Пятью колоннами по десять тысяч воинов, следуя на видимом отдалении друг от друга, продвигались на север войска массагетов. Слева от них в двухдневном переходе в таком же построении вёл свою сорокатысячную армию царь хаомоваргов Калтаган. Равное с ним количество воинов возглавил и молодой царь Даввий. Объединённые аримаспы, тиграхауды и даии под его командованием находились по правую руку от Дассарии и так же, как хаомоварги, шли в двухдневном переходе от него. Замыкали шествие войск обозы, полностью загруженные походными шатрами, оружием, снаряжением, амуницией и провиантом, вслед за которыми гнали табуны лошадей и множество скота.
В строгом соответствии с избранной на большом совете стратегией, заранее усилив свои южные границы, в установленный срок, три дня назад, саки одновременно выступили тринадцатью потоками, стараясь охватить как можно большую территорию. Подобно стае голодных хищников, вышедших на большую охоту, в поисках будущих жертв, обитавших на столь огромном пространстве, они оглядывали каждый участок земли, готовясь вгрызться клыками в любую живность, появившуюся на их пути.
К концу шестого дня лазутчики царя Калтагана встретились с дозорной сотней царя Шангала. Стало известно, что он сумел не впустить врага в гористую местность, куда стянул весь свой народ, но, оказавшись зажатым с трёх сторон да к тому же оставшись без пастбищ, имея лишь выход в южную, скудную лугами местность, держался из последних сил. Отослав сотника исседонов к его же властителю с известием о своём приходе, Калтаган разбил лагеря, выслал дозоры и срочно направил гонцов к Дассарии, дабы определиться в дальнейших совместных действиях. Вскоре они вернулись, но в сопровождении небольшого массагетского отряда во главе с одним из военачальников Дассарии, молодым сотником по имени Цара, которому было велено лично осмотреть и изучить позиции как исседонов, так и противника, о чём он немедленно по прибытию и доложил Калтагану. Также Цара сообщил о том, что обе армии – и царя Дассария, и царя Даввия – остановились, пока не обнаружив вражеских дозоров.
Калтаган, уже направивший своих разведчиков к вражеским рубежам, счёл уместным и разумным такую предусмотрительность Дассарии и повелел выделить в помощь его сотнику ещё несколько человек из числа опытных и искушённых лазутчиков, но тот, поблагодарив властителя, отказался от них, сославшись на достаточность своих сил. Заметив недовольство царя хаомоваргов, Цара тут же вежливо пояснил своё поведение, очень тактично намекнув ему, что большое количество людей может быть замечено дозорами противника. Калтаган отнёсся к его доводу несколько своеобразно. Он не стал настаивать на своём предложении, махнул рукой, тем самым на языке жестов говоря ему: «Что ты понимаешь в таких делах? Ты всего лишь какой-то сотник. Если даже меня не слушаешь, то поступай, как тебе заблагорассудится». Таким завершением аудиенции, несмотря на допущенное властителем непонимание, Цара остался очень доволен. Его реакция на итог разговора с царём союзников со стороны выглядела бы для кого-то совершенно неправильной, но только в том случае, если бы он не поступал осознанно и преднамеренно. Одно очень важное обстоятельство давало ему право именно на такое отношение к своему восприятию беседы с царём хаомоваргов. Калтаган не мог знать того, что стоявший перед ним всего мгновение назад моложавый упрямец вовсе не был сотником, а являлся тысячником, причём командующим одним из лучших подразделений разведки Дассарии, чья главная цель на самом деле заключалась в другом. Цара имел особое тайное царское поручение – он должен был захватить вражеского воина и доставить его к Дассарии. Об этом задании он, конечно же, не обмолвился ни единым словом.
Шангал никак не мог понять, почему подошедшие войска собратьев не начинают активных военных действий. «Столько долгих бессонных ночей и тревожных дней я и мой народ провели в томительном ожидании помощи от них, и вот они здесь, рядом, но бездействуют», – огорчённо думал Шангал. Он решительно вышел из своего шатра, расположенного в тени могучих раскидистых деревьев невдалеке от самого большого озера из почти сотни озёр, что странным образом уместились на этом удивительном клочке земли средь горного нагромождения и непроходимых лесных дебрей.
Стоял жаркий летний полдень. Пройдясь по мягкому песку, сплошь перемешанному с опавшей хвоей и пересохшими сосновыми шишками, он остановился под палящими солнечными лучами в шаге от воды, наблюдая за мелкими прозрачными волнами, которые плавно набегали на пологий берег при каждом дуновении ветерка и подкатывали к его ногам, играючи шевеля яркими чистыми камушками, перешёптываясь с ними тихими всплесками и покрывая их причудливыми дрожащими паутинками света. Присев, он обмакнул в них ладони, приложил влажную прохладу к лицу, освежая и остужая запылавшую жаром кожу, затем стряхнул руки, поднялся и взглянул вдаль, на водную гладь. Огромная одинокая скала возвышалась над ней на большом отдалении от берега и невольно притягивала взор. С самого детства, когда отец впервые привёз его, маленького мальчика, к этому озеру и показал ему эту удивительную скалу, он запомнил её именно такой, таинственной и загадочной. Теперь же, будучи уже в пятидесятилетнем возрасте, он, конечно же, воспринимал её иначе, обыденнее, но в глубине души хранил то давешнее отношение к ней. За долгие годы он был наслышан о ней всяких разных рассказов, да таких, что впору было бы относиться к ней как к живому существу, но он-то знал, что всё это выдумки охотников и рыбаков, желавших обмануть простых мирян, дабы те не появлялись в этих местах и не пугали дичь и рыбу. Как бы там ни было, но не признавать того, что это творение и в самом деле не обычное, было нельзя.
Рыбаки поговаривали, что по утренней зорьке, когда над водой повисал непроглядный туман, скала исчезала, и в этом, на первый взгляд, ничего особенного и удивительного не было, так как всё вокруг в это время затмевалось и пропадало из поля зрения. Но те из них, кто хотел убедиться, на месте ли скала, и направлял свои лодчонки в её сторону, всегда садились на мель на подступах к ней, так и не увидев её. Охотники же утверждали, что именно в предутренних сумерках, когда исходившая от этого озера плотная туманная завеса, клубясь, подавалась на сушу, проникала в прибрежные леса, окутывала деревья и поднималась по горным подножьям, первыми, оглашая всю округу своими встревоженными голосами, покидали эту местность птицы. Вслед за ними, становясь как никогда пугливыми, разбегались звери. Что могло произойти под покровом предрассветной кисеи на восточном побережье озера, люди не знали, но в том, что все эти таинственные явления напрямую связаны со скалой, никто из них не сомневался. Вспомнив эти слухи, Шангал уже в который раз внимательно всмотрелся в скалу. Выступая широким отвесным основанием из воды, набирая высоту, она постепенно сужалась, завершаясь острым верхом. Казалось бы, скала как скала и ничего необычного в ней нет, но два интересных момента всё-таки отличали её от других каменистых выступов. Во-первых, она единственная находилась в воде. Во-вторых, с разных сторон она выглядела по-разному. Шангал помнил, что с западного берега она напоминала стоящего с посохом старца, а отсюда, с этого места, в ней проглядывался воин со слегка склонённой головой, державший в руке копьё. Он скользнул взглядом по озёрной глади.
Как и в дневное время, множество лёгких одноместных лодчонок, корпуса которых издавна изготавливались из кожи, покачивались на воде, но ни одна из них так и не приближалась к скале. Они опоясывали её, находясь в отдалении. Вокруг озера, всюду, куда только он не переводил свой взор, из лесных зарослей тянулись к небу белёсые дымки костров. Люди продолжали жить, не оставляя надежды однажды вырваться из этих, хоть и красивейших, но теснин и вернуться на привычные просторы.
За спиной послышались чьи-то шаги. Кто-то приближался, хрустя песком и хвоей. Шангал оглянулся. Начальник его личной охраны спешил к нему. Он сообщил, что от царя Дассарии прибыл сотник.
Шангал принял его у себя в шатре. Цара почтительно представился царю исседонов, передал ему сердечное приветствие от своего властителя, особо подчеркнув его благодарность за проявленные стойкость и мужество, и доложил о цели своего появления. После непродолжительной трапезы, устроенной в честь желанного гостя, воодушевлённый посланием Дассарии, Шангал со свойственной ему точностью обстоятельно поведал о дислокации сил противника на ближних рубежах, отметив состояние и своих позиций. Цара узнал, что враг расположил свои войска с трёх сторон от этой местности, причём, имея возможность окружить её полностью, он не делал этого, оставляя исседонам проход на юг, тем самым вынуждая их двинуться туда, где, по мнению Шангала, и намеревался окончательно разгромить его, так и не сумев в течение всего этого длительного времени преодолеть устроенные им защитные преграды из завалов, у которых постоянно держали оборону его лучники. Помимо очень важных и нужных сведений, полученных от Шангала, Цара был приятно удивлён его уважительным отношением к себе и своим людям. Он понимал, что царь и его народ находятся в трудном положении и его гостеприимство напрямую связано с прибытием помощи, но при этом он чувствовал и то, что ему не была чужда простая человеческая благодарность, отчего общение с ним было искренним и доброжелательным. В завершение беседы Шангал поинтересовался, не нужно ли сотнику какого-либо содействия, на что тот попросил выделить ему одного опытного лазутчика, хорошо знающего окрестности. Довольно быстро ему был представлен такой человек. Больше не задерживаясь, попрощавшись с царём, Цара и его двенадцать воинов в сопровождении проводника отбыли в дорогу.
