моя память. Ночами же она должна помочь мне понять и усвоить все услышанные и удержанные в ней слова иноземцев. Вот к чему я должен привыкнуть, несмотря ни на что».
Таким образом, Дассария выбрал единственно верное в его положении поведение, и по прошествии небольшого промежутка времени вновь воспрял духом.
Шли дни, и, к его радости, всё задуманное стало свершаться. Воины, которые окружали его и находились на излечении вместе с ним, уже давно свыклись с его недугами, немотой и глухотой, обретёнными им, как полагали они, в результате тяжёлого ранения. Теперь никто не приставал к нему с вопросами и не обременял попытками завести разговоры. Всё больше он убеждался в том, что однажды сделал правильный выбор и удачный ход, когда замыслил таким способом попасть в стан к врагу. Его облик, сильно разнящийся с внешним видом родных ему саков и очень схожий с теми, рядом с которыми теперь он обитал, ничем не наводил на подозрения с их стороны, что, в свою очередь, придавало ему уверенности.
Судьба поистине была благосклонна к нему. То, что десятник дозорного отряда в том давнем и теперь уже памятном бою повёл своих воинов прямо на позиции сотни греческих новобранцев и за ними последовал неуправляемый скакун Дассарии, было само по себе каким-то странным провидением небес и уже тогда оказало ему первую и неоценимую услугу. Из всех вновь прибывших в лагерь воинов только тех новичков, спешно отправленных с отрядами полководца Феспида, почти никто не знал в лицо, и окажись тогда Дассария среди бывалых его вояк, ещё неизвестно, как бы всё обернулось для него впоследствии. Такое везение было уже второй услугой небес. Ну а третьей их милостью к нему была та, что не предоставила Феспиду возможности провести сверку новобранцев с военными списками, в результате чего опытный полководец мог бы запомнить каждого из них и с лёгкостью выявить самозванца. Более того, теперь всех выздоровевших воинов не направляли в места активных боевых действий и большей частью определяли на службу по охране рабов-строителей, расселив группами во временных жилищах в самом городе. Дассария не мог знать о стечении обстоятельств, связанных с ним и благотворно складывающихся для него, но всегда мысленно благодарил небеса за посланную удачу, сопровождавшую его в этом опасном пути.
Гермагор, вызванный Феспидом, на вопрос о судьбе молодого воина, того, кто так живо заинтересовал военачальника своим сдержанным, уверенным и оттого достойным поведением, доложил, что тот был ранен в руку в ночном сражении с саками и оставлен для излечения в лагере.
– Да, очень жаль. Из него мог бы уже теперь получиться хороший воин. Не думал я, что он в первом же своём бою окропит землю кровью. Хотя это сражение было непростым. Можно сказать, даже сложным. Мне показалось, что он достаточно собран и в меру расторопен. Выходит, я ошибся. Или нет? Что скажешь на это, Гермагор? Ты помнишь его? Я ещё показывал на него и говорил как-то о нём, – несколько разочарованно произнёс полководец. – Да ты присядь. Намаялся небось со своими новичками. Кстати, как его имя?
– Кажется, Тимей. Дался тебе он?! Мы долго кружим в этой дикой степи, столько произошло столкновений, погибло много людей, а проку никакого. Вот от чего стоит призадуматься всерьёз, – устало присаживаясь на походную скамью у костра, не очень дружелюбно ответил Гермагор.
Феспид взглянул на него, но промолчал.
Гермагор ненадолго задумался, затем спросил:
– Послушай, Феспид, я всё не могу понять, почему ты соглашаешься брать в такой опасный поход этих совершенно непригодных в бою людей? Зачем они нужны тебе? Для какой надобности? Здесь каждый воин на счету, а тебе дают каких-то несмышлёнышей, то ли недоростков, то ли переростков, да к тому же абсолютно ничего не понимающих во всём происходящем. Пусть бы ими занимались там, в лагерях, и нам бы головы перестали морочить. Этот твой Тимей тоже из их числа и ничем не лучше их. Ты же сам хорошо помнишь то сражение. Из сотни вот таких, как он, новичков целая четверть погибла от рук всего десятка дикарей. За эти месяцы опять же много потерь среди них. Ну как такое терпеть? Мы же не на прогулке, в конце концов! Ты меня прости, тебе, конечно, видней, но мы ведь с тобой друзья, и не сказать своё мнение я не могу.
– Устал ты, Гермагор, и потому немного зол, – понимая негодование старого товарища по оружию, спокойно парировал Феспид. – То, что такими вот несмышлёнышами, как ты выразился, всегда усиливают наши отряды, можно понять, и этому есть своё объяснение. Где, как не в походах, им обучаться воинскому мастерству и настоящей закалке? Давай представим вот что. Сегодня я откажусь от них. Завтра то же самое сделаешь ты. Потом и другие военачальники отрекутся от них и поступят так же, как мы с тобой. Что тогда будет, знаешь? То-то и оно. Некому будет сменить ни тебя, ни меня, ни вот этих всех. Ты что, себе десять жизней отмерил? Незаменимым хочешь быть? Или ты бессмертен? Если новобранец однажды не переступит через вражью кровь, то он не станет воином. Тогда и армия не армия, а так, одно посмешище. Ты бы хотел служить в такой армии? Уверен, нет. Так чего же ты ждёшь от меня? Вон с тебя сколько потов сошло. Думаешь, напрасны твои труды? Нет, друг мой, от тебя сейчас пользы намного больше, нежели от некоторых военачальников, что таскают в ножнах проржавевшие мечи, пристроившись сам знаешь где и возле кого. Но, несмотря на это, именно нам с тобой доверено быть здесь, и на нас возложены и жизнь, и смерть вот этих новичков, да так, что мы с тобой и они крепко повязаны. Обучишь их плохо – нам всем вместе страдать. Погибнут они по глупости или неумению – опять же нам боль и позор. Ты не умирать их учи, а выживать в любой ситуации, даже в самой безвыходной. Вот тогда пожнёшь свой добрый урожай. Что касается Тимея, так ведь неспроста я спросил о нём у тебя. Гермагор, мне кажется, что из таких, как он, юношей вырастают и настоящие воины, и будущие полководцы, способные решать самые трудные задачи. Я почему-то верю в него.
Феспид замолчал, отвёл взгляд от Гермагора и отпил вина из любимого кубка.
– Не держи обиды на меня за мои дерзновенные слова. Прости, Феспид, если я что-то не так сказал тебе. Ты же знаешь, не по нраву мне подводить ни друзей, ни начальников, ни простых воинов. Не сомневайся, и теперь я всё сделаю так, как следует. Наверное, я поступаю неправильно всякий раз, как только позволяю себе жалеть всех этих молодых людей. Сердце разрывается на части, когда видишь, как они познают смерть, толком не познав жизни. Вроде всё делаешь для их спасения, а наступает какой-то миг, и ты вдруг бессилен помочь им. Вот тогда и срываешься. Сколько б ни прошло времени, а такое не уходит из памяти, – выслушав друга, задумчиво, как бы взвешивая каждое слово, очень душевно произнёс Гермагор.
Феспид с пониманием посмотрел на него.
– Хочешь, я найду этого Тимея, и он предстанет перед тобой? – словно опомнившись, добавил Гермагор.
– Нет, друг мой, этого я не хочу. Если суждено, то он сам появится здесь. Ты тоже не держи зла на меня. Ведь мы по-своему оба правы, а это самое главное. Давай отдыхать. На заре выступаем, – поднимаясь, завершил беседу Феспид.
Вот уже который месяц Феспид шёл по безлюдным землям, петляя средь равнин и холмов, стараясь не отдалиться от лагеря и не прервать с ним связь, отправляя туда раненых, получая оттуда подкрепление, пытаясь по-прежнему добыть сведения о расположении сакских сил, не зная о том, что везде, где бы он ни продвигался, параллельным маршем очень скрытно следовали их отряды, исполнявшие волю пропавшего верховного правителя: не вступать в сражение. Он не ведал и другого. Стоило ему повернуть на северо-запад, в ту сторону, где располагалась ставка кочевников, и на его пути тут же встали бы их войска, что для него означало бы только одно – неминуемую погибель.
