Шёл девятнадцатый день, как Муццуй продвигался в северо-восточном направлении, оставив далеко за спиной местность, где находилась ставка шаньюя Мотуна. Спешить ему было некуда. Завидев на своём пути стойбища сородичей, он медленно объезжал их, часто останавливаясь и подолгу всматриваясь в них, вбирая в себя знакомые запахи, с интересом наблюдая за всем, что там творилось, внимательно следя за женщинами, суетящимися у казанов, что висели над кострами на треногах, с улыбкой глядя на детишек, с визгом проносившихся между жилищ, за которыми, громко лая, бежали своры собак. В такие мгновения он напрочь забывал и о своём одиночестве, и о том, что он с некоторых пор отлучён от жизни среди своего народа, и о том, что он уже никогда не сможет вернуться в своё родное селение после долгого отсутствия на охоте. Воины ближних дозоров, заметив его, замирали, не смея приближаться к нему, молча провожая его настороженными взглядами.

Он любовался огромными табунами лошадей, что паслись под охраной в отдалениях от становищ. Ему очень нравилось созерцать их на закате, когда они, поднимая клубы пыли, источая жар, растягивались в могучем беге, нескончаемым потоком направляясь на водопой. Такое зрелище всегда захватывало его дух. Он восхищался чистой необузданной дикой силой, исходившей от этих красивых, благородных и преданных животных. При виде мчащихся табунов он сходил со своего жеребца. Тот навострял уши, задирал верхнюю губу, издавая тихое ржание и, не сводя с них своих призывных глаз, начинал нетерпеливо топтаться на месте, часто и возбуждённо перебирая копытами, готовый вырваться из рук хозяина и тут же присоединиться к ним. Муццуй понятливо обнимал его за шею и мягким поглаживанием по гриве и голове успокаивал. Именно в такие моменты он вспоминал, что и его верный конь, и он сам обречены на вечное скитание, бесприютное и отчуждённое. В душе он больше жалел своего друга, нежели себя, понимая, что тот не заслуживает такой горькой судьбы и совершенно не повинен в постигшем его наказании. Дабы лишний раз не тревожить ни его, ни свою душу, Муццуй однажды перестал приближаться к стойбищам, и особенно к тем местам, где могли появиться табуны, по возможности загодя обходя и быстрее отдаляясь от них.

С наступлением вечера он останавливался на ночлег у какого-нибудь источника воды, рассёдлывал коня, поил и купал, после чего стреноживал и отпускал пастись. Готовя на костре добытую за день дичь, он поначалу предавался разным тяжёлым думам, связанным с постигшей его участью, но шло время, и им он стал предпочитать приятные воспоминания о прошлой жизни. Первые несколько дней после того как он покинул ставку шаньюя, его переполняли обида и злость. Тогда он даже не мог разобраться в том, к кому они больше относились: к себе ли, не сумевшему как следует объяснить властителю всё случившееся, или к шаньюю, не проявившему должного терпения и поступившему с ним таким несправедливым и жестоким образом. В конце концов, поставив себя на его место, он окончательно осознал, что в той сложной ситуации прав был всё-таки шаньюй. Муццуй также понял и то, что властитель отнёсся к нему довольно снисходительно и обошёлся с ним весьма по-человечески, сохранив ему жизнь, хотя всё было предрасположено совсем к иному, более страшному завершению. Не зная куда податься, он провёл два дня в лесу, недалеко от главного стойбища, в надежде, что властитель изменит принятое решение и пошлёт за ним, но этого, к великому сожалению, не произошло. Тогда он тронулся в путь, намереваясь достичь родимых земель и там попытаться начать жить по-новому, пусть в одиночестве, но у могил своих предков. Так и промелькнуло девятнадцать дней.

Сегодня он сидел у костра, стараясь не думать о предстоящих тяготах дальней дороги, вспоминая многое из своего прошлого: и усопших добрых родителей, по которым скучал как никогда в жизни, и своё беззаботное короткое детство, ставшее теперь таким далёким, словно не было явью, а всего лишь приснилось ему, и первый самостоятельный выход на охоту, когда сумел добыть первого зверя, коим оказался большой, но старый медведь. Узкая, неглубокая тихая речка протекала всего в нескольких шагах от него, отражая своей плавной гладью блёклые отсветы от пока ещё тусклых звёзд, редкой россыпью народившихся на небосводе. С наступлением прохладных сумерек огонь стал казаться менее жарким и более ярким. Муццуй поднялся, накинул на плечи свою любимую тяжёлую накидку из хорошо выделанной медвежьей шкуры, придвинул к костру брошенную на землю подстилку из овчины, опустился на неё, подтянул под локоть седло и вытянул к теплу босые ноги. Конь пощипывал невдалеке прибрежную траву, лениво лягаясь и отгоняя длинным хвостом надоедливых слепней. Изредка он поднимал голову, тихо всхрапывал и поглядывал в сторону хозяина блестящими глазами. «Ничего, потерпи, скоро угомонятся кровососы», – посмотрев на него, подумал Муццуй, поправил седло, прилёг удобнее и задремал.

Ему стали сниться какие-то люди. Они то приближались к нему, заглядывая в лицо и что-то говоря, то отдалялись, размахивая руками. Он чувствовал, что они чего-то хотели, но никак не мог понять, чего именно. Никто из них ничего внятного не произносил. До его слуха доносилось лишь какое-то общее бормотание. Он растерянно стоял среди них, будто был глухой. В какой-то миг они все замолчали и расступились, кого-то пропуская в его сторону. Довольно рослый человек, почему-то закутанный с головой в длинный чёрный плащ, медленно приблизился к нему и замер.

– Кто ты? Что вам всем нужно от меня? – хотел спросить его Муццуй, но язык не подчинялся ему, словно онемел.

Человек высунул руку из плаща. Она была какой-то неестественно белой. Он поднял её к своей голове и резко опустил, открыв лицо. Это был сам шаньюй Мотун. Муццуй хотел было опуститься на колено и приветствовать его, но ни тело, ни руки, ни ноги не слушались его. Он не знал, как подать ему хоть какой-нибудь знак и объяснить ему, что не может даже пальцем пошевелить. Обида на своё бессилие наполнила всю его душу.

«Надо же, разве такое может случиться с живым человеком? Я ведь в сознании, но почему я ощущаю только свою душу и больше ничего?! Во мне всё отказалось от меня. Какой ужас! Может быть, я умер?!» – промелькнула обжигающая мысль.

От досады он хотел закрыть глаза и не видеть властителя, но и веки уже были чужими и не подчинялись его воле.

«Ну дела! Что это со мной происходит? Выходит, он не отпустил меня, а казнил! Меня нет. Просто это он вспомнил обо мне. А как же вся эта дорога, по которой я шёл все эти дни, чтобы добраться до могил моих родителей? Её что, тоже не было? Или это со мной осталось последнее желание, когда я умер?» – судорожно размышлял Муццуй.

Тем временем всё вокруг погрузилось во мрак.

«Нет, Муццуй. Я не убивал тебя. Ты жив. И дорога твоя также стелется перед тобой. Но ты избрал не тот путь. Я хочу верить тебе как прежде, но ты должен доказать мне, что ты не повинен в гибели собратьев. Я жду тебя с доброй вестью и готов всё исправить, но это уже зависит только от тебя», – вдруг очень отчётливо услышал Муццуй голос шаньюя.

«Прошу тебя, великий шаньюй, если можешь, прости меня за молчание. Я говорю тебе чистую правду и действительно не виноват ни в чём ни перед тобой, ни перед собратьями, принявшими лютую смерть. Но я, к сожалению, никак не могу доказать это и не знаю, как теперь быть», – мысленно произнёс он, не видя никого в кромешной темноте.

«Я ничем не могу тебе помочь. Только ты сам способен сделать это для своего же блага», – вновь прозвучал голос шаньюя.

«Но как?!» – вырвалось с болью и отчаянием из души Муццуя.

«Сынок, вспомни всё. Быть может, ты кого-то забыл, кто больше других способен прийти к тебе на помощь. Главное – не сомневайся, великий шаньюй не отрёкся от тебя. Он ждёт», – неожиданно прозвучал голос его матери.