С наступлением сумерек отряд Цары, продвигавшийся по едва заметной звериной тропе, остановился посреди непроходимых дебрей. По словам сведущего воина-проводника, лес от этого места сгущался ещё сильнее и тянулся на целый день пути, из-за чего пройти дальше верхом на лошадях уже не представлялось возможным. Поскольку в его услугах больше не было нужды, Цара поблагодарил его и отправил обратно, а сам наряду со всеми своими людьми, отдохнув до полуночи и оставив с лошадьми одного из них, двинулся пешим ходом с остальными на северо-восток, ориентируясь по звёздам. По сведениям всё того же проводника, в этом направлении враг даже не пытался проникнуть на их территорию и за лесом не держал каких-либо крупных сил, появляясь там небольшими дозорными отрядами.
Идти бесшумно не удавалось. Под ногами предательски хрустели шишки, хвоя и валежник. Деревья росли таким плотным массивом, что зачастую не пропускали сквозь свои ряды, заставляя плутать и искать обходные проходы. Иногда на пути попадались невысокие скалы, покрытые мхом. Неожиданное появление этих каменных нагромождений поначалу очень сильно настораживало воинов, так как каждая из них в темноте была схожа с притаившимся человеком. Единственным приятным открытием на пути были родники. Чистая холодная вода снимала усталость, освежала и бодрила, давая возможность восполнять силы.
Ближе к утру остановились на отдых. Не разжигая костра, все приняли пищу, состоящую из копчёного мяса и сыра, после чего, выставив сменные караулы, улеглись. В полдень продолжили путь и ближе к вечеру добрались до окраины дебрей.
Лес заметно поредел, и вскоре сквозь деревья уже была видна открытая местность. Разослав по два воина в разные стороны от себя, Цара стал наблюдать за всем, что происходило на равнине. Она была пустынна. Встревоженные их появлением птицы довольно быстро угомонились. Жаркий воздух наполнился запахом разнотравья. Появились стрекозы, пчёлы и множество мелких летающих кровососов, досаждающих своим жужжанием, писком и укусами.
Наступила ночь. Теперь спали и бодрствовали половинным составом.
Едва забрезжил рассвет, Цара первым увидел одинокого всадника. Тот появился из туманной дымки на середине долины и не спеша вёл коня в сторону леса. Цара поднял всех своих людей, указал на него и жестами рассредоточил их по округе. Всадник приближался, но когда до крайних деревьев осталось совсем небольшое расстояние, он почему-то остановился. Цара находился прямо на его пути и уже хорошо различал каждую деталь в его одеянии, вооружении и снаряжении, причём явно не сакскую. На его голове был круглый облегающий кожаный шлем со свисающими с боков длинными наушниками. На его голое и мускулистое тело была надета мохнатая безрукавка из чёрной овчины. Просторные кожаные штаны были заправлены в огромные, достающие своими подвёрнутыми голенищами до самых колен тяжёлые сапоги из воловьей шкуры. Сзади к его седлу были привязаны ещё какие-то свёрнутые рулоном вещи, поверх которых, словно упор для спины, был прикреплён круглый щит. Под этими вещами с боков были приторочены кожаные мешки и два колчана, набитые стрелами. На его левом плече за спиной висел невероятных размеров лук. Большой прямой нож свисал также слева от его широченного пояса. Очень длинное копьё с толстым древком и мощным листовидным наконечником он держал перед собой поперёк седла. Сам же всадник был настоящим исполином. Его гривастый жеребец казался небольшим, но был широкогруд, имел толстые ноги и мощный круп.
«Странно, а говорили, что хунны низкорослые. Этот вон какой великан! Ну да ладно. Мне-то какое дело до их размеров. Главное – он почти попался. Не думал я, что вот так просто захвачу их воина», – подумал Цара.
Увидев его заминку, Цара прижался ещё сильнее к земле, боясь, что тот не войдёт в лес и отступит. Всадник долго стоял, вглядываясь в заросли перед собой, затем взглянул на небо и наконец тронул коня, повернув его влево. Он явно что-то искал, часто замирал, смотрел под ноги и внимательно вглядывался в дебри. Пока он продвигался, саки, низко пригнувшись, короткими перебежками следовали за ним. Наконец он повернул к лесу и решительно въехал в него. Стало понятно, что он искал. Узкая неприметная тропа петляла между деревьями. По ней он и повёл коня, углубляясь в лес.
Вздохнув с облегчением, Цара подал знак всем своим людям двигаться на расстоянии от него, чтобы не вспугнуть раньше времени. Теперь он был уверен, что чужеземец в его руках и задание царя будет исполнено. Оставалось тайком держаться за ним, дать ему возможность как можно дальше войти в дебри и там уже взять в плен. Всадник уверенно продвигался, иногда оглядываясь по сторонам. Цара махнул десятнику, и когда тот оказался рядом с ним, повелел ему с пятью воинами держаться по левую руку от хунна и ждать сигнала. С остальными он решил зайти к нему справа.
Вскоре лес настолько сильно сгустился, что между деревьями порой было трудно протиснуться даже пешему человеку, не говоря уже о конном, так как густые ветви переплетались так плотно, что создавали собой живую изгородь. Всадник не смог продвигаться дальше верхом, остановился и сошёл с коня. Цара выпрямился, поднял руку и резко опустил её. Одиннадцать его воинов со всех сторон бросились на хунна. Вопреки ожиданию Цары, тот не растерялся, быстро развернулся, тут же выхватил нож и прижался спиной к коню. Брошенный кем-то аркан он увидел вовремя и пригнул голову. Петля зацепилась за щит, сдернув его на землю. Саки обступили его и взяли в круг. Он стоял, широко расставив ноги и следя за ними глазами. Цара кивнул, и четверо воинов двинулись на него. Полоснув перед ними ножом, он сделал резкий выпад и нанёс сильный удар одному из них. Тот схватился за грудь и упал навзничь. Трое других накинулись на него, пытаясь выбить нож и связать ему руки, но, как только коснулись его, тут же разлетелись в стороны. Хунн был очень силён. Теперь на него двинулись сразу пятеро воинов, выставив перед собой копья. Он наотмашь ударил своим ножом, перерубив два древка, но три копья упёрлись ему в грудь остриями наконечников. Тяжело дыша, он замер. Двое других саков подошли к нему с боков, намереваясь отнять оружие, но не заметили, как он развернул нож и уколол им жеребца. Тот от боли вздыбился и отпрянул в сторону. Этого мгновения хунну хватило, чтобы отпрыгнуть назад и вновь нанести удар по копьям. Ещё два древка были перерублены им, но третье остриём угодило ему в правую руку, и он выронил нож.
Цара не ожидал такого сопротивления. Обозлённые саки навалились на него все вместе и повалили на землю. Он рычал и барахтался, нанося им удары кулаками, коленями и головой. Цара уже не хотел видеть этой нескончаемой возни, устроенной всего лишь одним человеком. Он подошёл к его изголовью, сорвал с него шлем, хлестнул плетью по его лицу, наступил ему на горло и придавил его с усилием. Тот завертел головой, пытаясь освободиться из-под ноги. Кровь, хлестнувшая из нанесённой плетью раны, стала обильно заливать ему глаза, попадая в рот и нос. Он начал задыхаться. Воины уже связывали ему руки. Цара отошёл. Хунна подняли на ноги. Не дав ему опомниться, десятник накинул на его голову кожаный мешок с прорезями для доступа воздуха. Немного отдохнув, подхватив своего раненого товарища, отряд быстро двинулся в обратный путь, ведя на привязи захваченного хунна, оставив его жеребца. К полудню они уже вышли к своим лошадям.
Дассария ждал возвращения тысячника Цары. Он верил, что ему удастся исполнить его поручение, очень опасное, но весьма важное.
Наступила пятая ночь, как отбыл Цара. Лагерь готовился ко сну. В царский шатёр вошёл Тимей.
– Дассария, прибыл Цара, – взволнованно произнёс он.
– Где он? – Дассария вскочил на ноги.
– Здесь, – кивнул Тимей и выглянул из шатра.
Вошёл Цара, склонил голову и замер.
Дассария подошёл к нему, взял за плечи, осмотрел, убеждаясь в том, что с ним всё в порядке, после чего спросил:
– Как ты, как твои люди?
– Властитель, благодарю тебя, я здоров. Вот только один из моих воинов получил очень сильное ранение. Боюсь, он не выживет. Все остальные целы и невредимы. Прошу, взгляни на нашу добычу, – устало улыбнулся тысячник и отступил в сторону.