Двадцатилетний юноша по имени Тимей, тот самый новобранец, который так сильно заинтересовал полководца Феспида, уже около месяца находился на излечении. Рубленая рана на его левом плече уже зажила и не причиняла ему каких-либо беспокойств, но тем не менее его пока не направляли в боевые части и временно оставили в отряде внутренней охраны лагеря. Молчаливый, немногословный по характеру, сдержанный в проявлении чувств, очень внимательный ко всему, что происходит вокруг, вдумчивый и рассудительный, он воздерживался от всяческих ненужных досужих бесед, ведомых в его окружении. Несколько скупые, но в то же время точные и исчерпывающие ответы на вопросы военачальников да к тому же добросовестное несение службы и очень основательное и тщательное исполнение всех данных ему поручений довольно скоро снискали уважение со стороны властей. При этом оно никак не сказывалось на его поведении, и он, как обычно, вёл замкнутый образ жизни, оставаясь неприступным для общения, постоянно пребывая как бы на расстоянии от людей, охотно существуя в своём уединении, весьма напоминающем одиночество. Часто, на досуге прогуливаясь по улицам города, он осматривал возводимые строения, наблюдая за работой людей, и ловил себя на мысли о том, что всё это ему, безусловно, интересно, но не настолько, чтобы всецело захватывало его душу, вселяя в неё трепетные возвышенные чувства, и приносило его сердцу радость.
Со временем, когда он уже хорошо ориентировался в улицах, заглянул почти в каждый закоулок, побывал во многих зданиях и сооружениях, такие прогулки и посещения лишились новизны, перестали приносить ему удовольствие и превратились в скучное занятие. Теперь ему уже стало казаться, что всё вокруг померкло в красках, приняло обычное унылое и серое обличие, не предвещавшее ничего яркого, страстного и волнительного, словно изо дня в день плавно гасло и однажды окончательно потухло, поглотившись однообразной житейской суетой. Не о такой жизни мечтал юноша, когда в один из дней, полгода назад, он сбежал из дома, втайне от родителей, старших сестры и брата приобретя в оружейной мастерской снаряжение и вооружение, необходимое для конного воина. На корабле, отплывшем с его острова, он попал в город Милет, захваченный вот уже как пять с половиной лет царём Александром, купил там молодого резвого жеребца, усвоил его повадки и обучился управлению им, а затем подался к зданию, где находилось высшее командование городского военного гарнизона.
Вскоре ему, хоть и с большим трудом, но удалось добиться зачисления в одно из формировавшихся войсковых подразделений, которые через строго определённое время направлялись в земли, завоёванные македонянами. В результате двухмесячной подготовки в тренировочном лагере, расположенном вблизи от городской окраины, он овладел воинскими навыками, усвоил основы выработки тактики и получил знания по избранию стратегии при ведении боевых действий. Продвигаясь вместе со всеми по бывшим персидским владениям, отныне принадлежащим Македонии, он, мечтавший как можно скорее принять участие в сражениях, не находил себе места, не видя врага и везде на пути встречая лишь укрепления с размещёнными в них гарнизонами. От такого спокойного однообразия в нём постепенно угасал пыл воина, и лишь неведомые им доселе края своими удивительными видами отвлекали от дум о том, что ему так и не удастся проявить себя в настоящем бою с коварным и многочисленным противником.
Однажды, когда он уже перестал верить в такую возможность, ему всё-таки довелось вступить в схватку с восставшими ариями. Случилось это в одну из ночей, когда они прошли две трети территории империи царя Александра. Бой длился до рассвета. Почти тысячный греческий отряд, в котором всего одна сотня состояла из бывалых опытных воинов, а все остальные девять сотен были составлены из таких же, как он, новобранцев, был неожиданно атакован превосходящей по численности конницей повстанцев. Спасительным для греков и оттого удивительным было то, что именно в эту ночь, в отличие от всех предыдущих, они не разбивали лагерей, а лишь встали на недолгий отдых, чтобы принять пищу и накормить лошадей. Они бодрствовали, готовясь тут же двинуться дальше. Противник, как позже выяснили греческие полководцы, увидев костры, разожжённые в лагерях, воспринял происходящее по-своему, полагая, что они остановились на продолжительное время. Решив незамедлительно воспользоваться столь благоприятным для себя положением, он в расчёте на внезапность напал, даже не проведя предварительной разведки. Самоуверенное, необдуманное и в итоге ошибочное поведение завершилось для него полным поражением. Столкнувшись с готовыми к бою войсками, отряды ариев сразу утеряли преимущество, на которое рассчитывали без сомнений, отчего сами поначалу настолько сильно растерялись, что даже не заметили, как предоставили противнику возможность быстро передислоцироваться и нанести ответный удар. Ввязавшись в битву, они уже не смогли отступить и довели её до конца, потеряв почти всех своих воинов.
Тимей, часто представлявший себя в сражении, был внутренне готов к нему и воспринимал всё творящееся как нечто уже знакомое, отчего вёл себя уверенно, словно бывалый вояка, хладнокровно сражая врага.
Лишь несколько позже, после того как завершилась битва и наступило затишье, увидев при дневном свете изрубленные и окровавленные тела, став очевидцем пыток и казни захваченных в плен вражеских воинов, в том числе и раненых, он долго не мог успокоиться и что-то невпопад отвечал на вопросы своих военачальников, дрожащими руками держа меч и ножны, так и не сумев вложить полотно в кожух. Всё утро и до самого полудня его рвало, до изнеможения выворачивало наизнанку. А во время совершения обряда сожжения тел погибших собратьев он очень отчётливо ощутил, как что-то в глубине груди вдруг сильно заныло, отдаваясь тупым отголоском по всему телу, сжало в один миг затрепетавшую душу, холодком сковало сердце, не давая ни вздохнуть, ни шевельнуться.
Обычно весёлый и жизнерадостный, с этого самого дня, с этого первого своего сражения, почувствовав в себе какой-то надлом, он вдруг изменился, став молчаливым и замкнутым.
Теперь он уже не имел желания убивать, и даже когда оказался в отряде полководца Феспида при столкновении с саками, случившемся так же в ночное время, как это было в битве с восставшими ариями, он никого из них не сразил и вынужден был только отбиваться, стараясь остаться в живых. Полученному ранению он радовался в душе, так как считал, что забрал его на себя, отведя от кого-то из своих товарищей по оружию.
Иногда он мысленно укорял себя из-за слабости характера, почти граничащей с явной трусостью, но всё же не допускал таким размышлениям развиваться глубже и овладевать всей душой, понимая, что поступи он иначе, опрометчиво, и они смогут уже полностью вытеснить из неё веру в твёрдость духа и достаточную смелость.
В последнее время он стал довольно часто предаваться воспоминаниям о своих родителях, о сестре с братом, причём делал это с искренней любовью к ним, отчего ему становилось гораздо легче, и он сразу ощущал прилив сил.
От воспоминаний о них он переходил к думам о себе и знал, что никогда не подведёт их. Он был уверен в том, что никто и ничто не сможет заставить его уронить честь и опозорить имя.
Несмотря на то что обретённая по своей же доброй воле новая жизнь, как показало время, была трудна, желания бросить всё и вернуться обратно у него пока не возникало. Только одно терзало его сердце: не с кем было посоветоваться о том, как быть дальше, не было рядом человека, с кем можно было бы поделиться своими думами и открыть душу, в чём он нуждался теперь, как никогда, тяготясь одиночеством.
В свободное от несения службы время, дабы как-то разнообразить существование, сменить окружающую обстановку и немного развеяться, он всё же изредка наведывался в город, где с первого взгляда подмечал все произошедшие перемены. Работы по строительству продвигались очень быстро. Всё преображалось и менялось прямо на глазах. Сегодня он решил осмотреть казармы в западном районе, где в одной из них очень скоро должно было разместиться подразделение городской стражи, к которому относился и он. Длинные приземистые кирпичные постройки, которые и являли собой те самые войсковые казармы, находились невдалеке от западных ворот. Часть рабов под присмотром охраны занималась их кровлей. Внутри самих сооружений такими же невольниками велись отделочные работы, близкие к завершению.