Муццуй проснулся. Он лежал уже на животе. Сердце разрывало грудь бешеным стуком. Откинувшись на бок, он с облегчением вздохнул, мотнул несколько раз головой, пошевелил затёкшими руками, убеждаясь в их послушности, затем поднялся, размял ноги и, пошатываясь, побрёл к реке. Вода окончательно привела его в чувство.

Стояла глубокая ночь. Жеребец по-прежнему пасся невдалеке. Костёр почти прогорел. Бросив в него охапку сухого валежника, Муццуй опустился на место.

– Мама, о ком ты хотела сказать мне? Кто может помочь мне вернуть моё доброе имя? Кто? – прошептал он, обхватив голову руками.

«Женщина», – внезапно услышал он её голос. Вскочив, он оглянулся по сторонам. Вокруг никого не было.

– Какая ещё женщина?! – не веря в то, что не ослышался, тихо произнёс он.

«Да что со мной творится?! Ещё не хватало, чтобы я лишился разума. Видимо, я просто очень устал. Нужно поспать. Потом станет легче. Разум – что это такое? Наверное, это нечто общее для всех людей, от которого каждый отщипывает ровно столько, сколько способен понять», – укутываясь в накидку, подумал он, лёг и закрыл глаза.

Взбудораженное сознание ещё долго сопротивлялось сну, но всё-таки, в какой-то миг утомившись, сдалось.

Наутро он пробудился отдохнувшим.

Доев остатки мяса, он стал седлать коня, но когда решил набрать с собой воды и взял кожаный мешочек с сосудом, что отдала ему его спасительница во вражьем стане, он вспомнил слова матери, что услышал ночью.

«Мама, так вот о какой женщине ты хотела сказать мне! – осенило его. – Верно. Ведь только она знает всю правду! Благодарю тебя, мама».

С первыми лучами светила Муццуй повернул на юг. Он уверенно вёл коня, зная, что где-то там, вдали, в обличии молодой красивой женщины-чужеземки живёт человек, когда-то спасший его тело, а теперь способный уберечь и его душу. Он не думал о том, как ему удастся встретиться с ней. Не имея за собой греха перед ней и её народом, он просто верил, что это обязательно должно случиться.

* * *

В сакской земле уже прошли дни поминания погибших полководцев и воинов. Всюду воцарялась мирная жизнь. Дозоры на рубежах с хуннами, ставшими новыми северными соседями, сменялись в установленном порядке и не приносили тревожных вестей. Цари и вожди смирились на время с их присутствием в своих некогда исконных и обетованных землях. Следовало восполнить понесённые потери, подготовить пополнение из числа новобранцев. На всё это нужно было время.

Дассария лично объезжал селения своих племён, общался с мирянами, поднимал дух воинам, посещал семьи, в которых случились утраты, проявляя заботу о них, занимался отбором юношей в войска.

Тимей, как всегда, осматривал южные границы, следуя от гарнизона к гарнизону, интересуясь всем, что произошло за время его отсутствия. В свою очередь, везде, где он появлялся, его подробно расспрашивали и о прошедших сражениях, и о хуннах, и о дальнейших планах относительно захватчиков. Тафуц, пережившая эту войну вместе с ним, по его просьбе осталась в ставке, ожидая его возвращения, отдыхая и занимаясь обычными делами. По прибытию в главное селение Тимей сразу навестил брата и доложил ему о состоянии южных войск. Пригласив вождя Чардада и вместе с ним обсудив все назревшие дела и вопросы, они приступили к вечерней трапезе, после завершения которой Чардад покинул их общество. Оставшись наедине с Тимеем, Дассария долго и задумчиво смотрел на огонь очага, затем взглянул на него как-то загадочно, улыбнулся и спросил:

– Как Тафуц? Надеюсь, её пребывание в походе и жизнь в лагерях не сказались плохо на её здоровье?

– У неё всё хорошо. Немного уставала поначалу, но уже отдохнула и набралась сил, – Тимей охотно ответил брату.

– Вам нужно быть вместе по-настоящему. Жить в одном шатре, плодить детей себе и мне на радость. Семья есть семья, Тимей. Ты что-то молчишь, не затеваешь бесед по этому поводу. Я жду от тебя радостной вести. Когда ты сообщишь мне такую новость? Может, что-то не так у вас? Ты поведай мне. Обсудим, подумаем вместе. Что скажешь? Когда устроим празднования в вашу честь? – Дассария был серьёзен.

– Так ведь война, Дассария. Не до того. Столько смертей, крови и горя. Душа не на месте. Вот наступит мирная жизнь, тогда и решусь. Пойми меня правильно. Не хочу давать повода для лишних разговоров и всяких толков. Хотя я давно живу на этой земле, и этот народ, прежде только твой, стал однажды и моим, но все помнят и знают, каких я кровей. К тому же и Тафуц не массагетская женщина. Не могу не считаться с тем, как истолкуют и воспримут моё поведение люди. Вот я и думаю, что не пришло ещё время для празднеств, – Тимей высказал сокровенное.

– Ты прав, Тимей, идёт война, и неизвестно, когда она закончится. Но в ожидании её завершения может пройти вся наша жизнь. Я согласен с тобой, много уже случилось утрат. Возможно, нам предстоят ещё большие потери. С этим нужно считаться, но всё это тоже часть жизни, и она не должна мешать человеку ощущать семейное счастье и испытывать радость отцовства и материнства. Детьми процветает земля. В них будущность народа. Если их нет, то для чего мы живём, воюем, творим? Теряется суть всех этих действий. Получается так, что они изначально уже обречены на бессмысленность. Без создания семьи и без появления на свет младенцев обесценивается каждый прожитый день. Поверь мне, это так. Твоё уважение к мнению людей, живущих рядом с тобой, и есть свидетельство того, что ты стал одним из них. Во мне тоже течёт смешанная кровь, но несмотря на это, я правлю чистокровными саками, и ни один из них ещё не упрекнул меня в том, что мои предки отчасти были инородцами. Так стоит ли думать о том, что ты не будешь понятым? Полагаю, нет. Всему своё время. У каждого человека своя судьба. Вот что даёт право ему поступать так, как подсказывает его душа. Я не настаиваю на своём предложении, а всего лишь считаю своим братским долгом выразить тебе своё мнение. Мудрецы говорят, что причиной смерти всегда является жизнь. Но война не повод для отречения от себя, от своих чувств и ощущений. Я желаю вам с Тафуц долгой и счастливой жизни и очень жду вашего первенца. Хочу наравне с вами заботиться о нём, как и о своём потомке, – Дассария душевно тронул Тимея за плечо.

– Прости, Дассария. Я невольно напомнил тебе о прошлом и причинил боль. Мне дорого всё, что связано с тобой. Я чту память об Усанне. Всё, что ты сказал, останется во мне навсегда. Я понял тебя и очень благодарен за доброе сердце и благородную душу. Обещаю тебе, что очень скоро приму решение и сообщу о нём. А своего первого малыша я обязательно отдам тебе, даже если он будет у меня единственным, – тронутый отношением брата и всем сказанным им, сердечно произнёс Тимей.

В этот вечер они ещё долго вели беседы, впервые со времени начала войны оставшись вдвоём.

* * *

– Взгляни вон туда. Кажется, там кто-то есть или мне привиделось? – поднялся с места молодой воин, всматриваясь в сторону холма, чернеющего на фоне звёздного неба в небольшом отдалении от заросшей кустарником ложбины.

– Где? – вскочил второй воин, вглядываясь в темноту.

– Да вот уже и не вижу, – с сомнением в голосе протянул первый.

– Ну-ка, разбуди сотника. Подними всех. Только тихо. Пусть не шумят, – опрокинув котёл с водой на костёр, прошептал второй.

Один из дальних дозоров массагетов расположился на ночлег в урочище у родника. Их сотенный отряд находился на северных рубежах своих земель, что с некоторых пор граничили с хуннами. Ежедневно осматривая отведённые для них участки, проходя большие расстояния, при этом постоянно держа связь с соседними дозорами, воины за день сильно утомлялись и с наступлением ночи, подобрав удобное место, поев и выставив сменные караулы, дорожа каждым мгновением, тут же погружались в сон, восстанавливая силы для следующего дня. Быстро поднявшись по тревоге, дозорные оседлали лошадей и затаились в зарослях, ожидая команды сотника. Тот с двумя караульными, проявившими бдительность, решил осмотреть окрестности холма. Как только они втроём выбрались из ложбины, тут же увидели перед собой одинокого всадника, неподвижно стоящего в нескольких шагах от них. Заметив их, он спешился, но не пошёл к ним.