Двое стражников ввели в шатёр высокого, широкоплечего, великолепно сложенного мужчину со связанными руками и мешком на голове. Всё его тело было забрызгано кровью. На поясе висели пустые ножны от большого ножа. Он ничего не видел, отчего неуверенно переставлял ноги. Цара кивнул одному из стражников. Тот ловко скинул с пленника мешок. От яркого света хунн прищурил раскосые глаза. Широкое скуластое лицо, покрытое кровью и потом, пересекала тёмная, сочащаяся сукровицей полоса. Две длинные косички свисали от висков. На самой макушке волосы были стянуты узлом тонкой кожаной полоской и тугим конским хвостом падали на спину. Тонкий с горбинкой нос часто раздувался большими ноздрями. Плотно сжатые разбитые губы слегка подрагивали. Привыкнув к свету, он злобно уставился на Дассарию, понимая, что именно он здесь старший. Вошёл Чардад, обошёл пленника, оглядывая его, и молча присел у очага.
– Кто он? Где ты нашёл его? – не сводя глаз с захваченного, тихо спросил Дассария.
– Хунн, властитель. Он в одиночку появился в долине и вошёл в лес, – ответил Цара.
– Царь Касс описывал их другими, не такими могучими, как этот. Что он делал в лесу? – отойдя и присев рядом с Чардадом, вновь спросил Дассария.
– Что-то искал, властитель. Вёл себя уверенно и спокойно. Очень силён. Их лагерей в той стороне нет, только дозоры изредка осматривают равнину, от которой начинается непроходимый лес. Может, высматривал дорогу для проведения войск? Не могу знать, – пояснил Цара.
– Может быть, – задумчиво протянул Дассария. – Оставь его здесь, а сам отдыхай. Ты устал.
– Повинуюсь, властитель, – склонился тысячник и покинул шатёр.
– Тимей, дорог каждый день, начнём, – Дассария кивнул брату.
Тот выскочил из шатра. Через мгновение он вернулся с Тафуц. Дассария и Чардад поднялись, приветствуя её. Пленник мельком взглянул на неё и прикрыл веки.
– Тафуц, это хунн. Спроси у него, как его имя, – обратился к женщине Дассария.
Она повернулась к хунну, окинула его изучающим взором и лишь после этого что-то сказала ему на странно звучащем языке какими-то короткими, будто оборванными, словами. Услышав её голос, пленник вздрогнул, напрягся, но тут же совладал с собой, удивлённо посмотрел на неё и, чуть помедлив, что-то тихо ответил. Тафуц повернулась к Дассарии:
– Властитель, его имя Муццуй.
– Кто он? И что делал в лесу, где его захватили мои люди?
Тафуц вновь обратилась к пленнику. Тот продолжал удивлённо смотреть на неё, но отвечал без задержек.
– Властитель, он охотник. Когда его пленили, он выслеживал медведя, – перевела его слова Тафуц.
Дассария был очень доволен тем, что Тафуц оправдала его надежды и что теперь он будет обладать всеми нужными ему сведениями.
– Спроси, есть ли у него семья, и если да, то где она находится. Также пусть поведает мне о том, кто правит у них, где его ставка, сколько у них войск и где расположены лагеря, – попросил её Дассария.
Она задала пленнику вопросы. Он что-то коротко ответил и опустил голову.
– Семьи у него нет. Его правитель – великий шаньюй Мотун. Их много. Это всё. Больше он ничего не скажет, – перевела Тафуц.
– Да, не так уж и много он сообщил. Что ж, придётся говорить с ним иначе, – Дассария взглянул на Чардада.
Тот понимающе кивнул и направился к выходу, бросив стражникам:
– Ведите его за мной.
Оставшись в шатре с царём и Тимеем, Тафуц тихо произнесла:
– Он действительно охотник.
– Тафуц, ты веришь его словам? – удивился Дассария.
– Да, властитель, но только не словам, а глазам. Он не воин, – также тихо ответила она.
– Но его взяли в плен с большим трудом. Он ранил одного из воинов, а они очень опытные и сильные разведчики, – вежливо возразил Дассария.
– Властитель, у него нет даже меча, – задумчиво произнесла Тафуц. – Воин не может быть без меча.
Дассария ещё больше удивился и перевёл взгляд на Тимея. Тот вышел и быстро вернулся. За ним внесли оружие пленника. Дассария стал рассматривать. Большой тяжёлый нож лежал поверх деревянного щита, обтянутого двойным слоем толстой воловьей шкуры. Огромный лук и два колчана со стрелами тоже были здесь. Тафуц подошла, присела, отложила в сторону нож и с большим усилием подняла щит, разглядывая его внешнюю поверхность.
– Тимей, сними с него шкуру, – обратилась она к нему.
Он взял щит, надрезал шкуру своим ножом и содрал её.
– Вот, властитель, таким не может быть боевой щит, – Тафуц провела ладонью по дереву. – Он не новый, но на нём нет ни единого повреждения. Он не участвовал в сражениях.
Дассария был вынужден согласиться с её доводами:
– Ты права, Тафуц. Пусть он охотник. Но ведь он не живёт отдельно от своего народа. Придя сюда, он всё знает и о войне, и о своих войсках. Нам важно выведать многое, прежде чем начать наступление. Вот для чего он нужен.
– Прости, властитель, я всего лишь женщина и, видимо, сказала лишнее, – Тафуц склонила голову.
– Нет, Тафуц, я благодарен тебе за внимательность. То, что ты заметила, тоже имеет большое значение, – учтиво поддержал её Дассария. – Сейчас его приведут, но я прошу тебя пройти вон туда и отвернуться от входа. Тебе не следует видеть его.
Тафуц послушно прошла за очаг и опустилась на указанное походное сиденье спиной ко всем. Снаружи послышались шаги. Вошёл Чардад. За ним четверо стражников втащили пленного и бросили на пол. Он был по пояс раздет. Вся его спина блестела от крови, под которой проглядывались бурые вздутые полосы от ударов плетьми. Он тяжело дышал, но не издавал ни звука.
– Тафуц, повтори ему мои вопросы, – спокойно попросил её Дассария.
Она, не поворачивая головы, вновь заговорила на языке хуннов. Пленник выплюнул сгусток крови, что-то коротко ответил ей, при этом едва выговаривая слова.
– Он готов принять смерть, но больше ничего не скажет нам, – произнесла она.
– Уберите его. Дайте воды и охраняйте, – повелел Дассария.
На следующий день пытка повторилась, но пленник упорно молчал. Дассария вызвал к себе тысячника Цару и поручил ему совершить ещё одну вылазку с той же целью. Тот, взяв своих людей, вскоре покинул лагерь, но уже направился прямо на север.
Слегка прикрытый от назойливых мух каким-то тряпьём Муццуй лежал на земле под дырявым навесом, натянутым на копья. Шёл третий день его пленения. Он не чувствовал не только боли, но и самой спины. Внутри у него пылал иссушающий жар. Нос был забит пылью. Язык настолько распух, что едва помещался во рту, но, к его радости или на его беду, ещё пропускал воздух. От горячего дыхания его губы сильно растрескались и превратились в сплошные кровоточащие раны. На истерзанную плетьми спину повернуться он не мог, отчего у него уже онемели грудь и живот и не ощущались руки и ноги. Его сознание помутилось. Перед глазами стали проноситься обрывки каких-то видений. Он не успевал запомнить их и тем более понять. Всё чаще и чаще он стал впадать в забытье.
Стражники видели его состояние. Они подходили к нему, поливали на него воду, иногда заливая её ему в рот, грубо выворачивая набок его голову. В такие мгновения он приходил в себя, разлеплял веки и тупо смотрел на них. Те переглядывались, в недоумении пожимали плечами и отходили на место, теряясь в догадках, но так и не сумев взять в толк, для чего нужен властителю этот полуживой человек. Порой им хотелось просто добить его, чтобы и он не мучился, и они не сидели здесь как проклятые, изнывая от жары под палящими солнечными лучами, но страх перед царским гневом пересиливал их желание, и они продолжали смиренно караулить его.
Цара вернулся, как всегда, ночью. Он был ранен. Из одиннадцати его людей в живых осталось только двое. Захваченный хунн на этот раз оказался воином и внешне соответствовал описанию Касса. На дозорный отряд, в котором он состоял, Цара напал на рассвете. Завязалась ожесточённая битва. Случайно набросив аркан на него, Цара поволок его на юг. Стрела, посланная ему вслед, угодила в левое бедро, но он успел остановиться и забросить пленника на своего коня.
Враг превосходил численностью и вскоре начал одолевать его воинов, охватив в кольцо, из которого удалось вырваться только двоим его людям, прикрывавшим его от долгого преследования. Дальние дозоры саков выручили их, отбив атаку хуннов.
Дассария был огорчён потерей девяти лучших разведчиков и опечален состоянием тысячника Цары, но то, что им удалось сделать, было поистине бесценным и требовало немедленного внимания. Пленённый хунн молчал и не назвал даже своего имени. Его, так же как и охотника Муццуя, подвергли порке плетьми, но он не проронил ни слова, и тогда ввиду спешки и особой срочности его подвергли пытке огнём. Этого испытания он не выдержал.