Подойдя к одному из охранников, Тимей попросил его показать казарму для размещения стражи. Войдя в широкий дверной проём с распахнутыми створками, он тут же оказался в прохладе и погрузился в полумрак, царящий внутри просторного помещения. Недолго постояв в двух шагах от двери, чтобы пообвыкнуть после яркого света, он вдохнул слегка пыльный воздух и пошёл в глубь строения, оглядывая стены и потолки, обходя перегородки, разделявшие большие квадратные комнаты. Тугие потоки солнечных лучей, проникавшие под наклоном через узкие окна, словно прислонённые к стенам прозрачные столбы, выхватывали на каменном полу ещё не убранные древесные щепы, куски камня и колотого кирпича, ослепляя, рассеиваясь по сторонам, тускло освещая самые дальние стыки и углы. Дойдя почти до середины коридора, Тимей был вынужден остановиться, поскольку идти дальше не мог: весь проход был перекрыт стоящей там открытой повозкой, запряжённой двумя волами, с которой рабы выгружали кирпичные бруски и уносили куда-то дальше. Он не стал ждать окончания этой работы и повернул обратно.
У самого выхода из казармы он заметил сидящего в тени охранника. Расположившись на бревне, тот вытянул ноги, прислонился спиной к стене и, как показалось Тимею, дремал, прикрыв веки. Сквозной ветерок шевелил его длинные светлые волосы. Тимей замер, всмотрелся и узнал того странного глухонемого воина, с которым находился на излечении в одном шатре. Шагнул к нему и присел рядом, осторожно поправив лежавший возле шлем. Охранник, уловив чье-то близкое присутствие, приоткрыл глаза, повернул голову, спокойно скользнул взглядом и вновь отвернулся. Тимею стало неловко за то, что потревожил воина, но он почему-то был рад встрече с этим своеобразным человеком. Отстегнув от пояса фляжку с вином, он откупорил её и протянул мужчине, стараясь поднести ближе к его глазам. Охранник приподнялся от стены, посмотрел на фляжку, перевёл взгляд прямо на Тимея и принял сосуд. Сделав большой глоток, тут же сильно поперхнулся и, возвращая фляжку, выплюнул напиток и утёр губы рукой. Тимей улыбнулся и сам приложился к ней, вливая в себя потеплевшее терпкое виноградное вино. Охранник смотрел с интересом, при этом выпятив нижнюю губу и покачивая головой, словно считал глотки. Юноша провёл ладонью по губам, стряхнув с них винные капли, и вновь предложил напиток воину, но тот мотнул головой, отказываясь от угощения, и продолжал внимательно рассматривать Тимея.
– Я тоже не очень-то часто делаю это. Иногда вино просто необходимо. А вот воды у меня нет. Прости, не взял с собой, – закупоривая посудину и зная, что воин его не слышит, всё же объяснился юноша.
Охранник не сводил с него глаз и, когда он замолчал, недоумённо пожал плечами и пару раз пальцами коснулся мочки уха, давая понять, что глух.
– Я помню об этом, – понимающе кивнул Тимей. – Ты, наверное, меня не узнаешь? Мы с тобой были ранены и находились в одном шатре. Даже лежанки наши были рядом. Правда, я раньше тебя выздоровел.
Желая быть понятым, он повернулся всем телом, вытянул вперёд левую руку и показал на ней большой рубец, затем указал пальцем на правую часть груди воина. Охранник сразу оживился и кивнул в знак того, что тоже вспомнил его.
– Ну вот и хорошо. Видишь, мы с тобой можем общаться. Теперь мы узнали друг друга. Да, это очень хорошо. Как же тебе, наверное, трудно жить приходится! – уже думая о нём и искренне сочувствуя, с грустью прошептал юноша. – Мне, здоровому, и то порой тяжко, но всё же полегче, чем тебе. Я в отличие от тебя и говорю, и слышу. Только меня бы кто услышал и поговорил бы по душам. Ладно, всё равно я рад тебя видеть. Пора мне. Пойду, пожалуй. Не буду больше мешать тебе.
Тимей по-дружески коснулся плеча воина, улыбнулся и поднялся на ноги. Охранник тоже встал, проникновенно глядя ему в глаза. Они немного постояли. Когда Тимей отступил и стал уже разворачиваться к двери, воин приложил ладонь к сердцу и склонил голову. Тимей, совершенно не ожидавший такого отношения к себе и от этого вдвойне тронутый почтительным поведением, на мгновение замер в растерянности, но быстро опомнился и серьёзно произнёс:
– Кто бы ты ни был, ты так же одинок, как и я. Для меня важно, что ты хороший человек и достойный воин.
В ответ также склонив голову, он быстро вышёл из казармы, тут же окунулся в жаркий день и заслонился рукой от ослепительного света. Тимей был уверен, что эта их встреча первая, но не последняя.
Дассария в эту ночь не мог уснуть, вспоминая каждую деталь общения с молодым греком, который так неожиданно наполнил душевным теплом ушедший день.
Прошло три дня. Прибывший к Тимею ранним утром вестовой передал ему приказ командующего городской стражей о немедленном прибытии. Тимей быстро собрался и спешно отправился к военачальнику, не зная цели вызова и не имея даже малейшего предположения на этот счёт. Вернулся он уже начальником отряда, в котором и нёс службу, внешне отличаясь от себя прежнего небольшим бронзовым знаком, прикреплённым к плащу на правое плечо. Теперь в его подчинении находились все пятьдесят человек, с кем лишь вчера на равных он заступал в караулы. Поменялся и объект несения дозора. Отныне им стали западные городские ворота.
В полдень, сам не заметив как, он уже стоял перед дверьми казармы, не решаясь войти в них, – боялся, что вчерашнего охранника там не окажется. Ему почему-то очень сильно захотелось ещё раз увидеть этого человека, поделиться новостью о назначении на более высокую должность, угостить вином, теперь уже холодным и почти свежим. Вопреки переживаниям, охранник оказался на месте и, увидев его, приветливо улыбнулся, будто давний знакомый, шагнул навстречу, оглядывая с головы до ног. Они присели на бревно. Охранник взглянул на знак и вопросительно посмотрел в глаза Тимея.
– Вот, я уже командую целым отрядом, – не зная, как это показать, Тимей махнул рукой. – А ведь ты приносишь удачу! Не успел я повстречать тебя, как меня тут же повысили. Да ещё как повысили!
Юноша ткнул рукой в свой знак, сжал кулак и выставил вверх большой палец, что означало «очень хорошо». Поняв, охранник довольно кивнул головой, по привычке выпятив нижнюю губу. Тимей улыбнулся, радуясь простой человеческой реакции. Ему понравилось, что воин сразу заметил маленькое новое отличие. Он ещё не успел и рта открыть, как охранник уже поднялся, надел шлем, показательно поправил свои доспехи и оружие и, испуганно вытаращив глаза, вытянулся, нарочито выражая готовность исполнить любое его приказание. Тимей, видя, с какой подчёркнуто угодливой поспешностью воин сделал всё это, понял весёлое настроение и шутливое поведение и, больше не сдерживаясь, рассмеялся от всей души, задирая по-детски колени, припадая к ним грудью, да так, что на глазах выступили обильные слёзы. Охранник неподвижно стоял и смотрел искрящимися глазами, в широкой улыбке обнажив ровные белоснежные зубы. Когда Тимей, вдоволь насмеявшись, утёр лицо и поднялся на ноги, новый товарищ неожиданно крепко обнял его, затем, быстро отодвинувшись, сжал сильными пальцами его плечи, серьёзно заглянул в глаза, после чего вновь, но уже по-особенному кивнул, почтительно отступил на шаг и склонил голову. Тимей какой-то миг растерянно взирал на него, ещё не зная, как теперь поступить, но уже понимая, что совершённое охранником сейчас и было тем самым настоящим признанием полученного им нового повышения по службе и искренним поздравлением. Всем сердцем Тимей почувствовал благодарность к этому человеку, но по-прежнему не мог сообразить, как выразить её. Выйти из возникшей неловкой ситуации помог охранник, показавший рукой на фляжку.
Они ещё долго сидели, передавая сосуд друг другу, пока не закончилось всё содержимое фляжки. Юноша молчал, ни о чём не думая. Впервые за долгие месяцы ему было хорошо. Душа пребывала в спокойствии, а сердце налилось радостью, словно он побывал среди верных друзей. Уже вечерело, и каждому из них пора было идти по своим делам. Выйдя наружу, они с наслаждением вдохнули чистый воздух. Тимей, прежде чем проститься, указал рукой на себя и городские ворота, что виднелись вдали, тем самым показывая, что отныне он всегда будет находиться там. Охранник кивнул, сжал кулак и выставил вверх большой палец. Они поняли друг друга.