– Эй, ты кто? – подал голос сотник.

Человек молчал.

– Ну-ка, приведите его сюда, – повелел сотник.

Воины подбежали к незнакомцу, наставили на него копья и повели к сотнику. Из-за царящей темноты невозможно было рассмотреть его лицо, но то, что это был мужчина высокого роста, стало заметно при его приближении.

– Пусть проверят ту сторону, откуда он появился. Запалите костёр, – не сводя глаз с подведённого человека, повелел сотник.

Вскоре десятник со своими людьми умчался к холму. Захватив лошадь чужака, кто-то из воинов исчез в зарослях. Ещё несколько воинов встали вокруг поляны. Вспыхнувший огонь наконец осветил незнакомца. Сотник обошёл его, с недоумением оглядывая одеяние, не понимая, кто он.

– Здоров же ты, ничего не скажешь! Прямо как медведь. Да и накидка на тебе вроде как из медвежьей шкуры. На нашего не похож. Хунн, что ли? Чего молчишь? Или онемел от страха? – незлобиво произнёс он.

Слышавшие его слова воины дружно рассмеялись.

– Может, он не в себе? Ну-ка, снимите с него накидку и шлем. Глянем, каков он без них, – повелел сотник.

– Точно, хунн, – осмотрев его со всех сторон, он утвердительно кивнул.

Вернулся десятник и сообщил, что больше никого в округе нет.

– Чего это он забрёл сюда? И спросить его не спросишь. Не поймёт ведь. Отдайте ему всё, пусть оденется. Холодно, ещё околеет. Руки покрепче ему свяжите. Утром сопроводи его к самому Царе, вдруг пригодится для какого-нибудь дела, – сотник обратился к стоявшему рядом десятнику.

Тот склонил голову. Чужака увели.

– Интересно, что он тут делал? Эй, несите к огню все его вещи! Что там нашли? – крикнул сотник.

К нему подбежали два воина и положили на землю всё, что обнаружили на коне пришельца.

Сотник присел, внимательно осмотрел оружие, перебирая его руками, затем повернулся к десятнику:

– Вот это захватишь тоже с собой. В дороге следи за ним. Просто так не появляются такие люди в чужой стороне. Он явно для чего-то направлялся в наши земли, но это уже не моё дело. Оно больше имеет отношение к самому Царе. Понял меня?

– Понял. Всё исполню в точности, – ответил тот.

На заре отряд из пяти человек во главе с десятником тронулся в сторону ставки, ведя на поводу жеребца, на котором восседал связанный чужеземец.

* * *

Тимей вышел из шатра и чуть было не столкнулся с военачальником Царой, возглавлявшим отныне всю массагетскую разведку, лицом в лицо замеревшим в шаге перед ним.

– Что-нибудь случилось? – спросил его Тимей.

– Даже не знаю, как и сказать. В общем, Тимей, один из дальних дозоров захватил человека с той стороны, – Цара кивнул на север. – Его доставили ко мне. Он уже здесь находится. Мне нужна твоя помощь. Вернее, Тафуц. И ещё. Прежде посмотри сам на него.

Они запрыгнули на своих скакунов и устремились к восточной окраине селения, где обособленно от всех других жилищ находились шатры Цары, в которых размещались его разведчики.

– Вот здесь он ждёт. Прошу, проходи, – откинув входной полог одного из шатров, Цара пригласил Тимея пройти внутрь.

Войдя, Тимей увидел стоящего сбоку между двумя стражниками чужака и сразу узнал его.

– Оставьте нас, – повелел он, присев у очага.

Стражники покинули шатёр.

– Что же это такое получается, опять этот охотник у нас? Ему что, жить надоело? Может, он смерти своей ищет? Иначе для чего появился вновь в наших землях? – удивлённо спросил Тимей, разглядывая пленника.

– Что верно, то верно. Зачастил он что-то в наши края. Узнать бы нам, для чего. Странно всё в его поведении. Его ведь не захватывали в плен, как в тот раз. Сам пришёл к нашим дозорным. А вот сказать, зачем явился, он не может, поскольку языка не знает, – пояснил Цара.

– Сам, говоришь, явился? Ну-ну. Значит, понравилось ему у нас. Одного не пойму: как он в живых-то остался после первого пленения? Насколько я помню, он толком ничего не сказал, а вот второй, из-за поимки которого ты хромаешь, тот говорлив оказался. Может, они оба живы? – Тимей взглянул на Цару.

– Чего не знаю, того не знаю. Охрана у них тогда была не моя. Помню, несколько позже, от сотника, что выставлял её, я услышал, что эти двое скончались. После допроса второго началось выдвижение войск, и мне уже было не до них. Очень сомневаюсь в том, что тот выжил. Его, в отличие от этого, подвергли ещё и пытке огнём. Обычно она заканчивается смертью, – восстанавливая в памяти прошедшие события, ответил Цара.

– Настоящий охотник заблудиться не может. Этот, похоже, один из них. Выходит, он не случайно вышел на наш дозор, а по какому-то желанию, пока не известному нам. Что ж, хорошо. Стемнеет, и я приведу Тафуц. Жди нас, Цара. До тех пор пока сами не узнаем всего, тревожить властителя не будем, – Тимей поднялся и вышел из шатра.

С наступлением ночи Тимей и Тафуц уже находились в шатре Цары. Вскоре появился и он. За ним ввели пленника. Тафуц тоже сразу узнала его. Она не верила своим глазам. То, что ему удалось выжить, было приятно ей. Но то, что он опять оказался здесь, её и удивило, и сильно огорчило. Увидев её, он тихо вздохнул и потупил вспыхнувший взор. Тимей попросил Тафуц узнать от него, ради чего он появился в сакской земле. Она кивнула, на мгновение задумалась и начала задавать ему вопросы на его языке:

– Муццуй, зачем ты вновь появился здесь? Я ведь просила тебя не делать этого. Ты же видел, что случилось с твоим сородичем. Что привело тебя в эту землю? Кто тебе нужен? Ответь, не таись, иначе тебя подвергнут пыткам.

– Я пришёл сюда за тобой, добрая женщина. Мне нужна твоя помощь, – Муццуй посмотрел ей в лицо.

Она уже намеревалась перевести его слова, но тут же изменила решение и спросила его:

– Тебе нужна моя помощь? Но в чём?

– Я не знал погибшего от пыток своего сородича и совсем забыл о нём. Я не мог знать и том, что он поведал вам. Но судя по действиям ваших армий, он сказал вам достаточно много. Я вернулся в своё селение, но оно уже было сожжено. Позже я узнал о подобной участи ещё трёх наших селений. Увидев следы от плети на моей спине, меня заподозрили в измене своему народу. Я опозорен. Опозорен весь мой род. По этой причине великий шаньюй изгнал меня. Отныне только ты одна можешь спасти мою честь и моё имя, – Муццуй склонил голову.

Тафуц, совершенно не ожидавшая такого разговора с пленником, была искренне поражена целью его появления. Теперь она не знала, как быть. Перевести всё сказанное им было попросту невозможно. О её тайном возвращении к нему и оказанной ему помощи пока никто не знал. Ей следовало быстро что-то придумать и наконец начать произносить якобы сказанные им слова. Тимей и Цара ждали. Она стала говорить:

– Он изгнан своим же властителем. Его обвинили в предательстве после того пленения нами. Истинный изменник умер при нём, находясь возле него. Покинув властителя, под влиянием сильных переживаний он вёл своего коня не выбирая пути и продвигался куда смотрели глаза. В чужие земли, к нам, он попал случайно, не зная ничего о новых рубежах между хуннами и саками. А сбегать, увидев наши дозоры, не стал, потому что ни о чём плохом против нас он не помышлял.

Сказав полуправду, Тафуц замолчала. Она почему-то верила этому человеку и уже всерьёз раздумывала над тем, как ему помочь.

– Выходит, по недосмотру нашей охраны он и остался в живых. Дальше всё становится понятным. Мы ушли, а он, будучи умелым охотником, сумел добраться до своего селения, – выслушав Тафуц, высказался Цара.