Дассарии удалось узнать, что прямо перед ним находятся четыре хуннских стойбища из их левого крыла, каждое из которых было заселено представителями только одного рода и насчитывало почти по семнадцать тысяч человек. Больше половины их взрослого населения составляли воины. В случае необходимости все подростки также вливались в войска, так как сызмальства были способны владеть оружием. Этим крылом, куда входило всего семь родов, правил Куту, имевший княжеский титул, называемый сянь-ван. Остальные три его стойбища размещались справа от Дассарии, на пути у аримаспов, тиграхаудов и даиев. Властителем же всех хуннов, как поведал и первый пленник, был Мотун, имевший титул шаньюя. Под его личным началом находилось десять родов, более крупных и сильных, чьи стойбища размещались по всей захваченной сакской земле. Четыре из них находились вокруг местности, где до сих пор держались племена исседонов под предводительством царя Шангала. В каком из стойбищ пребывал сам шаньюй Мотун, пленник не знал. Сведения, добытые от захваченного воина, были невероятно важны. Дассария не ожидал, что хунны пришли таким огромным числом. Количество их войск не поддавалось точному определению, но даже при грубом подсчёте оно значительно превышало объединённые сакские силы. Самым же важным из всего услышанного было то, что хунны не имели постоянных позиций на южных рубежах, а расселились на большой территории, имея возможность полностью контролировать её и в нужный для себя момент собираться там, где в этом появлялась необходимость. При такой их стратегии саки не могли нанести единого сокрушающего удара по ним и должны были теперь раздробить все свои армии на части и рассредоточить их, что становилось очень опасным для них.
Срочно направив гонцов к царям Калтагану и Даввию, Дассария стал думать, как начать военные действия и что сделать для того, чтобы вынудить хуннов принять открытое сражение.
Сквозь дрёму Муццуй услышал чей-то стон, открыл глаза и лишь потом почувствовал, что рядом с ним, касаясь его, кто-то лежит.
Стояла ночь.
– Эй, ты кто? – повернув в его сторону голову, с трудом шевеля губами, тихо спросил он.
Тот вновь застонал. Тусклый свет от костра охранников едва проникал под навес. Муццуй попытался поднять голову и рассмотреть лежащего, но было темно, и он не смог понять, кого бросили к нему. Вскоре тот замолчал и больше не подавал признаков жизни, а ближе к утру его тело похолодело.
Расстояние, разделявшее ставки сакских правителей, при передвижении их войск покрывалось за два дня и две ночи. Гонцы же преодолевали его за треть дня. Дассария ждал их возвращения в надежде услышать мнение Калтагана и Даввия с его опытными советчиками относительно начала совместных действий. Гонцы прибыли, но как только они начали говорить, Дассария понял, что оба союзника полностью доверяли любому принятому им решению, а это, в свою очередь, означало только одно: он становился главнокомандующим всеми силами саков и отныне нёс полную ответственность за каждого воина и за исход всех предстоящих сражений. Он был готов к такому их поведению и уже заранее выработал для себя стратегию первоначальных военных действий. Отказавшись от мысли об открытом сражении, на которое хунны явно не собирались идти, он решил начать иначе. Снарядив новых гонцов, но уже выбрав их из числа военачальников среднего уровня, способных понять его и в точности передать его веления, он огласил свой приказ, согласно которому одно пятнадцатитысячное войско царя Калтагана обходило слева всю местность, занимаемую исседонами, и в установленный срок атаковало самое западное стойбище хуннов. Такое же войско совершало обход с правой стороны и наносило удар по самому восточному их стойбищу. Оставшиеся десять тысяч воинов вступали в лагерь царя Шангала, объединялись с его войсками и переходили в наступление на два срединных стойбища.
Царю Даввию надлежало приблизиться к массагетам на половину пути и быть готовым к выступлению, как только к нему прибудет полководец Чардад с двумя тысячами воинов. Какими силами и кого атаковать, Даввию обязан был пояснить именно он, а его отряд должен был поднять дух союзникам. Дассария рассчитывал войсками Даввия отсечь три восточных стойбища хунна Куту и разгромить их, не дав соединиться с остальными его стойбищами, после чего спешно соединиться с ним. Сам же он двумя колоннами по двадцать тысяч воинов вступал между четырьмя стоящими перед ним стойбищами и нападал на них одновременно. Восьмитысячное войско он проводил дальше, делил его и наносил удар по этим стойбищам с тыла. Срок общего начала военных действий был назначен на утро третьего дня после прибытия к ним его гонцов.
Муццуй терял силы с каждым днём, которым он потерял счёт. Он уже знал, что лежавший рядом с ним замученный до смерти человек был его сородичем. Его распухшее тело зачервивело и сильно смердело, но никто и не думал убирать его. Муццуй по-прежнему часто впадал в забытье. От жары, пыли и особенно от зловония, исходящего от мертвеца, теперь он задыхался пуще прежнего. Охранники перестали давать ему воду и даже не подходили к нему. Только по их голосам он догадывался, что они ещё находились где-то поблизости.
Наступила очередная ночь, принесшая спасительную прохладу. Придя в себя, он открыл глаза. Едва соображая, он всё же уловил какие-то странности, произошедшие в округе. Во-первых, не горел костёр стражников, к которому он привык за это время. Было необычно темно. Во-вторых, стояла какая-то гнетущая тишина. Лёгкий ветерок относил в сторону тошнотворные запахи, отчего ему дышалось намного легче. Ухом, прижатым к земле, он услышал гулкий конский топот. Вскоре пара лошадей, в чём он был уже уверен, приблизилась к нему и остановилась, часто перебирая копытами. Кто-то один спрыгнул на землю. Шаги его были лёгкими. Он подошёл к лежащему рядом телу и поволок его за ноги. Муццуй повернул голову, но ничего не увидел. Довольно быстро человек вернулся к нему, обхватил за пояс и стал поднимать. Муццуй, как мог, упёрся руками в землю, помогая и себе, и ему. Когда он встал во весь рост, то заметил, что навеса над головой не было. Пересиливая боль в шее, он, оглядываясь, повёл головой. Ни охраны, ни единого огонька вокруг не было. Степь опустела. Оставив его на миг, человек подвёл к нему осёдланного коня. Лишь теперь, взявшись рукой за гриву, Муццуй понял, что убивать его не будут. Он видел чёрный силуэт стоящего в шаге от себя невысокого человека, но ничего больше разглядеть не мог.
– Кто ты? – тихо спросил он.
В ответ тот протянул ему небольшой сосуд в кожаном мешочке. Муццуй с жадностью стал вливать в себя холодную воду. Человек взял обратно опустевшую фляжку и вновь протянул ему какой-то мешочек. Муццуй с усилием поднял повисшую плетью руку, пытаясь принять его, и случайно коснулся его пальцев. В одно мгновение, словно молния, его озарила догадка. Он понял, что перед ним стоит женщина.
– Это ты? – удивлённо спросил он, имея в виду переводчицу, что была в шатре при его допросе.
– Уходи, Муццуй. Ты воин только по духу. Мы оба с тобой всего лишь охотники, поэтому ты и жив, – низким, грудным, завораживающим голосом произнесла она.
– Благодарю, – Муццуй был поражён до глубины души.
Он закашлялся, но тут же справился с удушьем и добавил:
– Ты хороший и красивый человек.
– Прощай, Муццуй. Больше никогда не попадайся нашим людям, – она запрыгнула на скакуна и исчезла в темноте.
Собравшись с силами, Муццуй взобрался на коня и повёл его шагом, поглядывая на звёздное небо.
Куту сянь-ван, как всегда, находился в своей ставке, расположенной на южном рубеже захваченных им земель на равном отдалении от ближних трёх своих стойбищ. Он спал. Время близилось к утру. Внезапно его покой был нарушен влетевшим в юрту начальником его личной охраны. Он упал на колено, склонил голову, прижав к груди руку.
– Что случилось? – поднимаясь с ложа, спросил Куту.
– Правитель, напал враг, – на одном дыхании ответил тот.
– Так. Поднимай войска, – Куту, не дожидаясь прислуги, стал облачаться в доспехи.
В полночь Чардад прибыл с двухтысячным отрядом к Даввию, передал ему все указания Дассарии и совместно с ним без задержек повёл его армию на север, быстро вклиниваясь между четырьмя стойбищами Куту на западе и оставшимися тремя стойбищами на востоке, и к рассвету, равно разделив войска, повернул их на восток, с ходу начав наступление.
Войска Дассарии, Калтагана и Шангала, действуя в соответствии с их велениями, точно в установленный срок, разгромив все дозоры хуннов, стали лавинами приближаться к их лагерям. Таким образом, на заре определённого Дассарией дня объединёнными саками были одновременно атакованы одиннадцать хуннских стойбищ.
Куту сянь-ван, внимательно выслушав донесения своих полководцев, немедленно направил гонцов в ставку шаньюя и во все свои становища.
Небо на горизонте слегка посветлело. Первые линии саков с ужасающим воем стремительно приближались к селениям хуннов, готовые выпустить по ним тьму стрел. Когда вдали стали уже различимы костры у их жилищ, размещённых кругами, они увидели перед собой заграждения в виде расставленных цепью длинных, крытых шкурами повозок с огромными деревянными колёсами, между которыми зияли широкие проходы. Как только саки подступили к ним на расстояние одного полёта стрелы, в селениях потухли все огни. Что-то опасное и зловещее исходило от них. Не было видно не только войск, но даже какого-либо движения. Это-то и настораживало воинов. Им уже казалось, что стойбища пусты.