По прошествии трёх дней начальник отряда охраны, в котором служил Дассария, отвёл его к западным городским воротам и передал начальнику отряда стражи Тимею, пояснив, что, согласно военному списку, имя воина Федон и он призван из небольшого города Берроя, что расположен на юго-западе Македонии. Не подозревавший о просьбе Тимея к командованию, Дассария теперь догадался, почему вдруг его перевели в другую службу, и был доволен, что ещё на шаг оказался ближе к своей цели.
Шло время, и Дассария, он же Федон, уже знал много греческих слов, каждую ночь повторял их, проверяя свою память, вспоминая всё услышанное за день, сопоставлял с увиденным, складывая по крупицам все полученные сведения, чтобы представить общую направленность действий врага. Теперь он знал имя своего друга и начальника. Из всей добытой и познанной информации он, к своему удивлению, ничего угрожающего сакам не уловил. То, что новый город должен служить греческому царю оплотом мощи и надёжности в этих краях, ни для кого не являлось тайной, было понятно и объяснимо. Накапливаемые здесь войска больше смотрели на восток, нежели в степи кочевников, что подтверждалось постоянными разговорами, ведомыми как простыми воинами, так и военачальниками. Сколько он ни прислушивался, а нигде и ни разу не услышал даже слова о возможном походе в его земли. Более того, всюду всё чаще говорили о предстоящем выступлении будущей весной в страну Индия, что раскинулась за горами, в юго-восточной стороне. Такие сведения радовали его слух, но то огромное количество воинов, которое он видел здесь, невольно настораживало и даже порой пугало, заставляя собирать ещё больше данных, позволяющих быть абсолютно уверенным в отсутствии опасности от такого соседства, исключающих своей исчерпывающей точностью любую возможную ошибку. Он понимал, что для нападения на его земли грекам не нужно так тщательно готовить войска, причём в таком несметном числе, и это убеждало в том, что их царь действительно задумал дальний поход. Теперь, когда он познал столь много о планах и намерениях греков, ему, как никогда прежде, нельзя было допустить даже малейшей оплошности в поведении, дабы не навлечь на себя подозрений и, благополучно покинув эти стены, добраться до родной ставки. Как это сделать, он пока не мог даже представить. Найти хорошего коня не составляло труда. Уйти отсюда незамеченным, пройти многочисленные дозоры – вот что являлось главным и невероятно сложным.
Тимей, и без того щепетильный в делах службы, отныне относился к ней с удвоенной ответственностью. Помимо того что к этому его обязывало положение начальника, он сам никогда не был сторонником разгильдяйства и вседозволенности. Перемены в судьбе внесли в существование новый смысл, охватив сознание интересным разнообразием, разбудив былую жажду к жизни, наполнив молодую душу бесценным содержанием, дающим шанс начать всё сызнова, но уже более серьёзно, основательно, обдуманно и независимо от пустых излишних эмоций, мешающих истинному познанию как себя, так и окружающего мира. Стражники отряда побаивались молчаливого строгого командира и исполняли все его приказания с молниеносной быстротой и скрупулёзной точностью, значительно повысив качество несения караула, что было доведено до сведения начальства.
Появление в отряде ещё одного новичка, глухонемого воина по имени Федон, весьма странного в своём поведении, которому по неизвестной причине всегда благоволил Тимей, выказывая неподдельную привязанность, в свою очередь, заметно и очень действенно повлияло на настроения всех его подчинённых, которые с этой поры, даже уединившись, не смели подвергать обсуждению его поступки, как это делали довольно вольготно в своём кругу поначалу. Суровый на вид, могучий, всегда решительный в действиях, невероятно выносливый, неприхотливый в быту, дисциплинированный и бдительный, Федон порой вселял в их души трепет, граничащий со страхом. Иногда, когда кто-то из стражников по причине болезни или сильного недомогания не мог надлежаще исполнять свои обязанности, Федон по своей воле, совершенно безвозмездно заменял его, после чего заступал в караул со своей сменой, словно был поистине двужильным. Такое благородное, отзывчивое и истинно мужское поведение стало внушать уважение к нему со стороны некоторых его сослуживцев, и они уже понимали, что только неизлечимый недуг мешает ему быть назначенным на более высокий пост. Своеобразные черты характера и особые данные, которыми он обладал, вызывали у большинства воинов отряда зависть, отчего одни из них, наиболее изворотливые и предусмотрительные, уже неприкрыто заискивали перед ним, стараясь всячески угодить, другие же, не столь хитроумные, боязливо сторонились его, шепча вслед всевозможные бедовые пожелания, но, вспомнив вдруг о его физических недостатках, тут же пугались своих крамольных мыслей, считая, что он уже и так наказан за какие-то свои былые прегрешения, и потому насылаемые проклятия больше не коснутся его и вернутся обратно к ним. Так или иначе, но им приходилось мириться с присутствием в своих рядах этого человека, хотя и не сделавшего никому из них ничего плохого, но разительно отличавшегося своим независимым нравом и гордым существованием, довлевшими над ними и невольно заставлявшими считаться с ним, как ни с кем другим. В созданных для них условиях поведенческим разнообразием они явно не обладали, отчего и помыслы у них были скудными и ограниченными.
Всё свободное время, которого было не так уж и много, Тимей проводил в обществе Федона. Их часто видели прогуливающимися с внешней стороны городских стен, где всегда было безлюдно, тихо и пустынно и куда категорически запрещалось выходить рядовым воинам без сопровождения военачальников. Стражники, взирая на них с высоты укреплений, удивлялись, как эти двое ещё не надоели друг другу, не представляя, как можно общаться с глухонемым. Им были чужды такие отношения, они не понимали, что может связывать нормального полноценного человека с человеком ущербным, с которым просто невозможно изъясняться: ни сказать ему ничего из-за его глухоты, ни услышать от него даже слова из-за его немоты. Кое-кто из числа наиболее любопытных и прозорливых, глядя на эту неразлучную двоицу, подумывал, что их привязанность рано или поздно, но обязательно прекратится. Вот только когда это произойдёт и, самое главное, чем всё завершится, для них оставалось загадкой.
Во время одной из прогулок ближе к закату, взойдя на небольшой песчаный холм, откуда взору предстали необъятные пространства, покрытые дрожащим заревом от красновато-розового отсвета заходящего за горизонт светила, Тимей присел, завороженно вглядываясь в бесконечные дали. Восхищённый увиденным, он обомлел, искренне удивляясь, что столь дивной красоты и невероятных просторов, находясь здесь столько времени, он прежде почему-то не замечал и только лишь сегодня будто прозрел, увидев всё это великолепие. Тимей был тронут до глубины души изумительным зрелищем и по-настоящему поражён своим открытием. Немного успокоившись от охватившего волнения, он обернулся и взглянул на стоящего за спиной друга, но восторга, подобного своему, в его глазах не заметил. Более того, Федон смотрел вдаль, в сторону реки, искрящейся серебром излучины, задумчиво и с какой-то глубокой тоской, словно нечто грустное, бередящее душу проносилось перед его взором. Уловив неладное, Тимей растерянно отвернулся, не желая показывать лёгкого разочарования. Вскоре его спутник присел рядом. Несмотря на наступившую осеннюю прохладу, нагретый за день песок приятно и мягко обволакивал ступни, податливо расплываясь под ними, принимая их в себя, просачиваясь сквозь пальцы и плавно перекатываясь через них, подобно воде.
– На острове, где я живу, всё по-другому, а вот песок почти такой же, как здесь, – взяв пригоршню песка, пощупав его и ссыпая струйкой с ладони, тихо начал Тимей. – Только там кругом вода, не то что здесь. Там совсем всё иначе и рыба другая на вкус. Может, ты тоже это заметил. Я ведь не знаю, далеко ли море от твоего города.
Тимей потянулся, надломил тоненький стебелёк, нарисовал перед собой нечто похожее на небольшое облако, вокруг которого начертил множество волнистых линий и взглянул на Федона. Тот смотрел на рисунок.
– Это мой остров Самос, – пояснил Тимей. – А это море.
Он вывел слово на облаке и посмотрел в глаза друга, пытаясь понять, разобрал ли тот надпись.
Не уловив никакой реакции, он аккуратно стёр рукой написанное и вновь старательно вывел его.
Его друг продолжал тупо смотреть, выпятив по привычке нижнюю губу.
– Федон, ты что, неграмотный? – удивился Тимей. – Я написал название своего острова. Вот видишь – «Самос».
Тот недоумевающе пожал плечами.