– Если жив хоть один из тех охранников, найди и узнай, как всё было на самом деле. В случае, если он подтвердит, что оставил этого охотника в живых, мы поверим в сказанное им и решим, как поступить с ним. Одно для нас известно доподлинно: он не предатель и не изменял своему правителю. На него несправедливо навесили вину второго пленника. Ладно, пусть уведут его, – Тимей обращался к Царе. – Прикажи покормить его и определи в какое-нибудь жилище. Держи под стражей.

– Всё исполню, Тимей, – склонил голову тот.

Через день нашёлся один из тех стражников, которые охраняли двоих пленных хуннов. Он был ранен, но пребывал в сознании. Царе удалось узнать от него всю правду. Из его слов стало известно, что ни он, ни кто-либо другой из стражников пленными всерьёз не занимался, они не обращали на них никакого внимания и, следовательно, при отбытии с войсками не знали, живы те или нет. Хотя сказанное им можно было истолковать как угодно, но всё же оно было в пользу охотника, о чём Цара и сообщил Тимею. Тимей в свою очередь обо всём случившемся в подробностях поставил в известность царя и испросил его повелений относительно дальнейшей судьбы хунна, на что получил от него приказ отпустить его на волю. В этот же день Муццуй был освобождён из-под стражи. В присутствии Тимея и Цары Тафуц перевела ему решение царя.

– Как мне быть? – смотря ей прямо в глаза, спросил он.

– Прости, но я не могу пойти с тобой. Я не хочу потерять всё, что есть у меня. К тому же почему ты уверен в том, что твой властитель поверит мне? – искренне жалея его, произнесла Тафуц.

– Он сохранил мне жизнь, а это значит, что он дал мне возможность для нахождения оправданий. Он пока ещё ждёт моего возвращения и вместе со мной ожидает моих доказательств. Я верю в это. Даже за гораздо меньшую провинность у нас обязательно подвергают суровой каре, вплоть до казни. Причём не только ослушника, но и всю его семью. Вот так. И никак иначе. Он не сделал этого, а отпустил меня. Если ты согласишься отбыть со мной, то я, клянусь духом своих предков, обязательно верну тебя обратно. Помоги мне, и я не пощажу своей жизни ради тебя, – зная, что это последний их разговор, Муццуй не хотел терять надежду на её согласие.

– Хорошо. Жди меня в эту полночь у речной излучины, что находится за селением в сторону твоей земли, – тихо произнесла Тафуц.

Тут же посмотрев на Тимея, она перевела:

– Он выражает благодарность вам и царю и уходит обратно. От вашего имени я пожелала ему суметь восстановить честь и доброе имя.

Муццуй почтительно склонил голову, приложил руку к сердцу, отступил и вышел из шатра.

* * *

Ближе к полуночи Муццуй услышал стук копыт. Кто-то приближался к нему в темноте. Он выехал навстречу. Это была она, женщина, знавшая его язык. Приблизившись к ней, он развернул коня и повёл рядом.

– Скажи, как мне обращаться к тебе? – спросил он.

– Моё имя Тафуц, – ответила она.

– Тебя, наверное, будут искать?

– Несколько дней не будут. Я часто охочусь.

До самого утра они не обмолвились больше ни словом. Тафуц была всецело поглощена мыслями о своём безумном поступке. На душе у неё было плохо. То, на что решилась она, граничило с безрассудством. В сердце появилась ноющая боль. Разлука с Тимеем и этот обман уже давали знать о себе. На заре они встали на отдых в небольшом урочище. Муццуй ловко и быстро соорудил шалаш, постелил в нём свежую траву, поверх которой бросил медвежью шкуру, и предложил Тафуц поспать в прохладе, покуда он не приготовит пищу. Уставшая больше от тягостных дум, нежели от дороги, она забралась внутрь и неожиданно для себя мгновенно уснула.

Пробудившись в полдень, увидев над собой кровлю из веток, она долго не могла сообразить, где она находится, но когда в шалаш заглянул Муццуй и пригласил её на трапезу, она всё вспомнила. Теперь ей стало ещё хуже. Возникший в ней изначально душевный порыв, связанный с желанием помочь этому человеку, уже угас, уступив место горькому сожалению. Она мысленно корила себя за глупость, из-за которой покинула Тимея и оказалась наедине неизвестно с кем в таком диком месте. Только сейчас она подумала, что всё происходящее есть ловко подстроенное действо хуннов, преследовавших лишь одну цель – заполучить человека, знающего язык саков. От одной мысли, что всё это является продуманным хитросплетением ходов со стороны их властителя и этого человека, она готова была сойти с ума.

«Как же так! Ведь в нашем с ним прошлом много общего. Он охотник и побывал уже в плену у саков. Я тоже охотница и тоже пережила пленение согдийцами. Только поэтому я и решила помочь ему. Будь он воин, я бы не стала оказывать ему такую услугу. Ну и что же теперь получается? Я, поверив его словам, по своей воле следую с ним в его лагерь, чтобы сказать его властителю, что он не предатель. Да кто поверит мне?! Как я докажу это? Мне придётся сообщить о втором погибшем воине, истинном изменнике. Без этого ничего из нашей затеи не выйдет. А это значит, что я должна буду признаться в причастности к его смерти. Не будь меня, никто бы не понял его и не узнал бы о его последних признаниях. Но тогда за его погибель со мной тоже следует поступить по справедливости. Я виновна в этом, и меня должны наказать. Они не отпустят меня и тем более не оставят в живых. Выходит, сейчас я еду для спасения чести этого человека ценою своей жизни. Пусть бы так. Может, мне уже суждено умереть. Но вдруг я ошибаюсь. Что, если всё совершенно иначе и они хотят отомстить мне, опорочив и моё честное имя? Жизнь за жизнь или честь за честь? Да, ну и попала я в ситуацию! Это ж надо такому случиться со мной! Расскажи кому, не поверят», – судорожно думала Тафуц, не смея выбраться из шалаша.

– Прошу тебя, Тафуц, поешь. Хоть немного поешь. Это нужно для тебя, – не дождавшись её появления, вновь заглянул Муццуй.

«Ладно, путь уже начат. Будь что будет. Я не позволю никому из них так просто убить себя и за честь свою сумею постоять», – решила она, вложив за голенище сапога небольшой нож.

Пройдя незамеченными для дальних дозорных отрядов саков и хуннов, на седьмой день пути они наконец приблизились к главному стойбищу последних. Спрятав Тафуц в густых зарослях на берегу реки, Муццуй направился к охране ставки. Сотник, узнавший его, отделился от своих воинов, не спеша подъехал к нему и сдержанно приветствовал его.

– Скажи, у себя ли великий шаньюй? – спросил Муццуй.

– Нет, Муццуй, его нет. Я не должен был говорить тебе об этом. Ты всё понимаешь. Больше ничего сказать не могу, – ответил тот.

– Благодарю, – Муццуй склонил голову.

Они развернулись и разъехались. В том, что сотник не обманывал, Муццуй был уверен. Вернувшись к Тафуц, он сообщил ей об этом. Теперь оставалось только ждать. Он не знал, сколько на это уйдёт времени.

* * *

Шаньюй Мотун в сопровождении охраны объезжал все свои стойбища, в каждом из них останавливаясь по два дня. Прожив на белом свете без малого шестьдесят лет и получив верховную власть в свои руки в довольно зрелом возрасте, он тем не менее никогда не сталкивался с изменой среди хуннов. Всякое бывало в жизни его народа: и трудные, порой голодные годы, и междоусобицы, и внезапно вспыхивавшие болезни, уносившие сотни жизней, и опустошительные вражеские набеги, и кровопролитные сражения с ними, но чтобы кто-то из мужчин совершил нечто подобное предательству, он пока ни разу не слышал. То, что случилось с Муццуем, человеком, родившимся, взращённым и воспитанным пусть и в простой, но очень достойной семье, благодаря своим замечательным качествам однажды, будучи ещё юношей, прославившим и себя, и своих добрых родителей, и весь свой род, спасшим ему, властителю, жизнь и ставшим одним из особо приближённых к нему лиц, никак не могло уместиться в его голове. Мотун часто думал о нём, искал причины, побудившие его совершить такой подлый, низкий и коварный проступок, но, сколько ни старался, не мог их найти. Он вспоминал всё, что было связано с вольным охотником Муццуем, и тогда перед его глазами пролетала вся его жизнь, какая-то чистая, безобидная и незамысловатая, в которой никогда не было места даже ничтожно малому нарушению общепринятых устоев жизни и уж тем более непослушанию его велениям.