«Но ведь кто-то есть там и затушил костры?» – с сомнением думали они, сбавляя ход.
Тут же вперёд вырвались сотники и повели их в оставленные проходы. В этот момент на повозках, стоящих боками к ним, откинулись покрытия, и оттуда полетели стрелы. В одно мгновение между ними натянулись железные цепи. Сотни сражённых саков попадали на землю. Скакуны, налетевшие на цепи, ломая ноги, валились как подкошенные, давя друг друга и слетевших людей. Всюду стали слышны стоны, крики, грохот и лошадиное ржание. Всю округу наполнил невероятный гул.
Саки также в ответ осыпали врага стрелами, но не заметили, как из-за жилищ вылетели конницы и обрушились на них сквозь эти же проходы, где уже были опущены цепи. На подступах ко всем одиннадцати хуннским становищам атаки саков захлебнулись, так и не успев начаться. Понеся потери, их войска отступили. Они потерпели поражение. Хунны не стали развивать наступления и вернулись в свои лагеря.
Дассария не знал, что творится у Калтагана с Шангалом и у Даввия с Чардадом, но когда прибыли от них гонцы и сообщили страшные вести, он понял, что с ними случилось то же самое, что и с его войсками. Хунны проявили себя как непредсказуемый и очень коварный противник. Их властитель Мотун, как теперь ясно осознавал Дассария, вдумчиво и своевременно применял всё, что было у него под рукой. Он в совершенстве владел стратегией войны против любого врага, постоянно изыскивал тактические новшества, умело создавал для себя преимущества, используя особенности местности, и берег своих людей. Именно поэтому победного начала войны для саков не получилось. Они вернулись на исходные позиции.
Цари собрались в ставке Дассарии. В его шатре нависло небывалое напряжение. Из-за быстрого отступления потери были небольшими, но главным и наиболее опасным теперь для них становилось пораженческое настроение в войсках. Оно очень сильно отразилось на воинах царя Даввия, уже во второй раз вынужденных обратиться в бегство от хуннов. Не считаться с таким особенным их положением было нельзя, так как вся сводная армия племён аримаспов, тиграхаудов и даиев составляла почти треть от объединённых сил. Никто из царей не укорял Дассарию в неправильности избранной им стратегии, это уже было не так важно для них. Печальный исход сражения довлел над ними больше всего. Все понимали, что им следует выработать иную тактику ведения войны против хуннов, но что конкретно предпринять для этого, какой найти выход, они пока не знали.
– О чём думаете, доблестные властители? Какие будут мнения? – первым начал совет Дассария. – Прошу вас, если можете, то забудьте на время о том, что случилось с нами. Иначе мы не сможем принять нужное и правильное решение. Во всём есть своя польза. Мы познали врага. Пусть не так много нам стало известно о нём, но всё же и этого для начала хватит, чтобы больше не совершать ошибок. Я благодарен вам за оказанное доверие и не считаю, что для нас всё уже потеряно. Нет. Жертвы, принесённые нами, будут оправданы и скоро отомщены. Те несколько тысяч наших воинов, что приняли смерть в бою, отдали свои жизни не зря. Вы знаете, что войны без потерь не бывает. Для нас сейчас важнее всего понять, как действует враг, изучить его поведение и постараться учесть опыт первых сражений с ним, дабы перехитрить его и не дать ему возможности ещё раз взять верх над нами. В весенней битве с Шангалом и Сахрибием он применил ловушки в виде скрытых рвов и сплавил по реке к ним в тыл плоты с войсками. Сегодня он оградил свои стойбища вереницами повозок с лучниками, соединив их цепями. Такая защита не пропускает конницы и очень быстро перемещается к нужному месту. Надо признать, его уловки неожиданны для нас и весьма хороши. Завтра он придумает ещё что-то. Всего предусмотреть мы не можем. Он предпочитает оборону и не примет открытого сражения. К тому же оно не выгодно и для нас. Мы бросили в битву все свои войска. Он же имеет ещё шесть резервных стойбищ, что даёт ему перевес над нами.
При последних его словах цари удивлённо взглянули на него.
Дассария поднял руку, кивнул и продолжил:
– Хочу упредить все ваши вопросы. Признаюсь, я не говорю ничего голословно. Я узнал об этом от заранее пленённого мною хунна. У меня есть человек, знающий их язык. Именно поэтому мы и начали наступление на все их южные стойбища.
Дассария уже видел, что ему удалось отвлечь властителей от их горьких дум и полностью завладеть их вниманием, и он поведал им в подробностях обо всём, что ему довелось узнать от захваченного вражеского воина.
Слушая его, цари оживлённо переглядывались, но не мешали ему, желая узнать как можно больше.
– Теперь мы должны подумать над тем, как вести дальше начатую войну, – закончил Дассария.
Первым взял слово Шангал:
– Мне кажется, хунны лишь на одном направлении готовы перейти от обороны к наступлению. Там, где нахожусь я. Они оставили мне выход в южную сторону и ждут, когда я начну выводить своих людей. Не знаю, изменят ли они теперь свои намерения разбить меня на равнине, но надеюсь, что они пока не отказались от мысли завладеть той моей территорией из-за множества озёр с пригодной для питья водой и очень большого количества чудодейственных родников. Кроме того, этот участок моей земли, как вы убедились, при должной его защите просто неприступен. Они поняли всю его важность для себя, поэтому и стремятся завладеть им любой ценой. Что, если нам попытаться заманить туда часть их войск, устроив им западню, из которой они уже не вырвутся? Для видимости я выведу оттуда всех своих мирян, уберу от завалов лучников и скрытно размещу своих воинов в лесах и предгорьях. Попробуем начать одолевать их таким способом.
Он обвёл всех глазами и замолчал.
Калтаган кашлянул в кулак, задумчиво взглянул на Шангала и произнёс:
– Треть своих войск я готов выделить Шангалу. Несколько моих отрядов будут охранять его простолюдинов. С остальными же я встану заслоном на пути хуннов, если им удастся вырваться из западни.
Дассария внимательно слушал каждого из них.
В том, что придумал Шангал, он увидел большой смысл. План, предложенный им, мог стать началом успешных действий, так как касался четырёх крупных хуннских стойбищ и на какое-то время ослаблял их в связи с уходом из них большей части войск.
– Вы правы, доблестные цари Шангал и Калтаган. Затея очень значимая. Я в свою очередь проведу триста сотен по восточной окраине твоих земель, Шангал, и как только войска хуннов вступят в устроенные тобой лесные проходы, я поведу своих людей на оставленные ими стойбища. Царь Даввий, тебе следует подвести свои войска к оставляемым мною двадцати тысячам воинам, возглавляемым Чардадом, и вместе с ним вывести их следом за мной. Твоя цель – перекрыть все подступы к этим хуннским лагерям. Если к ним направится помощь из других становищ, то вступайте с ними в сражение. На открытой местности тебе будет легче действовать. Покинув свои лагеря, они уже не смогут быть неуязвимыми. К тому же я больше чем уверен, что хунны не успеют так быстро собрать воедино большую армию. Как только цари Шангал и Калтаган уничтожат в ловушке их войска, а я сровняю с землей их стойбища, мы вновь отступим на прежние позиции. В случае преследования мы вступим в битву с врагом, но это будет уже другая война, без преимуществ для него.
Определившись в точном сроке начала совместных военных действий, цари отбыли к своим войскам.
Добравшись к вечеру до леса, Муццуй сошёл с коня. Зная, что тот чужой и может убежать в любой момент, он привязал его к дереву и устало прилёг на траву, по-прежнему прижавшись к земле животом. Дорога отняла у него очень много сил. Он сразу задремал. Впервые за последние дни ему снилось что-то спокойное и даже приятное. Кругом стояла звенящая тишина, лишь изредка нарушаемая щебетанием готовящихся к ночёвке птиц. Муццуй приоткрыл глаза, пытаясь вспомнить, что ему привиделось в дрёме и наполнило душу теплом, но поначалу у него ничего не получалось. Он вновь прикрыл веки, и тут же перед его внутренним взором всплыл силуэт какого-то человека, очень знакомого, но пока неуловимого памятью. В груди ощутимо усилилось биение сердца. Не открывая глаз, удерживая видение, он упёрся в землю рукой и слегка приподнялся, подавшись набок. Силуэт стал заметно преображаться и в какой-то миг предстал перед ним отчётливо в образе молодой женщины. Он напрягся и, наконец, увидел её. Это была та самая женщина, что знала его язык и подарила ему коня. Муццуй открыл глаза, уже не боясь потерять её облик. Сердце помогло памяти вспомнить её. Теперь он уже слышал и её удивительный голос.