– Вот так дела! – уже не на шутку расстроился Тимей. – Может быть, ты просто не знаешь такого названия и никогда не слышал о нём? Тогда смотри, что я напишу теперь…
Он вывел слово «Берроя».
– Ну уж это слово ты точно должен знать!
Федон не изменил реакции.
– Но ведь это название твоего родного города! Ты же там жил. Там живёт твоя семья. Оттуда ты ушёл на войну!
От неожиданности Тимей ещё сильнее разволновался и стал нелепо жестикулировать.
– Так, не понял ты меня. Хорошо. Теперь-то уж наверняка сообразишь…
Он стёр слово и написал «Федон». Никакой реакции не последовало.
– Ну как же так?! Вот я написал твоё имя, а ты даже не кивнёшь. Ты что, Федон, плохо видишь?
Тимей насторожился, внимательнее всматриваясь в глаза товарища.
– На, напиши что-нибудь сам.
Протянув веточку, он опять стёр написанное. Федон взял её, неуверенно повертел в руке, затем сломал, бросил в сторону и как-то с досадой опустил голову.
– Ладно, если не хочешь, не нужно. Ничего страшного не случилось. Только теперь я вообще не понимаю, как рассказать о себе и узнать о тебе. Похоже, твоё ранение сильно навредило тебе, если, помимо потери голоса и слуха, ты ещё и видишь плохо. Как же ты дальше будешь жить и служить? Ведь это невозможно, и с годами тебя поселят с немощными и неизлечимо больными.
Тимею стало жаль друга, такого доброго, сильного и надёжного, но уже не живущего полноценной жизнью.
– А ведь ты, Федон, не намного старше меня. Всего-то, наверное, лет на пять, не больше. У меня сестра и брат примерно на столько же лет старше меня. Как там они все? Ни родители, ни они не знают, где я. Я ведь сбежал на войну. Хотел увидеть мир, может, даже прославиться, а оказался здесь, куда в детстве мечтал попасть гостем. Мой дед, отец моей матери, купец Форкис, когда-то бывал в этих краях, долго жил среди саков. Но это было давно. Его названный брат Дантал тогда правил этими землями. По воле богов теперь и я оказался тут, но мне такое вовсе не по сердцу. Не так я хотел увидеть эти земли. Не так. Не думал я, что выбранная мной дорога приведёт меня сюда с мечом.
Тимей впервые говорил вслух о самом сокровенном. Он сожалел о тех превратностях судьбы, что забросили его в этот край отнюдь не с мирными намерениями. Он очень много слышал об этой земле от матери и сейчас с болью в душе вспомнил о том, что она всегда желала побывать здесь вместе с семьёй.
Не боясь быть услышанным Федоном, уйдя с головой в свои раздумья, он не заметил, как при его последних словах вздрогнул Федон и, резко повернув голову, впился в него удивлённым взглядом.
– Форкис?! Дантал?! – вдруг услышал Тимей чей-то грубый голос, совершенно незнакомый ему.
Быстро сообразив, что рядом нет никого, кроме его друга Федона, Тимей вскочил на ноги и обернулся. От неожиданности он непонимающе уставился на Федона. Не доверять своему слуху он не мог, но и в то, что случилось, пока не очень верилось. Он так и стоял, не смея произнести ни слова. Федон, не отводя от него глаз, также поднялся.
Тимей судорожно схватился пальцами за горло, трогая и разминая его, словно освобождался от застрявшего кома, повёл головой и, пару раз кашлянув, осипшим голосом тихо произнёс:
– Так ты умеешь говорить?
– Да, – на греческом языке ответил тот.
– Ты ещё и слышишь?
– Да.
– Зачем… Почему?
– Я сак.
– Ты сак?
– Да.
– Как… Откуда?
– Мой дед Дантал.
– Ты внук Дантала?
– Да.
– Не может быть!
– Тимей, ты внук Форкиса?
– Да…
– Я плохо знаю твой язык.
– Как имя твоей бабушки?
– Арития… Ортия.
– Верно… Но ведь так не бывает…
– Я не Федон. Я Дассария.
– Дассария?!
– Да.
– Ты царь саков?!
– Да.
– Почему ты здесь?
– Так надо.
– Да. Конечно же. Я, кажется, догадываюсь. У тебя своя цель, – Тимей задумчиво отвёл глаза, устремив взор на реку. – Там твоя земля, и ты решил узнать, куда дальше пойдёт мой царь.
– Да.
– Он пойдёт в Индию.
– Да.
– А как же теперь ты?
– Я пойду туда, – Дассария показал рукой в сторону реки.
– Но ведь… Как ты уйдешь? Это невозможно.
– Я смогу.
– Это опасно. Здесь кругом войска и дозоры.
– Я пройду.
– Ты один здесь?
– Да.
– Невероятно… Но почему именно ты решился на такое?
– Я похож на тебя.
Словно впервые увидев, Тимей внимательно окинул его взглядом с ног до головы и прошептал:
– Верно. Ты не похож на сака.
– Арития, злотые власы, – произнёс Дассария и потрогал свои волосы.
Тимей, глядя на его светлые, отливающие позолотой волосы, понятливо кивнул, затем ненадолго задумался и спросил:
– Когда ты уйдёшь?
– Ты знаешь.
– Я?!
– Да.
– Что ж, хорошо. Дай мне время подумать.
– Я спешу.
– Завтра я дам тебе ответ.
– Да.
На следующий день до самого полудня Тимея не было ни в казарме, ни у охраняемых ворот. Появился он в сопровождении незнакомого воина с таким же, как у него, отличительным знаком на плече. Тот принял командование отрядом. Дассария, всё это время не видевший Тимея, не находил себе места. Он был очень встревожен столь долгим отсутствием друга и уже корил себя за допущенное вчера откровение, но всё же в глубине души не верил в предательство. Теперь, наблюдая за происходящим, он ничего не понимал. Одно было ясно для него: Тимея отстранили от руководства стражей. По какой-то неизвестной пока причине тот был смещён. Раздосадованный случившимся, Дассария удалился в казарму и прилёг на свою лежанку, обдумывая сложившуюся ситуацию, пытаясь найти выход из неё, но уже готовый ко всему и даже к самому худшему для себя.
Тимей вошёл в казарму далеко за полдень. Дассария, увидев его, присел, напряжённо вглядываясь ему в лицо. Тот неспешно подошёл, недолго постоял, затем устало опустился на соседний лежак, снял шлем, оглянулся по сторонам и, убедившись, что они одни, склонился к нему, улыбнулся и тихо сообщил:
– Царь саков, ты хоть знаешь о том, что ты действительно очень удачлив? Если да, то у тебя есть возможность убедиться в этом в очередной раз. Меня сегодня назначили командовать сотней новичков, следующих на соединение с полководцем Феспидом. Выступаем через день. Тебя я тоже забираю с собой. Мне разрешили.
Для царя массагетов такое изменение в судьбе было ещё одной доброй услугой небес. Тимей быстро восходил по служебной лестнице. Дассария же, в лице глухонемого Федона являясь неизлечимым калекой, в отличие от всех других стражников не представлял особой ценности в военном ремесле и для военачальников никаких перспектив не имел, оттого и был без заминок отдан ими в распоряжение Тимея.
По воле небес в зарождающемся городе однажды нашли друг друга и с искренним желанием сошлись две родственные души, каждый получая своё от возникшего между ними общения, при этом ни тот, ни другой поначалу совершенно не зная прошлой жизни обретённого друга и не ведая, кем на самом деле он является. Если один был могущественным царём и вершил судьбу целого народа, то второй был всего лишь простым человеком и жил для себя как умел. Дассария, само воплощение мощи, воли и свободолюбивого духа, вдруг с радостью воспринял знакомство с Тимеем, обычным людским творением, заблудшим в своих мечтах.
«Куда устремлены помыслы человека и к чему тяготеет его душа, туда они обязательно приведут его», – думал правитель саков Дассария, глядя на Тимея и воспринимая его совершенно иначе, гораздо уважительнее, нежели прежде.
«Любой человек, будь он даже увечный, но озарённый великой целью, никогда не будет сломлен духом и притягивать к себе жалость», – вспомнив своё отношение к Дассарии в первые дни знакомства с ним и зная теперь, кто он, думал греческий воин Тимей.