Мотун помнил и о том, что, будучи освобождённым от податей, Муццуй продолжал по своей воле отдавать акиму рода большую часть всего добытого им на охоте и понимал, что так не может поступать человек, не любящий свой народ, своих собратьев. Он знал, что ещё при его отце, правителе ныне главенствующего рода, хоть и очень редко, но бывали случаи, когда кое-кто из знатных подданных утаивал от него и недопоставлял всю положенную ему, как властителю, долю от податей, при этом бессовестно обирая своих соплеменников. Теперь же, за время его правления, таких нарушений, насколько он был оповещён, выявлено не было. Каждого, кто посмел бы совершить самоуправство, ожидало неминуемое и жестокое наказание.

Но всё же, несмотря на это, где-то в глубине души Мотун чувствовал, что подобные нелицеприятные факты допускаются отдельными нерадивыми и очень жадными до чужого добра акимами, и он невольно сравнивал их низменные поступки с величавым поведением этого простого охотника, которому до сих пор не были свойственны ни скупость, ни хитрость, ни алчность, и от этого неприятного сопоставления его охватывала злость. Находясь в чужой земле, пережив страшное сражение с её бывшими, но ещё не покорившимися хозяевами, он решил раз и навсегда пресечь любое возможное предательство, искоренить недоимки в казну, состояние которой в новых условиях существования имело особенное значение, заодно желая самолично убедиться в непоколебимости своей власти на местах. Для достижения этих целей Мотун задумал очень действенное, как он считал, мероприятие, которое решил осуществить безотлагательно, выступив из ставки для посещения всех становищ в установленной им очерёдности. Высланные вперёд гонцы спешили оповестить оуто-ванов и акимов о прибытии к ним верховного властителя, дабы те были готовы к встрече с ним и собрали в строго определённый день весь народ впервые без празднеств и пышных приёмов в его честь.

Такого не было ещё никогда. Весть для родовых правителей была неожиданной. Они пребывали в полной растерянности, не зная, как поступать им без соблюдения надлежащего ритуала при приветствии властителя и его свиты, в обязательном порядке связанного с торжественным гостеприимством. В каждом стойбище оуто-ваны и особенно акимы ожидали появления великого шаньюя по-разному: кто со страхом и трепетом, а кто и с искренней радостью. Лишь одно обстоятельство уравнивало их положение: они понимали, что он наносит такой своеобразный визит неспроста. Ещё на подступах к первому на пути становищу, кишащему людьми, он был встречен почётным караулом во главе с оуто-ваном и акимом. Вступив в него под дробный грохот сотен барабанов, Мотун всем своим видом и поведением дал понять и правителям, и всему собравшемуся народу о необычайной значимости своего прибытия к ним. Строгий и величественный, он восседал на красивом коне, направляя его к главной площади, не обращая никакого внимания на коленопреклонённых подданных. На робкое предложение оуто-вана отдохнуть с дальней дороги и вкусить приготовленные в его честь яства он никак не отреагировал, словно и не слышал сказанного им, чем немало напугал его и очень насторожил акима, также следовавшего рядом с ним. Тысяча его личной гвардии расчищала перед ним путь, тесня в стороны всех, кто там оказывался, создавая живой коридор. Люди не смели поднимать головы, часто попадая под копыта скакунов, давя друг друга и спешно отползая. В одно мгновение главная площадь была очищена войсками и взята ими в плотное кольцо. Остановив скакуна посередине, шаньюй окинул цепким взором всю округу и поднял руку, в которой сжимал плеть. Барабаны замолчали, люди притихли.

– Подданные мои, я пришёл к вам с благодарностью за ваше мужество и преданность! Чужая земля вобрала в себя многих из наших рядов. Но отныне и навсегда она стала нашей. Жертвы принесены не зря, а во благо каждого из нас. Мы все начинаем здесь новую и сытную жизнь. На этих благодатных и необъятных просторах, пропитанных уже нашей кровью, мы осядем навечно и установим только свои порядки. Нас, старших летами, однажды не станет, но эти земли будут радовать взоры наших многочисленных потомков, – низким спокойным голосом начал Мотун.

Он видел тысячи и тысячи глаз, устремлённых на него. Он слышал сдержанное людское дыхание и даже чувствовал биение их сердец.

– Я привёл вас сюда и обещал достойное спокойное будущее. Теперь оно уже неизбежно. Да, прежние хозяева этих изобильных мест пока ещё не повержены, но уже не страшны. Однажды вы поверили мне и смело пошли за мной. Я же верую в вас всегда, где бы мы ни были и как бы ни сложилась наша судьба. Мы должны быть ещё сплочённее и как никогда едины. Ничто и никто не может помешать нам быть там, где мы хотим, и жить так, как мы желаем. Каждый из нас должен продолжать свято блюсти наши устои, честно исполнять свой долг и всегда помнить о величии наших предков, – услышав гул одобрения, он ненадолго замолчал, затем вновь поднял руку, призывая к тишине.

Повернув голову к оуто-вану, он вдруг приказал ему:

– Всех военачальников, начиная с десятника, выведи на площадь.

– Повинуюсь, великий шаньюй, – склонил тот голову и сразу, не мешкая, громогласно выкрикнул его веление.

Вскоре военачальники всех уровней, каждый в строгом соответствии со своим рангом, выстроились за спиной Мотуна.

– Все здесь? – спросил он.

– Все, великий шаньюй, – ответил оуто-ван.

– Сойди с коня, преклонись перед народом и повтори всё, что я скажу. Следом за тобой, когда я дам знать, должны говорить и они, – взглянув на ровные ряды военачальников, тихо повелел властитель.

– Повинуюсь, великий шаньюй, – оуто-ван спрыгнул с коня и опустился на колено.

– Подданные мои, наступил важный миг в нашей жизни! Слушайте всё, что я скажу. Запоминайте каждое моё слово! – Мотун вытянул руку в сторону военачальников. – Все они получили свои назначения от меня, правителя всех хуннов, ради преданного служения мне и всему нашему народу. Дабы оно, это служение, длилось всегда и никогда не подвергалось сомнению, сейчас каждый из них даст клятву верности мне и присягнёт перед вами, – Мотун перевёл взгляд на оуто-вана. – Громко и внятно повторяй за мной: клянусь духом предков, своей жизнью и здоровьем, жизнью и здоровьем своей семьи и своих потомков в честном и праведном служении шаньюю и всему народу хуннов. Присягаю в вечной верности шаньюю и народу. Если я нарушу принесённые клятву и присягу, то пусть духи предков, Земли, Воды и Вечного Неба тяжко покарают и меня, и весь мой род до самого последнего моего отпрыска.

Оуто-ван повторял всё сказанное шаньюем. Когда он произнёс за ним последнее слово, то уже весь истекал потом. Такого прилюдного обещания никто никогда не давал. Сотворённое великим властителем невиданное доселе действо настолько сильно потрясло всех присутствующих, что несколько человек, не выдержав напряжения, упали без сознания. Едва держась на ногах, оуто-ван поднялся и утёр руками лицо.

– Ну а теперь твой черёд, аким, – взглянув на побледневшего правителя рода, повелел Мотун.

Рухнув на колено, дрогнувшим от волнения голосом, заметно запинаясь, тот стал также произносить слова клятвы и присяги. Церемония длилась почти весь день. Она коснулась всех без исключения лиц, кто занимал в роду хоть какую-то должность, независимо от того, воинская она или гражданская. Все остальные простые миряне, покидая в сумерках главное селение, разъезжались под огромным впечатлением от увиденного зрелища, всю дорогу не переставая восхищаться находчивостью великого шаньюя, вспоминая всё случившееся и цокая языками.