Он поднялся, подошёл к коню, на ощупь нашёл привязанный к седлу мешочек, взял его и вернулся на место, присев и осторожно прислонившись спиной к стволу. Запустив в него руку, он вытащил из него большой кусок сваренного мяса, ломоть сыра и закупоренный глиняный сосуд, как оказалось, с кислым кобыльим молоком. Держа на ладонях это великолепное яство, Муццуй ощутил невероятный голод, но прежде чем приступить к еде, он долго наслаждался её ароматом, поочерёдно поднося к лицу то мясо, то сыр и учащённо вдыхая исходящие от них запахи, и только потом стал с жадностью зубами отрывать аппетитные куски, тщательно прожёвывая, выдавливая из них вкуснейший сок. С трудом пересилив желание съесть всё, он положил половину пищи обратно в мешочек и с удовольствием стал пить молоко. Выронив опустевшую посудину, он тут же уснул.
На следующий день он пробудился к полудню. Жаркое солнце висело над долиной, заливая её ослепляющим светом, густыми золотистыми косыми пучками проникая сквозь кроны деревьев и яркими пятнами выхватывая меж стволов клочки земли, пушащиеся зелёным покровом. Муццуй поднялся и взглянул на коня. Тот заметно оттянул наброшенные на сучок поводья и пощипывал траву под копытами. Взобравшись на него, Муццуй продолжил путь, продвигаясь по окраине леса и не выбираясь на открытую местность. Ближе к вечеру он увидел родник. Маленький ручеёк вытекал из чашеобразного углубления, в котором находился источник. Напоив коня, Муццуй лёг израненной спиной в чистейшую холодную воду, мгновенно ощутив облегчение и прилив сил. После купания доев всё, что оставалось, он тронулся дальше, с наступлением темноты покинув лес и следуя по окраине долины. Вскоре прямо перед собой в тусклом лунном свете он увидел одиноко пасущегося осёдланного коня. Приблизившись к нему, он сошёл на землю и тихо свистнул. Встреча со своим верным другом, жеребцом, ожидавшим его все эти дни вблизи от места пленения, была очень трогательной.
Отпустив на волю сакского скакуна, тут же убежавшего в степь, Муццуй отвязал от седла свёрнутый плащ, накинул на себя, взобрался на жеребца и, больше не задерживаясь, направил было его в сторону родного становища, но вспомнив, что никогда ещё не возвращался с охоты с пустыми руками, повернул в лес в надежде добыть хоть какого-нибудь зверя.
– Отец, хунны разбирают завалы на всех трёх направлениях, – склонив голову перед Шангалом, доложил прибывший – его старший сын полководец Ботай.
Пещера, в которой обосновался царь после ухода в южном направлении всех его простолюдинов, была сухой и просторной. В середине пылал очаг. Вокруг, прикрепленные к шероховатым стенам, горели факелы.
– Хвала небесам, духам наших предков, земле и воде! Враг вступает в западню! Сколько их идёт? – спросил царь.
– Много, отец. У каждого из проходов их скопилось почти по сто сотен, – ответил Ботай.
– Вот и хорошо. Всё ли готово у нас для приёма столь важных гостей? – с иронией поинтересовался он, зная, что всё обстоит именно так.
– Да, отец, всё готово у нас. Сто двадцать сотен хаомоваргов и пятьдесят наших сотен скрытно расположились с двух сторон вдоль главного прохода. Два других прохода также охвачены с боков. Там по сто двадцать сотен.
– Извещены ли цари Дассария и Калтаган?
– Я направил к ним гонцов.
– Хорошо, Ботай. Ты всё сделал верно. А теперь оставь меня одного. Скоро я прибуду к главной дороге. Жди меня там.
– Жду, отец, – Ботай склонился и покинул пещеру.
Шангал опустился с походного сиденья на колени, прикрыл глаза и стал что-то нашёптывать, обращаясь к духу горы.
Хунны продвигались плотными колоннами, оглядывая ближние скалы и внимательно всматриваясь в лесные дебри. День уже народился и предвещал быть ясным и жарким. Нигде не было замечено ни одной живой души. Направляя крупные дозоры в многочисленные пролески, расходившиеся в стороны и непременно приводившие к местам брошенных стоянок, они лишний раз убеждались, что люди, заселявшие их, не так давно покинули эту местность. То, чего хунны добивались всё это время, наконец было достигнуто. Хозяева этой земли отступили вновь. Они, по мнению хуннов, всё-таки не выдержали устроенной им блокады и не сумели устоять перед постоянным натиском, создавшим невероятные неудобства для нормального существования на этой территории, повлекшим за собой совершенно невыносимые и непригодные для жизни условия ввиду отсутствия пастбищ, а стало быть, и пищи. Для хуннов всё складывалось так, как и задумал великий их шаньюй. Теперь им оставалось осмотреть всю округу и после этого подготовить всё необходимое для расселения здесь главенствующего рода люаньди во главе с самим Мотуном. Восхищаясь удивительной природой, столь разнящейся с той, что была всюду кроме этой местности и оставалась за их спинами всего в полудневном переходе, хунны вскоре втянулись в неё последними отрядами.
– Пора. Начинайте, – всматриваясь вниз сквозь деревья, стоя за скальным выступом на склоне горы, отдал приказ Шангал.
Над его головой на высоте к небу взметнулся столб чёрного дыма. По бокам от всех трёх дорог в одно мгновение, словно откуда-то из-под земли, появились тысячи сакских воинов и, быстро переснаряжая луки, стали осыпать врага стрелами и короткими копьями. Сотни сражённых хуннов с грохотом падали с лошадей. Оказавшись в узких древесных коридорах, зажатые с двух сторон, они не видели своего противника, а главное, не имели никакой возможности ни атаковать его, ни подобраться к нему, ни отойти от него. Началась паника. Всадники завертелись на месте, натыкаясь друг на друга, давя копытами раненых, не предпринимая никаких ответных мер. Задние их отряды развернулись и помчались обратно, но тут же, вылетев из этих лесных теснин, были опрокинуты тьмой стрел, выпущенных в них стоящими на их пути войсками саков.
Небесное светило прошло две трети своего дневного пути, когда хунны были полностью разгромлены. С высоты горных вершин открывались ужасающие виды на три лесные дороги, своими серпантинами очень напоминающими глубокие и извилистые канавы, наполненные людскими и конскими телами, ещё шевелящимися, но уже обречёнными на смерть.
Четырьмя семитысячными отрядами Дассария одновременно атаковал покинутые почти всеми войсками четыре становища хуннов. Пролетев мимо выставленных в виде заграждений крытых повозок, его воины на полном скаку выпустили по ним подожжённые стрелы. Те запылали, выдавливая из себя скрытых лучников. Теперь некому было удерживать натянутые между горящими повозками цепи, и они, звеня, попадали на землю. Саки хлынули в проходы, рубя бегущих людей, устремляясь к жилищам хуннов. Они не стали заходить вглубь селений и закружили по их окраинам, поджигая юрты запалёнными стрелами и забрасывая их факелами.
Юный царь Даввий стоял на отведённом Дассарией месте, ограждая его полумесяцем с севера на восток. Его дальней разведкой не было замечено даже вражеских дозоров. За его спиной горели стойбища хуннов. Вскоре к нему от Дассарии прибыл гонец и передал веление срочно отходить на прежние позиции. Даввий повернул войска на юг и в спешном порядке двинулся обратно, видя, что царь Дассария ведёт своих людей туда же между ним и лесом.
Воины правителей Шангала и Калтагана на заранее приготовленных конных волокушах стаскивали тела убитых хуннов и лошадей за пределы лесной зоны и вперемешку с хворостом, валежником и скошенной сухой травой сбрасывали их в глубокие расщелины, где предавали огню. Далеко за полночь при свете костров все проходы были вновь завалены брёвнами и камнями, за которыми расположились отряды лучников. Лагерь погрузился в сон.
Муццуй весь день провёл в поисках добычи, но, кроме волчьих следов, ничего не обнаружил. Уставший и голодный, он немного отдохнул и в сумерках направился к своему становищу. Глубокой ночью он приблизился к веренице повозок. То, что возле них не горело ни одного костра, он заметил только когда подъехал вплотную. Всё его внимание поначалу было приковано к селению, откуда почему-то доносился запах гари, но огней там не было видно. Теперь же, сойдя с коня и коснувшись рукой колеса одной из повозок, он понял, что она почти сожжена. Пройдя к соседним повозкам, он убедился и в их подобном состоянии. За ними он обнаружил лежащие на земле человеческие тела. Сердце охотника дрогнуло. Душа его сжалась в предчувствии большой беды. Он вёл коня к чернеющему в ночи селению, не желая думать о самом худшем, возможно, случившемся там, но страшные мысли о гибели всех его обитателей назойливо лезли в голову, постепенно заполняя всё нутро множеством смешавшихся горьких ощущений: обидой, злобой, постепенно гаснущим неверием и уже даже отчаянием. Юрты сгорели дотла. Всюду он натыкался на лежащие тела убитых людей. Густой слой копоти покрывал всю территорию селения: и землю, и всё, что находилось на ней, при каждом малейшем дуновении ветерка хлопьями разлетаясь по округе, наполняя воздух кислым удушливым запахом чада. Муццуй остановился посреди главной площади, чутко прислушиваясь к тишине в надежде уловить хоть чей-то голос.