В назначенный день, так и не дождавшись к полудню прихода отряда с ранеными, который всегда направлялся Феспидом, по вечерней прохладе из западных ворот города выступила конница новобранцев во главе с Тимеем. Пройдя дальние дозоры, он повернул на север, где всего в однодневном переходе должен был повстречаться с полководцем Феспидом. Тот, в очередной раз отправив в лагерь изувеченных воинов, дожидался пополнения, вновь направляясь в сакские земли. В полночь Тимей встал на отдых. Проверив все посты и удивляясь тому, что до сих пор не подошёл отряд с ранеными, он вернулся к костру, у которого сидел Дассария.
– Скоро я выведу тебя за пределы охраны, и ты уйдёшь в свои земли, – тихо произнёс он, подкидывая хворост в огонь.
Дассария молча кивнул.
– Я хотел бы навестить тебя потом, до тех пор, пока мы не выступили в поход в Индию. Хотя такое, наверное, теперь уже невозможно. А жаль, было бы очень хорошо увидеться нам снова. Мы ведь с тобой так и не успели поговорить обо всём как следует, лучше понять друг друга и узнать как можно больше о нашем прошлом, – вздохнул Тимей и протянул Дассарии фляжку.
– Иди со мной, – сделав небольшой глоток, предложил тот.
– Не могу я, даже если и захотелось бы мне. Нельзя мне так поступать. Я человек военный не по принуждению, а по своему волеизъявлению, да к тому же отныне несу ответственность за этих вот людей, – принимая обратно сосуд с вином, кивнув в сторону костров, твёрдо ответил Тимей.
– Деды были вместе. Мы будем вместе.
Дассария смотрел ему в глаза.
– Тогда время было другое. Наши народы не воевали. Ты ведь не хочешь иметь брата изменника, предавшего своих соплеменников?
Тимей надолго приложился к фляжке.
– Да, это плохо, – ответил тот.
– Поэтому я остаюсь, а ты уходишь, – резонно подметил Тимей.
– Мы увидимся, – уверенно произнёс Дассария.
– Может быть. Только когда это случится, никто не знает, – с грустью, но не так уверенно, как друг, согласился Тимей.
– Всё всегда происходит дважды, – непонятно высказался Дассария.
Тимей внимательно посмотрел ему в глаза, но промолчал. Помня о том, что перед ним находится не простой человек, а царь, высочайшее лицо, которое никогда и ничего не делает и не говорит зря, он не стал уточнять смысл последних слов, а обдумывал услышанное, пытаясь разобраться в сути сказанного.
Выздоровевший воин Зуза, кого, к его удивлению, вождь Донгор вдруг назначил сотником, был направлен для слежения за греческим отрядом, с которым летом вступил в неравное сражение верховный правитель Дассария, бесследно пропавший с той поры. Несмотря на особое наставление вождя Чардада, временно являвшегося правителем и строжайше велевшего не вступать ни в какие бои и даже малейшие столкновения с врагом, сотник Зуза, не умея сдержать пылкую горячность и необузданный нрав, всегда нарушал приказ, всюду, везде и всячески успевая досаждать полководцу Феспиду, нападая на все его дальние дозоры, нещадно громя их, вымещая накопившуюся злобу за их вторжение в его родные земли, кровно мстя за смерть сородичей и исчезновение Дассарии. Узнай хотя бы раз о таком своеволии верховный вождь Чардад, в мгновение пресёк бы все недозволительные действия и подверг бы самому серьёзному наказанию за проявленную дерзость и допущенное непослушание, не задумываясь, быстро сменил его менее строптивым и более исполнительным сотником. Но Зуза, вопреки всему тому, что совершал, был везуч и за всё это время не имел не то что потерь в своём отряде, но даже ни одного воина, который получил бы хоть какое-то опасное для жизни ранение. Такие его удачливые и успешные набеги на отряды противника вовсе не были простой случайностью или благоприятным стечением обстоятельств, а являли собой результат его хитроумных выдумок, своевременного и точного обнаружения во вражеских позициях слабых мест, кропотливых расчётов в манёврах и обдуманных приготовлений к ним.
Переодев два десятка воинов в греческие доспехи и дождавшись сумрачной предутренней поры, когда бдительность и зрение всех дозорных притуплялись, Зуза, обойдя их сбоку, первым пускал передовой отряд в чужом обличии, скрытно следуя за ним с остальными воинами. При виде приближающихся всадников греки, пребывая в расслабленном состоянии, были уверены в приходе смены, нисколько не сомневаясь в этом, и, ничего не подозревая, вдруг подвергались неожиданной и внезапной атаке саков, уже не имея возможности дать надлежащий отпор. До сих пор такая уловка сотника Зузы действовала безошибочно, нанося ощутимый урон войскам Феспида, держа в изнуряющем напряжении и его самого, и его воинов. Неизвестный сакский военачальник, изворотливый, быстрый и коварный, уже воспринимался Феспидом как личный враг, с которым он, как ни с кем ещё в своей жизни, жаждал встречи, очень желая однажды вознаградить себя за долгое терпение, всей душой стремясь скрестить с ним мечи и наказать за невиданную дерзость.
Два дня назад разведка оповестила сотника Зузу о том, что греческий полководец повернул свои отряды обратно в сторону главного лагеря, но на полпути остановился и в сопровождении всего полусотни, отослав в лагерь раненых, дожидался прибытия обычного подкрепления. Проследив за отрядом, движение которого сдерживали волокуши, загруженные изувеченными в боях воинами, и выждав пока он отдалится от основных сил, Зуза напал, вырезал всех до единого: и охрану, и раненых и захватил лошадей, амуницию и вооружение. Помня о том, что скоро должен появиться очередной резерв, следующий к расположению войск Феспида, неугомонный Зуза решил не дать ему дойти. План был прост: не нападая в этот раз на дозоры лагеря Феспида, он намеревался нанести упреждающий удар по резервистам и уничтожить их на дальних подступах, тем самым оставив полководца без ожидаемой подмоги. С этой целью разведав дорогу, по которой, по его мнению, должно было пройти греческое подкрепление, состоящее, по данным разведки, из одной сотни, он двинулся наперерез, очень рискуя быть атакованным в этой наводнённой войсками противника стороне. Отчаянный рубака, но при этом очень расчётливый военачальник, Зуза, направив вперёд небольшой переодетый дозор, расположил остальных своих людей в засаде, притаившись в лощине, что извилисто тянулась на север вдоль пути следования свежих греческих сил. После полуночи прибыл воин, посланный дозорным десятником, и сообщил о том, что резервный отряд греков стоит невдалеке на отдыхе. Зуза принял решение немедленно напасть и скорее покинуть эту опасную местность.
Феспид догадывался о том, что саки, несмотря на их нахождение в зоне многочисленных греческих отрядов дальней охраны города, пока не ушли, а притаились где-то рядом. В наступившую ночь он вдруг почувствовал всем нутром их близкое присутствие. С недавних пор он часто ловил себя на мысли, что их военачальник стал неотъемлемой частью, чем-то единым целым с ним, неотступной, раздражающей и беспокоящей его половиной, крепко сросшейся с ним невидимыми узами, постоянно держащей в напряжении его сознание и изматывающей душу до крайнего исступления. Охваченный сильнейшим предчувствием чего-то худого, взволнованный внезапно нахлынувшим ощущением неминуемой беды и встревоженный судьбой отправленных в город раненых и ожидаемого оттуда подкрепления, он двинулся на соединение с отрядом новичков, желая как можно быстрее получить очередное пополнение и уничтожить ненавистного и до безумия надоевшего ему врага.
До рассвета оставалось немного времени. Вдали, у горизонта, небо уже заметно посветлело, предвещая новый день. Двое дозорных из сотни Тимея тихо сидели на склоне невысокого холма, привязав своих лошадей к деревцу у его подножья.
– Смотри-ка, вон там кто-то движется прямо в нашу сторону, – поднялся на ноги один из них, указывая товарищу на едва видневшуюся линию протоптанной дороги, ведущей на север.
– Вроде как наши. Те, кого мы ждали ещё в полдень в городе. Кому ещё там быть? Наверное, этих вперёд к нам послали, а остальные с ранеными за ними идут, – второй стал спускаться к лошадям.
– Что верно, то верно. Но ты всё же скачи в лагерь и сообщи, иначе Тимей подумает, что мы проспали их появление. Сам знаешь, что он сделает с нами, – сбежав вниз и тоже забираясь на своего коня, предложил первый.
– Ладно, я помчался, предупрежу Тимея о появлении долгожданного отряда, пусть успокоится. А ты встреть этих да сопроводи их следом за мной. Смотри не заскучай тут без меня, скоро увидимся, – тронув с места вскачь своего скакуна, дозорный стал быстро отдаляться, плавно растворяясь в темноте.