Весь следующий день шаньюй посвятил отдыху, вкушая поднесённые ему яства, внимательно следя за поведением оутована и акима, отмечая про себя произошедшие в них пере мены, выраженные в повышенной покорности, и от этого пребывая в довольстве собой. Следуя поставленной цели, он посетил все стойбища, где уже знали о его нововведении и готовились к нему, трепетно заучивая слова клятвы и присяги. Таким образом, шаньюй Мотун, помимо тел своих подданных, всецело и окончательно завладел и их душами. Больше всего его интерес распространялся на власть имущих. Он бесповоротно лишил их возможности даже мысленно перечить его воле, тем самым обезопасив своё главенствующее положение от возможного предательства и покончив с мздоимством, учиняемым некоторыми из них, делая ставку не на их бездумное почитание себя, а на всеобъемлющий страх. Он в очередной раз убедился в силе слова, значительно преобладающей над физической мощью. Если прежде нужно было беспрестанно следить за каждым из них, затрачивая большие усилия, то теперь в необходимости делать всё это нужда попросту отпадала. Они все стали заложниками произнесённых принародно клятв.

«Да, как всё-таки удивительно устроен мир людей! Не соверши Муццуй своего греха, я, может быть, и не сумел бы догадаться до такого, казалось бы, простого и единственно правильного решения давно назревшего, тяжёлого, но весьма значимого вопроса. Надо же! Поворот в судьбе всего лишь одного человека, обычного охотника, в один миг повлиял на будущность целого народа! Невероятно! Прямо не знаю теперь, прощать его или нет. Думаю, не нужно делать этого. Слишком много чести для него. Да никто и не поймёт меня. В конце концов, не признаваться же мне перед ним в том, что его проступок стал причиной судьбоносного хода. Жалко его, конечно. Прямых доказательств его вины вроде как нет. Но ничего не поделаешь, раз такое совпадение. Пусть живёт по своему разумению. Одно то, что я сохранил ему жизнь, уже есть проявление моей милости. Однажды он спас меня. Я ответил тем же. Этого вполне достаточно», – думал шаньюй Мотун, возвращаясь в свою ставку.

* * *

– Тафуц, великий шаньюй Мотун уже прибыл к себе, – Муццуй сообщил долгожданную весть женщине.

Она устало посмотрела на него, но ничего не сказала.

– Я знаю, что утомил тебя, прости. Недолго осталось ждать. Скоро закончатся все твои мытарства, и я сопровожу тебя обратно к твоему очагу, – видя её состояние, с жалостью произнёс он.

Оседлав лошадей, они направились к селению. К сотнику, встретившему их, Муццуй обратился с просьбой известить начальника личной охраны властителя о своём желании предстать перед ним. Тот внимательно осмотрел его спутницу, затем молча кивнул и отправил в ставку десятника. Через некоторое время десятник вернулся. Разрешение было получено. Оставив отряд, сотник лично препроводил Муццуя и женщину к юрте начальника охраны. Выслушав Муццуя, полководец Тай-Да удалился. Ожидание затянулось. Наконец он появился и приказал им следовать за ним. Перед главной юртой они спешились. Стражники приняли у них коней. Первым вошёл в юрту сам полководец, затем он вышел оттуда и позвал Муццуя, жестом указав женщине оставаться на месте. Шаньюй Мотун возлегал на мягких валиках с чашей в руке. Прямо над ним висела огромная тигровая шкура. Муццуй замер у входа.

– Оставь нас, – шаньюй махнул полководцу.

Тот склонился и вышел.

– Проходи, Муццуй, присаживайся. Стар я уже да и изрядно притомился в дальней дороге. Не обессудь, вставать не буду. Угощайся напитком и едой, – шаньюй кивнул на бурдюк и посудину с парящимся мясом, тем самым проявляя гостеприимство.

Муццуй взял чашу, налил в неё пенящееся прохладное кобылье молоко, присел на кошму и отпил глоток.

– Пей, ешь. Еда и напитки для того и существуют, чтобы ими делиться и наслаждаться. Это и есть пища для тела. А для души необходима только одна отрада – доброе общение, – рассматривая чашу, произнёс шаньюй.

Муццуй взглянул на него и вновь сделал глоток.

– Что ж, всему под небесами заведён свой черёд, – отставив опустевшую чашу, продолжил властитель. – Вот и ты появился вновь в моей юрте. Своим приходом ты нарушил моё последнее веление. Надеюсь, не напрасно. Говори.

– Благодарю тебя, великий шаньюй, за оказанный радушный приём и предложенные угощения. Я не отниму у тебя много времени. Моё появление не является ослушанием твоего веления. Я нашёл и привёл к тебе человека, способного пролить свет на всё, что случилось со мной в ту пору, когда я появился в сожжённом селении. Прошу тебя, великий шаньюй, прими и выслушай его, – поднявшись, тихо и почтительно высказал просьбу Муццуй.

– Муццуй, как человек, я понимаю твоё стремление оправдаться, но, как бывший твой властитель, вовсе не считаю нужным идти навстречу твоему прошению. Ты ведь с некоторых пор уже не являешься подданным мне. Всем известно, что своих решений я не меняю. Только в особо исключительном случае я могу пойти на снисхождение, но не думаю, что он настал с твоим приходом. В своё время я не смог добиться от тебя объяснений, хотя трижды предоставил тебе возможность сделать это, чего не разрешал никому. С той поры прошло достаточно много времени, и я не уверен в твоей искренности, так как ты мог уговорить кого-нибудь из сочувствующих поддержать тебя и высказаться в твою пользу. Я не желаю, чтобы ты оказался в ещё худшем положении. Подумай, на что ты идёшь, предлагая мне принять и выслушать своего человека. Взвесь всё, дабы не стало поздно. Пожалеть о своём поступке ты успеешь. Надеюсь, ты не считаешь, что я не умею быть благодарным. Я помню всё: и плохое, и хорошее, – шаньюй поднялся, поправил накидку на плечах и опустился на сиденье у очага.

– Великий шаньюй, никто и никогда не смеет подвергать сомнению твои справедливые решения. Я благодарен тебе за всё, что ты сделал для меня, и впредь хочу служить тебе верой и правдой. Для меня не существует ничего такого, ради чего можно было бы пойти на обман даже простого человека. Прежде чем явиться к тебе, я всё взвесил и многократно обдумал. Человек, ожидающий снаружи, особый. Он честен, великодушен и добропорядочен. Очень прошу тебя, прими и выслушай его. Пусть это будет моей последней просьбой, – Муццуй с надеждой смотрел в глаза Мотуну.

Тот долго молчал, что-то обдумывая, затем устало провёл рукой по лицу и произнёс:

– Ну что ж, раз ты так настаиваешь, я пойду на уступку, но знай, если сказанное твоим человеком не вызовет во мне веры, то ты вместе с ним будешь казнён. Зови его.

– Великий шаньюй, благодарю за оказанную честь, – Муццуй склонился и быстро покинул юрту.

От тут же вернулся. Следом за ним вошла Тафуц. Они оба замерли, почтительно склонив головы.

– Кто ты, женщина? – рассматривая её, спросил шаньюй.

– Великий шаньюй, моё имя Тафуц. Я прибыла к тебе по своей воле из земли саков, – спокойно ответила она.

– Из земли саков? Кто это, саки? – шаньюй вскинул бровь.

– Саки – это твои враги, великий шаньюй. Ты вошёл в их земли, сейчас в них находишься и ведёшь войну с ними, – смотря ему прямо в лицо, твёрдым и уверенным голосом произнесла Тафуц.

– Так вот с кем мне довелось повстречаться здесь! Не знал имени этого народа. Выходит, ты и есть сакская женщина и прибыла ко мне с желанием помочь Муццую? Когда и где состоялось ваше знакомство? Откуда ты знаешь мой язык? Я слушаю тебя, – внешне скрывая удивление, начал допрос шаньюй.

Тафуц поведала ему обо всём, что случилось с Муццуем, очень коротко и сжато коснувшись своей судьбы. Выслушав её, Мотун предложил им присесть, что свидетельствовало о серьёзном отношении к сказанному. Взяв маленький колокольчик, он позвонил. В юрту вошла женщина.

– Принеси еду и напитки, – повелел он.

Это был добрый знак. Тафуц мельком взглянула на Муццуя. Тот одобрительно прикрыл веки и слегка кивнул. Вскоре было подано много разного ароматного горячего мяса, свежего сыра и прохладного кобыльего молока.

– Угощайтесь. Вижу, у вас была нелёгкая дорога. День только народился, и нужно хорошо подкрепиться. К тому же нам предстоит долгий разговор, – подцепив красивым ножом кусок мяса, предложил шаньюй.