Шаньюй Мотун уже знал о гибели тридцати тысяч воинов, попавших в западню, и о потере четырёх стойбищ, сожжённых врагом.
Старики, женщины и дети, покинувшие эти стойбища с самого момента сообщения им дозорными о появлении конниц противника, сумели остаться незамеченными, скрывшись группами в окрестных пролесках и ложбинах, и были найдены направленными к ним отрядами.
До сведения Мотуна также было доведено, что воинами в одном из этих становищ был встречен Муццуй. Догадываясь, что тот, являясь звероловом, отсутствовал в селении во время ночного вражеского набега, шаньюй не придал этому факту какого-то особого значения, но очень скоро одно из доверенных ему лиц донесло до него довольно странную весть.
При купании охотника Муццуя в реке им было замечено, что его спина исполосована, причём раны были свежими и очень напоминали собой следы от ударов плетью, кроме того, на его лице имелся свежий рубец.
Такого просто не могло быть, ведь никто не смел не только прикасаться к нему, но даже задавать ему вполне безобидные вопросы.
Мотун, несмотря на большую занятость важными делами, связанными с готовящимся наказанием за столь дерзкое нападение на лагеря, всё же был очень удивлён таким сообщением и повелел пригласить к нему Муццуя.
После устроенной трапезы, к которой Муццуй не прикоснулся, шаньюй поинтересовался у него о самочувствии, на что тот скупо поблагодарил его за внимание и, ничего больше не сказав, молча кивнул, давая понять, что с ним всё в порядке, чем вверг властителя в недоумение, почти граничащее с недоверием.
– Послушай, Муццуй, ты ни о чём не желаешь мне поведать? Может, тебе что-нибудь нужно? – не то спросил, не то предложил Мотун.
– Нет, великий шаньюй. Благодарю, – сдержанно и скромно произнёс охотник.
– Муццуй, ты однажды спас мне жизнь. В знак благодарности я наделил тебя исключительным правом неподчинения никому, освободил от пошлин и запретил всем чинить тебе какие-либо препятствия и задавать вопросы. К этим всем я отнёс и себя. Поэтому я не хочу нарушать своего же веления, но то, что интересует меня, очень важно. Мы потеряли слишком много людей. Врагу удалось заманить наше большое войско в западню и сжечь дотла четыре наших стойбища. Только чудом остались в живых старики, женщины и дети. Ты можешь рассказать мне о том, где ты был всё это время, чем занимался и что видел? Поверь мне, если ты не захочешь этого делать, то заставить тебя я не могу, – искренне обратился к нему Мотун.
– Великий шаньюй, в те дни я выслеживал в лесах медведя. Он оставил следы, но ушёл. Там есть только волки, – пожал плечами Муццуй и замолчал.
– Ну что ж, воля твоя, – Мотун поднялся, завершив общение.
Муццуй вскочил на ноги, склонился и покинул юрту.
«Почему он молчит об увечьях? Кто мог нанести ему их? Он всё понял, но ничего не прояснил. Не помог мне. Что такого он скрывает, что даже мне не может об этом сказать? Его не было несколько дней. В стычке с отрядом противника пропал один дозорный воин. После этого случая все мои южные стойбища были атакованы вражьими войсками, причём это было свершено одновременно и очень точно. Откуда у них сведения о местонахождении этих становищ? Тот воин так и не вернулся, а Муццуй появился в сожжённом селении. Всё бы ничего: он охотник и был на промысле. Но откуда раны на его спине? К тому же это его упорное и оттого сомнительное молчание. Что-то здесь нечисто. Так не ведут себя люди, которым нечего скрывать. Значит, он чувствует свою вину. В глаза мне не смотрел сегодня. Не нравится мне всё это», – впервые Мотун думал плохо о человеке, спасшем ему жизнь.
Ему было неприятно и даже мерзко от этих возникших внезапно мыслей, но не учитывать появившихся странных совпадений он не мог. Слишком дорого пришлось заплатить ему за допущенные всего за один день ошибки. Он хлопнул в ладони. В юрту вбежал начальник его личной охраны.
– Вот что, Тай-Да. Ночью возьми под стражу охотника Муццуя. Сделай это скрытно и тихо. Держи его в его же юрте либо подальше от посторонних глаз. Узнай от него обо всём, что он делал и где провёл все эти последние дни. Пыткам не подвергай, – повелел ему Мотун.
– Но, великий шаньюй, прости меня, я не могу поступить с ним так, ведь вольный охотник неприкосновенен и… – начал было военачальник.
– Я лишаю его этого права для твоих вопросов, но только на один день. Ты понял меня? У тебя есть только один день. Ступай, – отдал приказ Мотун.
По тому, как он с досадой махнул рукой и покачал головой, было видно, что он недоволен своим решением и только крайняя необходимость заставила его сделать это. Оставшись один, шаньюй задумчиво присел к очагу.
В полночь, когда к нему в старую юрту вошёл начальник личной охраны шаньюя, Муццуй не удивился его появлению. Он понимал всё и ждал его прихода. Он знал, что нужно этому человеку и чего он будет добиваться от него, исполняя волю самого правителя, и поэтому был готов ко всему, и даже к самому худшему для себя. Ситуация, в которую он угодил, была поистине нелепой. С одной стороны, он действительно был пленён, но выдержал все пытки, учинённые ему, так и не сказав врагу ничего. Казалось бы, об этом ему можно было открыто поведать правителю без опаски быть непонятым им. Но, с другой стороны, он остался в живых и вернулся обратно, а в это время враг нанёс точные удары по стойбищам. Следовательно, возникали два вполне резонных вопроса к нему: откуда враг узнал такие важные сведения и не от него ли? При таких сомнительных в отношении себя обстоятельствах он не имел никаких доказательств, указывающих на его невиновность, а стало быть, все подозрения падали на него.
Только сейчас Муццуй осознал в полной мере, в какое сложное и почти безвыходное положение он попал. Больно терзало душу недоверие, выраженное ему шаньюем. Об этом свидетельствовал поздний визит его человека. Даже то, как он был отпущен из плена, теперь было явно против него. Признайся он в этом и скажи, как всё было на самом деле, никто бы не поверил ни единому его слову, и, более того, все окончательно убедились бы в его измене. Он ломал голову над одним из самых трудных вопросов, так внезапно вставших перед ним: «Что делать?» Единственный ответ, к которому он приходил всё время, был таков, что не заключал в себе глупое отрицание своей вины, что звучало бы как жалкое оправдание или, того хуже, как обман, а зиждился на простом молчании, пусть и не проясняющим ничего, но и не ведущим ко лжи. Вспомни он об умершем рядом с ним человеке при нахождении в лагере противника, он бы, возможно, догадался о его предательстве, но, к своему великому сожалению, он совсем забыл о нём, с головой окунувшись в круговерть нахлынувших событий. Ни на один вопрос начальника охраны правителя он так и не ответил, молча сидя перед ним, потупив взор, погрузившись в тяжёлые мысли о своём отныне неизвестном будущем.
– Муццуй, в связи с твоим непонятным поведением у великого шаньюя возникает множество вопросов к тебе. Ты же сам ведёшь себя так, что невольно порождаешь повод для усомнения в твоей честности, особенно в нынешней твоей благонадёжности. Скажи мне, что вдруг случилось с тобой? Конечно, ты обладаешь правом молчания. Никто не посягает на него. Но ты, видимо, совсем запамятовал о том, что у нашего властителя есть обязанность знать всё, что происходит среди его народа, и она является для него первостепенной. Как быть?
И на этот последний вопрос военачальника охотник не ответил ничего.
– Что ж, раз так, тогда сам предстань перед ним и поступай как тебе хочется, – тот встал, закончив допрос.
– Ложь, Муццуй, появляется и процветает только там, где существует постоянное и тесное человеческое общение. Но ты ведь нелюдим, твоя жизнь протекает в одиночестве и полном уединении. По этой причине, я полагаю, для тебя должны быть чужды обман и лукавство. Моя вера в то, что ты один из тех немногих людей, кто пока не подвергся этим человеческим порокам и остался свободным от них, до сих пор была непоколебима. Убеждённого в правоте своего молчания победить почти невозможно, но он может и многое потерять, так как о его потаённых устремлениях, даже пусть и благих, не знает никто, кроме него. Есть ли в этом польза? Ни один человек не может увидеть и познать весь мир. Меньшую часть его созерцает и ощущает он сам, но всё остальное, если доведётся, он понимает и осознаёт посредством чувств и повествований других людей. Именно через них в большинстве случаев каждый из нас находит своё предназначение и однажды испытывает свою значимость. Всегда и везде нужно быть благодарным всем тем, кто помог тебе раскрыть твои возможности. Я не имею желания ни обидеть тебя, ни причинить тебе зло, но ты сам впервые поселил в моей душе неверие к тебе. Своим упорным молчанием ты вводишь меня в заблуждение, не проявляя даже ничтожных попыток прояснить ситуацию, связанную с тобой. Но самое главное и неприятное для меня кроется в том, что ты не считаешь нужным относиться уважительно к моему доверию, не говоря уже о твоём непочтении к моему достоинству. Думаю, я не заслужил всего этого. Всепрощение во все времена обильно взрастало на слабости духа и безволии правителей и обязательно приводило к большей беде в их владениях. Я предоставил тебе возможность правдиво объясниться, но твоё молчание вознесено тобою выше предела моего терпения, и я вынужден принять решение относительно тебя. Отныне ты, Муццуй, больше не находишься под моей властью. Уходи и не появляйся ни в одном из моих стойбищ, – в сердцах произнёс шаньюй Мотун, пристально смотря на уже бывшего любимчика. Но тот, как прежде, продолжая молчать, так и не подняв глаз, покинул его юрту.