Вскоре всадник полностью исчез из виду. О недавнем его присутствии возле холма теперь напоминал лишь затихающий дробный топот копыт его жеребца. Первый же дозорный, проводив товарища взглядом, хотел было выступить на дорогу, но, услышав донесшийся до него странный приглушённый стук со стороны отбывшего и очень напоминающий звук падения человека с лошади, стал спешно разворачивать коня, намереваясь последовать следом и узнать, не случилось ли чего, как вдруг острая боль пронзила его спину. Так и не успев понять, что произошло, сражённый наповал кем-то метко выпущенной стрелой, так же как и его напарник, он замертво рухнул на землю.
– Зуза, путь свободен, – сообщил сотнику подлетевший десятник.
– Вперёд! Всех уничтожить! – скомандовал тот и, нахлёстывая скакуна, устремился по дороге.
Тимей и Дассария, шагом ведя коней, приближались к последнему посту охраны лагеря. За этим дозором им предстояло расстаться. Оба молчали, понимая, что слова теперь излишни. В какой-то миг тишину разорвал гул приближающейся конницы. Десятки, а может, сотни всадников, чьи пущенные во весь опор скакуны летели по набитой старой дороге с такой плотностью, что звуки от их копыт, перестав дробиться, слились в один нарастающий грохот. Подобно лаве, конница надвигалась прямо на них.
– Это саки! – остановив своего коня и прислушавшись, уверенно произнёс Дассария.
– Ты уверен в этом? Не ошибаешься? Здесь только наши войска. Никого другого в этой стороне не должно быть. Откуда тут саки? – приподнявшись в седле и вглядываясь в темнеющую даль, быстро спросил Тимей.
– Да, они.
– Тогда прощай, Дассария!
Тимей коснулся рукой его плеча, развернул скакуна и помчался обратно.
– Прощай, Тимей! – прошептал ему вслед Дассария, скинул порывистым движением шлем и встал поперёк дороги.
Едва заметив невдалеке прямо перед собой чернеющий силуэт одиноко стоящего всадника, почему-то держащего руку поднятой вверх, Зуза тут же резко натянул уздечку, сдерживая разгорячённого коня и переводя его на лёгкий галоп. Стараясь не налететь на сотника, воины разлетелись в стороны, обтекая и его, и того, кто преградил путь. Не имея приказа останавливаться, они стремительно пронеслись дальше. Только десяток из них тут же приотстал и замкнул кольцо вокруг своего военачальника и чужака.
– Это ещё кто такой появился на моей дороге? Откуда он взялся здесь? Чего он тут стоит как вкопанный? Да ещё и среди ночи, – спрашивая вслух сам себя, Зуза приблизился.
– Кто старший? Назови себя, – грозно потребовал тот на чистом сакском языке.
От неожиданности Зуза замер. Он не мог понять, то ли на самом деле этот человек что-то сказал, то ли ему это попросту показалось.
– Вы что, оглохли? – вновь пророкотал стоявший.
– Моё имя Зуза, а ты кто такой? – на этот раз чётко расслышав все слова, словно опомнившись, произнёс сотник, не веря, что перед ним сак.
– Я твой правитель Дассария! – прогремел незнакомец. – Кто твой вождь и что ты тут делаешь?
Поражённый услышанным, Зуза по-настоящему растерялся, не зная, как поступить и что сказать.
– Ко мне! – не дождавшись от него ответа, приказал вождь.
Зуза подступил ещё ближе, подавшись вперёд и вглядываясь в его лицо. Сомнений не было. Сам верховный правитель стоял перед ним.
– Все на землю! Приветствовать правителя! – скомандовал он, проворно спрыгнув с коня, опустился на колено и преклонил голову.
Десять саков мгновенно исполнили веление, не смея даже смотреть в их сторону.
– Ну! – потребовал правитель.
– Я сотник вождя Донгора. Веду наблюдение за большим отрядом врага. Здесь должен пройти их резерв. Спешу на его перехват, – покорно доложился Зуза.
– Немедленно верни всех своих воинов! – приказал Дассария.
– Повинуюсь, правитель! – с готовностью ответил Зуза.
Быстро вскочив на ноги, он запрыгнул в седло, сильно ударил пятками коня в бока и устремился вслед за ушедшей сотней, на скаку выкрикнув:
– Всем защищать правителя!
– Эх, всё-таки не успел я. Припозднился немного, – услышав отдалённые звуки сражения, прошептал Дассария, разворачиваясь за ним.
Тимей со своими людьми уже вступил в сражение. Попрощавшись с Дассарией, он вернулся в лагерь, сразу поднял его по тревоге и выстроил отряд в боевом порядке. Налетевшие саки издали осыпали стрелами его сотню, после чего с ходу разметали передние ряды, вмиг разделились на три потока, охватив двумя из них с флангов и срединным клином врезавшись в самый центр, и уже всюду обладали абсолютным преимуществом, не оставляя его воинам почти не единого шанса на спасение.
– Прекратить резню! Немедленно отступить! – орал что есть сил Зуза, проносясь мимо всех сражающихся, вертя над головой мечом.
Услышав команду сотника, саки тут же отхлынули, оставив после себя несколько разрозненных групп греческой конницы, быстро отходивших от места своей первой битвы на более свободное пространство. Они отдалялись на восток, некоторое время так и не сходясь воедино, стремясь оказаться как можно дальше от напавшего на них врага, которого не сумели рассмотреть, но успели почувствовать.
Солнце ещё не появилось на горизонте, но небосвод уже сиял белёсым прозрачным свечением, подёрнутым на восходе розоватыми всполохами. Дассария, осадив скакуна, в окружении охраны объезжал поверженных воинов, кого-то явно разыскивая среди них. У одного из тел он остановился, спрыгнул и присел рядом. Зуза, оглядываясь по сторонам, вытянулся в седле и подал знак поднятой рукой, призывая своих людей охватить правителя в круг, но не мешать ему и держаться в отдалении.
Сильно запрокинув голову, Тимей лежал на спине, как-то неестественно откинув в сторону правую руку, левую же прижимая к груди. На месте старого рубца, пересекая его крестом, зияла новая рана, из которой, смешиваясь с осевшей пылью, сочилась кровь.
– Ты даже не стал вынимать своего меча, – прошептал Дассария, увидев оружие, вложенное в ножны, пристёгнутые к поясу.
Не веря в смерть обретённого брата, Дассария склонился и приложил ухо к его лицу. Тимей очень слабо дышал. Обрадовавшись тому, что он жив, Дассария выпрямился и хотел было окликнуть сотника, но в этот момент увидел вдали надвигающуюся на них греческую конницу и тут же услышал её грохот.
Зуза сам подлетел к нему, спешился, опустился на колено и тихо произнёс:
– Правитель, уходи. На нас надвигается большой вражеский отряд. Вон он, уже слишком близко. Это тот полководец, за которым я так долго слежу. Он не оставит никого из нас в живых.
– Зуза, любой ценой спаси вот этого человека. Он дорог мне. Сотник, ты понял меня? – вскакивая и указывая на Тимея, повелел Дассария.
– Нет, правитель, этого я не смогу сделать. Прошу, скорее уходи отсюда. Встретив тебя здесь, я не позволю тебе погибнуть. Этому не бывать никогда. Тебя все очень ждут. Меня никогда не простит наша земля, если я поступлю так, как ты приказываешь. Это первое и единственное моё непослушание.
Зуза почтительно склонил голову, затем быстро поднялся, ловко вскочил в седло, внимательно посмотрел правителю в глаза, кивнул ему и, хлестнув коня, умчался, бросив на скаку десятнику:
– Не отлучаться от правителя! Защищать его и уходить с ним!
Десятник жестом подозвал к себе двух воинов, вместе с ними уложил раненого поперёк коня одного из них и замер, стоя перед правителям в ожидании его дальнейших велений.
Взглянув в спины сакам, удаляющимся навстречу врагу, Дассария взобрался на скакуна и коротко приказал:
– За мной!
Спустившись в лощину, он двинулся на север. Позади него на равнине шестьдесят воинов во главе с сотником Зузой уже столкнулись с четырьмя сотнями Феспида. Пройдя небольшое расстояние, Дассария остановился.
– Передайте его мне и помогите своему сотнику, – кивнув на Тимея, обратился он к десятнику.