Тафуц, привыкшая всегда за трапезой вести себя вольготно, несмотря на разыгравшийся аппетит, вела себя очень сдержанно, понимая, что не время и не место азартно утолять свой голод, тем более зная и помня, что проявленное верховным властителем гостеприимство является всего лишь данью его уважения общепринятым устоям степи и не больше того.

Она осознавала, что всё главное в общении с ним последует позже и чем оно может закончиться, известно только ему, хозяину юрты и всех хуннов.

Закончив трапезу, дождавшись пока гости обмоют руки чистой водой, принесённой в большой бронзовой чаше, Мотун отпустил всю прислугу и продолжил начатый разговор, умело переведя его в доверительную беседу:

– Не скрою от тебя, Тафуц, жизнь Муццуя всего несколько мгновений назад висела на волоске. Я не склонен видеть каждого, кто желает появиться передо мной с какими-либо признания ми, и тем более верить ему на слово. Не считаю нужным и правильным делать это. Допускать расточительность драгоценного времени в моём положении непозволительно. Так получилось, что этот случай действительно имеет иное, особое значение. Всё, что ты сказала мне, достойно внимания и глубокого осмысления. Признаться, твоё появление довольно неожиданно для меня. Вижу, нелёгкая участь постигла тебя в прошлом. Из своего большого жизненного опыта я почерпнул и познал многое, в том числе и такое редкое человеческое качество, как самоотверженность. Только тот человек, кто хоть раз в своей жизни испытал тяжкую долю, но ощутил поддержку в эту пору, способен понять другого, оказавшегося в подобном положении, и протянуть ему руку помощи. Поверь мне и ты, Муццуй, понимание – это всего лишь сопереживание, и оно являет собой только часть благонамеренного порыва. А оказание своевременной помощи – это уже венец настоящего сочувствия, означающего полноценное и действенное участие в чьей-то судьбе. Вот ты, Тафуц, невзирая ни на что, сумела совершить и то и другое, а решиться на такой шаг может далеко не каждый. Для такого отважного поступка нужно обладать большим, доб рым сердцем и чистой, благородной душой. Видимо, у тебя случалось нечто схожее с тем, что произошло с Муццуем. Мне приятно видеть таких людей, как ты. Судя по нашим временам, такое явление – редкость. Полагаю, одна из его побудительных причин кроется в твоём отменном воспитании. Честь и хвала твоим родителям, кто бы они ни были. Надеюсь, живы они?

– Нет, великий шаньюй. Они умерли, – с сожалением ответила Тафуц.

– Жаль. Пусть покоятся с миром их души. Своё предназначение в этой жизни они исполнили сполна, народив на свет и достойно взрастив такое славное дитя, как ты, – Мотун выразил искреннее почтение усопшим.

– Благодарю тебя, великий шаньюй, за добрые слова в честь памяти моих родителей, – Тафуц была тронута его вниманием.

– Теперь скажу о главном, – шаньюй посмотрел на Муццуя. – Знаю, ты, Муццуй, ждёшь с нетерпением моего решения. Должен признаться, эту добропорядочную женщину ты нашёл и привёл ко мне не зря. Я снимаю с тебя обвинение в измене, полностью восстанавливаю тебя в прежних правах и возвращаю в число своих подданных.

Муццуй вскочил, тут же опустился на колено, прижав руку к груди, склонил голову перед властителем и взволнованно произнёс:

– Благодарю, великий шаньюй! Твоя милость воистину велика! Клянусь, моя жизнь принадлежит только тебе! Мои тело и душа – в твоей власти!

– Встань. Живи долго, вольно и достойно. Помни о сказанном тобой всегда. Видишь, я не убрал твой подарок, – шаньюй показал рукой на тигриную шкуру. – Это значит, я верил в тебя.

Муццуй поднялся. Он уже не знал, что сказать. Чувства переполняли его.

– Истинные слова признательности ты должен выразить ей, – шаньюй взглянул на Тафуц.

Муццуй повернулся к ней, вновь опустился на колено и проникновенно произнёс:

– Благодарю тебя, мудрая и смелая женщина, за всё, что ты сделала для меня.

– Не стоит. Я всего лишь поступила по зову своего сердца и получила не меньшую радость от проделанной дороги и благополучного её завершения, – спокойно и как-то обыденно сказала она.

Мотун не сводил с неё глаз. Он внимательно рассматривал её, вслушиваясь в её удивительный голос. Всеми своими манерами, неподдельными и величавыми, всем своим одухотворённым и очень женственным естеством она излучала спокойствие и тепло, невольно завладевая его душой. То, как она вела себя и как говорила, уже не могло быть не замеченным им. Теперь, когда он полностью освободился от бремени дум относительно судьбы Муццуя, он словно прозрел и впервые увидел её по-настоящему. Равнодушие, с которым он принял её вначале, вдруг куда-то бесследно исчезло. Он уже чувствовал, что желает видеть и слышать её как можно дольше. Всё, что ещё не так давно тревожило сердце и беспокоило душу, стало плавно отдаляться, освобождая сознание, теряя значение, превращаясь в нечто второстепенное и не столь важное. Он ощутил небывалый прилив сил. Ему почему-то захотелось, чтобы эта женщина не покидала его никогда и приняла участие и в его судьбе. Лёгкость, с которой он допускал эти мысли, вселяла в него уверенность в том, что именно так и должно случиться. Он совершенно забыл о своих летах и не думал о её возрасте. Что-то невероятно волнительное и трепетное колыхнулось в его груди, освежая всё его нутро, тут же мгновенно сменившись всетелесным жаром от вскипевшей крови и вновь вытесняясь и уступая место наплывам ледяного озноба. Улавливая в своём странном состоянии что-то очень знакомое, но так и не сумев понять его суть, шаньюй потянулся за чашей и большими, жадными глотками влил в себя её содержимое.

«Что это со мной? Как будто наваждение какое-то. Уж не обезумел ли я на старости лет?» – успокаиваясь, подумал он.

Муццуй и Тафуц молча сидели, украдкой поглядывая на него.

– Вот что, Муццуй, с тобой мы всё решили, а теперь передай начальнику охраны моё веление немедленно установить юрту для гостьи. Ей нужно как следует отдохнуть. После этого ты свободен, – шаньюй встал.

Разговор был окончен.

– Повинуюсь, великий шаньюй, – Муццуй взглянул на Тафуц, склонился и быстро удалился.

– Побудь здесь, Тафуц, пока не исполнят моё указание, – более мягким тоном Мотун обратился к женщине.

– Благодарю, великий шаньюй, – она потупила взор.

* * *

– О небеса! Прошло столько дней! Тимей, наверное, заждался меня. Что я тут делаю? Как я объясню всё это ему? – Тафуц не находила себе места, мечась по юрте, терзаясь думами, страдая от непонятного заточения. – Где этот Муццуй? Где его обещание? Он бросил меня. Как быть?

Две ночи и два дня она провела в полном одиночестве, не прикасаясь к еде, утоляя голод водой. Прислуга, выделенная для неё, появлялась в строго определённое время, молча исполняла свою работу и тут же исчезала, предусмотрительно забирая с собой ножи. Ей не запрещалось покидать жилище, но как только она выходила из него, за ней всюду следовали две женщины. Перед входом в юрту всегда стояли вооружённые стражники.

«Нужно что-то делать. Я больше не выдержу этой неизвестности. Может, попытаться попросить встречи с шаньюем? Нет, он не примет меня. Только по его велению всё это и происходит со мной. Чего он добивается? Что он задумал? Неужели у него слова разнятся с поступками? Какое лживое лицемерие! Мог бы сразу сказать о своих намерениях. Кто я, чтобы скрывать их от меня? Глупая и бездумная женщина, попавшая в его лапы. Вот кто я. Довериться хуннам, тем, кто изгнал мой народ да к тому же пришёл с войной к людям, кто спас меня и вселил в мою душу надежду на спокойную жизнь и принял меня как родную, могла только я, неблагодарная изменница. Честь, имя! Как же! Нашлась сердобольная и отзывчивая! Тупо променяла истинных друзей и своё счастье на предательство и горе. Так и надо мне. Не буду лезть туда, куда не следует. Получила сполна по заслугам, вот и радуйся теперь! Мало мне было того пленения? Получи ещё, раз ума не нажила. Ну надо же такому случиться?! Взять и появиться в стане врага дважды! Ну не это ли настоящее безрассудство? Хуже не бывает. Нет оправдания моему поведению! Нет! Тимей рисковал своей жизнью, чтобы спасти меня из той проклятой реки, а чем я отплатила ему? Уж лучше бы утонула тогда. И не было бы позора ни на его голову, ни на свою», – уже в который раз за эти дни Тафуц истязала себя тяжкими мыслями.