В один миг охотник Муццуй, обладавший небывалым покровительством властителя, позволявшим ему как никому другому из простых смертных хуннов быть абсолютно свободным, лишился даже самого малого, что имел каждый из его сородичей. Забрав всё оружие и одежду, в этот же день он удалился из селения.
Прошло десять дней после учинённого саками разгрома войск хуннов в устроенной западне. Первая одержанная победа подняла дух воинов, вселяя в них надежду на скорое освобождение захваченных врагом земель. Они уже рвались в сражение с ним, нетерпеливо поглядывая на своих полководцев. Окрылённые успехом, их цари понимали, что повторения того, что они сумели сделать, больше не будет. Они вновь, собравшись в ставке Дассарии, определялись в дальнейшем своём поведении и, как прежде, решали ставший по-новому вопрос: как быть дальше?
В самый разгар совета в главный шатёр вошёл вождь Чардад и сообщил, что дальними дозорами замечены крупные отряды противника. На вопрос Дассарии о принятых мерах по уточнению этих сведений тот ответил, что туда направлены несколько сотен воинов и он ожидает точных подробностей. Чардад ещё не успел договорить, как вдруг появился Тимей и доложил о приближающихся к ним двух армиях хуннов, одна из которых шла прямо на позиции массагетов, другая – в направлении лагерей Даввия. Также он поведал, что ещё одна их армия расположилась у земель царя Шангала. Весть, хоть и была ожидаемой, но всё же потрясла всех присутствующих властителей.
– Они жаждут скорого отмщения за понесённые потери и только поэтому идут в открытое сражение, желая наказать нас за одержанную нами победу. Думаю, шаньюй хуннов не стал больше отсиживаться в становищах и решил, наконец, перейти в наступление. Нам всем нужно немедленно выступить ему навстречу, – Дассария обвёл взглядом царей.
– Да будет так! Я отбываю к войскам и жду твоих велений, Дассария, – первым высказался Шангал и покинул шатёр.
Вслед за ним удалился Даввий. Калтаган остался и вызвал своего полководца.
Шаньюй Мотун, отодвинув все свои становища на север, тремя армиями двинулся на врага. Его левое крыло, состоящее из тридцати тысяч воинов, встало напротив той гористо-лесистой местности, где в страшной западне погибли почти все его войска из четырёх западных стойбищ. Сам же шаньюй возглавил пятидесятитысячную армию и повёл её прямо на юг.
Восточное сорокатысячное крыло под командованием Куту сянь-вана продвигалось справа от него на небольшом отдалении. Многочисленные лазутчики и дозорные постоянно оповещали правителя обо всём, что творилось на пути. Ближе к вечеру от них он узнал, что перед ним и Куту невдалеке уже находится противник.
Разбив лагеря, подтягивая в них все свои тысячи, Мотун приготовился к предстоящему утром всеобщему наступлению, приказав полководцам к этому времени развернуть армии по равнинам в полном боевом порядке, разместив в самом центре всю тяжёлую кавалерию.
Срочно направив в свою ставку сопровождавшего его полководца, повелев ему оставить у Шангала сто сотен и с остальными спешно прибыть к царю Дассарии, Калтаган, не имея другого выхода, стал ждать его возвращения, сильно переживая, что тот не успеет подойти к рассвету.
Дассария отдал приказ Чардаду отбыть с пятитысячным отрядом к царю Даввию с целью помочь и поддержать его в предстоящем сражении.
На заре воины Дассарии и Даввия посотенно выстроились на равнине, издали рассматривая стоящих перед ними хуннов. Войска Калтагана ещё не прибыли. Равные по численности армии противников замерли на своих исходных позициях в ожидании команд властителей, растянувшись в линию почти по всей огромной территории равнины. Шаньюй Мотун и царь Дассария расположились позади своих войск на небольших возвышенностях, каждый держа при себе отряды личной гвардии.
Первой двинулась тяжёлая кавалерия хуннов. Лавина сакской лёгкой конницы устремилась к ней навстречу. Сблизившись на расстояние полёта стрелы, саки стали расстреливать её из луков, тут же рассыпаясь перед ней в стороны, откатываясь и вновь нанося дальний удар. Кавалерия хуннов плотными сомкнутыми рядами быстро надвигалась на центр неподвижно стоящих основных сакских сил. Следуя в строгом соответствии с указаниями Дассарии, те выжидали её приближения до самого последнего момента, и когда между ними оставалась всего лишь пара сотен шагов, они отступили, разделились надвое, разлетелись в стороны, пропуская противника дальше и смыкаясь за ним.
Всю свою тяжёлую кавалерию Дассария расположил на правом фланге массагетов, ближе к Даввию, и тут же совместно с его войсками двинул её на врага, желая опрокинуть его левое крыло. Мотун, видя всё происходящее на равнине, оценив манёвры противника, ввёл в битву обе армии. Только теперь началось самое настоящее сражение, вмиг перешедшее от угрозы столкновения на расстоянии в ближний бой. Тяжёлая кавалерия хуннов, стремительно проскочив открывшееся перед ней пространство, оказавшись в тылу у врага, остановилась, развернулась, перестроилась клином и стала пробиваться обратно, рассчитывая на прорыв к своим лёгким конницам.
Наступил полдень. Ни одна из сторон не имела преимуществ. Битва продолжалась с переменным успехом. Вскоре саки получили подкрепление. Подошли войска хаомоваргов и во главе с царём Калтаганом вступили в сражение на левом фланге массагетов. Натиск саков заметно усилился, но уже через некоторое время к хуннам с запада также подошла вызванная шаньюем подмога, и силы вновь стали равны. С наступлением сумерек противники отошли на свои позиции.
Следующий день не принёс перевеса ни сакам, ни хуннам. К вечеру их поредевшие армии разошлись на отдых. Всё поле сражения было залито кровью и покрыто телами убитых людей и животных, между которыми находилось огромное количество ещё живых, истерзанных, израненных воинов и изувеченных лошадей. Но с каждым мгновением их оставалось всё меньше и меньше. Сильные боли от полученных ран, потеря крови, невероятные страдания от испепеляющей дневной жары и пронизывающего до костей ночного холода да к тому же страшные муки, испытываемые от нестерпимой жажды, отнимали у них последние силы, нещадно выдавливая из них остатки жизни.
Утром третьего дня противники вновь выстроились на равнине. Никто из них не решался первым начать наступление. Уставшие воины уже не смотрели в сторону друг друга. Всё их внимание было приковано к грудам убитых, заполонивших собой обширное пространство между их армиями, значительно расширившееся за минувший день и оттого казавшееся теперь ещё больше.
Шло время, но никто из них так и не двинулся с места. Противостояние зашло в тупик. Атаковать напрямую ни у кого из них не было возможности. Мешали непроходимые завалы из тел поверженных воинов и лошадей. Обходить их они не собирались. Покинуть позицию для каждого из них означало помимо лишних затрат усилий ещё и потерю определённого преимущества.
Хунны, так и не сумевшие применить во всех прошедших сражениях свою излюбленную тактику, были вымотаны до изнеможения. Они с трудом держались в сёдлах. Саки, более привыкшие к такой тактике ведения боя, хоть и были готовы к продолжению битвы, но также тяготились её изнуряющей длительностью и испытывали не меньшую усталость. Массагеты оценили по достоинству все удобства перенятых у хуннских воинов подножников и лёгких мечей с кривыми полотнами клинков. Благодаря этим новшествам им удавалось чувствовать себя значительно бодрее по сравнению с собратьями из других племён.
Новый день, к всеобщему огорчению, зарождался как никогда знойным и совершенно безветренным, отчего люди уже с самого утра всё чаще стали прикладываться к сосудам с водой, быстро слабея с каждым глотком. В какой-то момент саки заметили, что в рядах хуннов началось активное движение. Их тяжёлая кавалерия вместе с прибывшим последним подкреплением, стоявшим на правом фланге, стала вдруг отходить. Пройдя небольшое расстояние, они развернулись и замерли. После этого стала отступать и их центральная группа войск с шаньюем Мотуном, и армия Куту сянь-вана. Так, поочерёдно создавая заслон парными частями, постоянно сменяясь и готовясь к отражению нападения, хунны удалились, исчезнув в дрожащем над землёй мареве.
Три дня стояли саки в своих лагерях, рассылая лазутчиков в захваченные хуннами земли. Те ушли к своим отдалившимся стойбищам, создав новые рубежи.
Шангал вернул часть своих пастбищ, расположенных на севере от него, и расселил там несколько племён. Оставив крупные дозорные отряды, армии Дассарии, Калтагана и Даввия двинулись к своим селениям.