В его голосе уже не было звенящей стали. Посылая этот маленький отряд на верную смерть, дабы они разделили участь своего мужественного и верного военачальника, он не приказывал, он просил.
– Благодарю тебя, правитель, за оказанную нам великую честь, – склонил голову десятник и махнул рукой стоявшим за ним воинам.
Осторожно разместив Тимея на скакуне Дассарии, десятник со своими людьми выскочил из лощины и устремился к сражающимся собратьям.
Полководец Феспид окружил саков, приказав всем своим помощникам: Терситу, Стесагору, Мильтиаду, Лабдаку, Ктесибию и Гермагору – не убивать их предводителя, а во что бы то ни стало захватить живым и отдать лично ему. Он был разгневан до невероятности. На пути следования к этому месту он наскочил на убитых воинов своего полусотенного отряда, сопровождавшего раненых. Там же всюду лежали жестоко изрубленные останки самих израненных, тех, кого везли на лечение в город.
Зуза рубился отчаянно. Он знал, что ему не выжить в этой последней битве. Но и о смерти он не думал. Главное для него отныне заключалось в другом: он первым из сородичей встретил правителя и теперь всем сердцем желал, чтобы тот благополучно достиг сакских дозоров. Зуза был воодушевлён таким стечением обстоятельств, ведь ему довелось свершить то, о чём мечтали многие его собратья. Только на его, теперь уже самую счастливую долю выпала высочайшая честь защищать верховного правителя и предоставить ему возможность после столь трудного и опасного пути вернуться к своему народу и возглавить его. Он не мог знать, как, зачем и почему его правитель вдруг оказался в самой гуще врага, но понимал, что так было угодно вечным небесам и ему, властителю земли сакской, и свято верил, что всё это было не напрасно, вызвано необходимостью и обязательно должно изменить жизнь в степи к лучшему, так как всё творимое Дассарией всегда было и есть благо для подданных. От таких будоражащих мыслей Зуза ощущал небывалый доселе прилив сердечных сил и непрестанно нарастающую лёгкость в душе. Он был необычайно горд собой, своей удачно сложившейся судьбой, приведшей его к такой высоте, за которой находилось лишь бессмертие. Он чувствовал, что сегодня наступил самый прекрасный день, ради которого он жил, пусть зачастую и не соблюдая все существующие порядки и нарушая устои и обычаи, но всегда в угоду своим желаниям и не вопреки своей совести.
Порой ему бывало тяжело от того, что он совершал, предаваясь праздному и разгульному образу жизни, ведя себя вызывающе, за что не раз и выслушивал прилюдные нарекания старших, но как бы там ни было, а особого сожаления он не чувствовал, себя ни в чём не упрекал и не укорял да и сомнениями относительно своих поступков и тем более раскаянием не терзался. Его своеобразное отношение к жизни не было свидетельством безразличия и неуважения к мнению соплеменников. Просто он знал, что никто в его окружении не страдает от его поведения, и это было правдой: никто не мог припомнить, чтобы он хотя бы один раз сделал кому-то плохо или же словом пожелал худого. Ничего подобного за ним никогда не замечали даже ярые его ненавистники. Люди видели в нём человека с чистыми помыслами, открытой душой и добрым сердцем. Он и сам понимал, что пока у него не получается быть таким, как все, и именно за это он вынужден получать острастку, но при этом всегда верил, что однажды наступит и его звёздный миг, когда он сможет сгодиться для какого-нибудь великого дела ради своих сородичей, и они простят ему все его безобидные шалости.
Посланный Дассарией десятник ещё не успел достичь основного отряда греков, как на него стремительно налетели остатки резерва, прежде отошедшие вдаль после учинённого Зузой разгрома. Он так и не дошёл до своего окружённого военачальника.
Битва приближалась к страшному завершению. Горстка саков во главе с сотником Зузой была плотно охвачена со всех сторон. Феспид поднял руку. Его воины, готовые в едином броске добить врага, тут же отступили, расширяя кольцо захвата. В середине образовавшегося круга остались только саки. Наступило напряжённое противостояние. Противники переводили дыхание, злобно переглядываясь на расстоянии. Осела пыль. Феспид тронул коня, выступил вперёд и остановился. Зуза увидел его. Он понял, кто этот человек, развернулся, но пока не тронулся с места, стараясь выиграть как можно больше времени. Они впервые смотрели друг другу в глаза. Сак ощущал тугое биение своего сердца и радовался тому, что каждый его удар означает очередной шаг скакуна Дассарии, уводящий его всё дальше и дальше от этих мест. Македонянин чувствовал какую-то опустошённость в душе. Радости от встречи с заклятым врагом он не испытывал. Всё случилось не так, как он желал. Ему не удалось захватить сака ответным умным и досконально продуманным манёвром, если и не превосходящим по изощрённости, то хотя бы равным по хитрости. Но тем не менее он был доволен наступившим завершением долгого единоборства, не столько силового, сколько духовного, всё это время державшего его волю на самом возможном пределе.
Взирая на сака, он уже не хотел взять его живым и, доставив в главный лагерь, свершить над ним показательную казнь, как мечтал это сделать лишь накануне вечером. Презрение, с каким он теперь относился к этому человеку, зиждилось на вопиющих и совершенно очевидных фактах, связанных с его предпоследним поступком. Сакский военачальник, стоящий сейчас перед ним, попрал одно из самых неприкасаемых и свято соблюдаемых всеми негласных правил войны – он позволил себе посягнуть на жизнь беззащитных раненых людей, и без того пострадавших от его рук, убил их, тем самым превратившись из истинного воина в мерзкого отъявленного головореза, переступившего черту дозволенного, утратив честь настоящего полководца. Именно по этой причине Феспид уже не питал к нему уважения, как это было по отношению ко всем достойным противникам, и, кроме как поскорее покончить с ним, не оттягивая более наступления этого долгожданного момента, ни о чём не думал.
Словно сговорившись, они двинулись навстречу друг другу. Саки, стоявшие вокруг своего сотника, расступились. Феспид выхватил меч и тут же ускорил бег своего скакуна. Зуза устремился к нему. Скрестив в первом же ударе свои мечи, не размыкая клинков, стараясь столкнуть один другого, не уступая друг другу в силе, они завертелись на месте, вперившись глаза в глаза.
Шло время, но никто из них пока не мог взять верх. Издали они казались каким-то цельным зловещим существом, готовым в любой момент отвлечься от своего странного, но ощутимо возрастающего внутреннего движения, задержавшего его в самой гуще людской массы, и в одно мгновение броситься на неё со всей ужасающей мощью. Их скакуны, сразу почувствовав огромное напряжение, исходящее от своих хозяев, часто перебирая копытами, стали жаться друг к другу боками, также вступив в соперничество между собой, пытаясь изо всех сил преодолеть могучее сопротивление. Воинам с обеих сторон, затаившим дыхание и внимательно следившим за поединком, уже казалось, что ему не будет конца. Но для любого начатого действия, даже самого длительного, всегда имеется предел, и однажды наступает то или иное завершение. И теперь это случилось совершенно неожиданно для всех.
Феспид и Зуза одновременно со скрежетом протянули скрещенные мечи от рукоятей до самых их кончиков. От приложенных при этом огромных усилий соприкасающиеся полотна соскользнули, полоснув остриями лезвий прямо по горлу каждого из них. Мгновенно у обоих соперников из зияющих ран хлестнула алая кровь, тугими струями вырываясь наружу, постепенно забирая с собой их жизни. Удерживаясь ещё какое-то время в сёдлах, по-прежнему не отводя глаз друг от друга, но уже задыхаясь и бессильно опустив руки и уронив оружие, они вдруг пошатнулись, после чего Феспид откинулся на круп лошади, а Зуза припал к гриве своего коня. Поединок закончился. Скакуны, освобождённые от тяжкого противостояния, тут же разошлись, похрапывая и мотая головами, неся на себе почти безжизненные тела хозяев. Через несколько шагов оба полководца сползли с сёдел и упали замертво на землю. Один из них с готовностью попрощался с этим миром, до самого конца исполнив свой долг перед правителем и народом. Другой же совершенно не ожидал столь скорой кончины.
Греки с удвоенной яростью налетели на саков, вновь сжав кольцо. Вскоре битва была завершена. Ни один из воинов сотника Зузы не остался в живых.
На закате Дассарии повстречался дозорный отряд саков.