Вечером, уставшая от укоров к себе, она заплакала, упала на шкуры и вскоре, вконец обессиленная, уснула. Ночью она проснулась от чьего-то прикосновения.

– Кто здесь? – вскрикнула она, подняв голову, утирая припухшие глаза и озираясь по сторонам.

В очаге едва тлел огонь. Его свечение было очень слабым и терялось вблизи от него. Тафуц присела.

– Это я, Муццуй. Прошу, не говори громко, – она услышала шёпот и различила силуэт стоящего у входа человека.

– Где ты был? – Тафуц поднялась.

Осторожно ступая, он обошёл очаг и приблизился к ней.

– Потом, всё потом, – он взял её за руку и потянул за собой.

В противоположной от входа северной стороне, в двух шагах от места, где лежала она, в боковом войлочном покрытии юрты был большой разрез, из которого внутрь торчали обломки древесного каркаса.

– Уходим, – Муццуй опустился на колени и стал выбираться наружу.

Тафуц последовала за ним. Замерев и прислушавшись к ночной тишине, они низко пригнулись и побежали в сторону реки, что, изгибаясь узким руслом, петляла по селению и убегала на юг. Добравшись до её берега, Муццуй тихо вошёл в воду, держа Тафуц за руку. Вскоре они поплыли вниз по течению.

* * *

– Эй, ну-ка глянь, что это там виднеется? – поднявшись в седле, громко выкрикнул дозорный, указывая рукой на реку.

В лунном сиянии на поверхности водной глади что-то темнело, плавно скользя мимо пары всадников, стоящих на небольшой возвышенности.

– Поди бревно опять понесло, – стегнув плёткой коня, второй дозорный помчался к берегу.

Остановившись у воды, он стал всматриваться.

– Да что там может быть кроме коряги, – уверенный в своей правоте, недовольно бурча себе под нос, он снарядил лук и выпустил в неё стрелу.

Слегка бугрясь над водой, она проплыла дальше.

– Ну, что я говорил. Так и есть, – закинув за спину лук, выкрикнул он, разворачивая скакуна.

* * *

– Тафуц, крепче держись за меня. Тут рядом уже. Немного осталось, – прошептал Муццуй, придерживая её правой рукой.

За очередной излучиной он стал подгребать к берегу. Как только под ногами оказалось твёрдое дно, они встали и побрели на сушу.

– Ну вот и хорошо. Добрались, – Муццуй шагнул, пошатнулся и рухнул лицом в траву.

Отошедшая чуть в сторону Тафуц, заметив его падение, подумав, что он споткнулся, приблизилась к нему, но когда она склонилась над ним, чтобы помочь подняться, то вдруг увидела торчащую из его левого бока стрелу. Её охватил ужас. Она упала на колени, обхватила руками его голову, повернула её к себе и прижалась к ней лицом, пытаясь уловить его дыхание. Он был жив, но дышал учащённо, судорожно всхлипывая. Не зная, что делать, она сняла с себя мокрую одежду и укрыла его. Затем вскочила на ноги, осматривая округу.

«Где же его лошади? Они должны быть здесь», – прикусив губу, сжав кулачки, она завертелась на месте.

Шагах в двадцати от неё чернели заросли. Она бросилась к ним. Два осёдланных скакуна паслись на небольшой поляне среди густого кустарника. Боясь напугать их, она стала медленно подбираться к ближнему из них. Не успела она прикоснуться к нему, как что-то острое вонзилось ей в ногу, мгновенно вспыхнув пронзительной болью во всём теле. Она упала. Перед её глазами всё закрутилось, потемнело и потухло. Сознание покинуло её.

* * *

– Я же говорил тебе, что нужно подождать. Вот и вышло по-моему, – выходя из кустов, произнёс вооружённый мужчина.

– Везучий ты. Давай посмотрим, кто тут у нас попался. Только не спеши, осторожно подходи, ты-то вроде как в ногу угодил, – поравнялся с ним второй.

Держа наготове кривые мечи, они подошли к лежащему человеку.

– Ух ты, женщина! Да ещё почти голая! Ничего себе! – нагнувшись, воскликнул первый.

– Точно, везучий, – восхитился второй, ощупывая её грудь.

– Тише ты, не кричи. Лошади-то две. Где-то поблизости ещё кто-то есть, – оглядываясь, прошептал первый. – Пошли назад.

Они побежали обратно в кусты.

– Думаю, должна быть ещё одна женщина, – тихо высказался второй, готовя лук.

– С чего ты взял? – вглядываясь в поляну, спросил первый.

– Если был бы мужчина, то он сам бы пришёл за лошадьми, а не посылал за ними женщину, – резонно подметил второй.

– Ишь, какой умный стал! Хотя, наверное, ты прав, – вынужден был согласиться с ним первый.

Они замолчали, чутко прислушиваясь к звукам. Наступила полночь, но никто больше не появился.

– Слушай, надоело сидеть тут. Озяб я. Сколько можно ждать? Давай пройдёмся и посмотрим там, у реки. Эта-то оттуда пришла, – поёживаясь от холода, предложил второй.

– Ладно, будь по-твоему. Пошли, – согласился первый.

На берегу они нашли лежащего мужчину, раненного стрелой.

– О, а этого кто подстрелил? – удивился второй.

– Странные дела тут творятся. Нужно быстрее уходить отсюда, – присев и с опаской оглядываясь, произнёс первый.

– С ними как поступим? – спросил второй, опускаясь на корточки рядом с ним.

– Оставлять их здесь нельзя. Сменный дозор обнаружит. Попадёт нам тогда от сотника. Лошадей одних тоже не заберешь с собой, – рассуждал первый.

– Это ещё почему? – возмутился второй.

– А потому что нас спросят, почему мы не узнали, чьи они, и не дождались хозяев. Что ответишь? То-то и оно, молчишь. Сотник шкуры сдерёт с нас за это и на ремни пустит. Понял? – первый уже закипал.

– Да понял, понял. Чего не понять-то, – успокоил его второй.

– Ну раз тебе всё стало ясно, слушай мою команду. Грузим обоих на их лошадей и везём к сотнику, – решительно повелел первый.

* * *

Начальник личной охраны шаньюя Мотуна, подобно урагану, влетел в старую юрту, стоящую на окраине селения.

– Вот они, правитель, оба тут лежат. После полуночи были доставлены моими дозорными, – склонив голову, доложил вбежавший за ним сотник.

– Живы? – пророкотал полководец.

– Пока не отбыл к тебе, были живы, – неуверенно ответил тот.

– Смотри, если нет, то с ними здесь же сляжешь, – низко склонившись над женщиной, пригрозил полководец.

По его велению обоих раненых перенесли на повозку и в свете факелов повезли к центру ставки.

– Этих твоих дозорных, что нашли их, немедленно пришли ко мне, – запрыгнув на скакуна, приказал он сотнику и устремился следом за ней.

* * *

– Обычно она всего по три дня проводит на охоте. Было, что пару раз она задерживалась и дней на пять, но не дольше, – Тимей сидел у очага в царском шатре и растерянно смотрел на огонь.

– Ты что, отпускаешь её одну? – стоя за его спиной, удивлённо спросил Дассария.

– Да, ведь она привыкла в одиночку предаваться любимому занятию. Уединение на лоне дикой природы было своеобразным отдыхом для неё, вот я и не мешал ей. К тому же люди Цары всегда тайком присматривали за ней, – с досадой ответил Тимей.

– Что он сказал? – Дассария опустился на сиденье напротив него.

– Ничего. Он направлял за ней охранный отряд только тогда, когда я предупреждал о её предстоящей выездке. В этот раз ни я, ни он об этом не знали. Как и в какое время она покинула селение, никому не известно. Спохватились, видимо, уже через день. Я был занят делами и не виделся с ней два дня, а когда заглянул в её шатёр, то не застал её там. Очаг прогорел и был остывшим. Прислуги у неё нет. Она всем занималась только сама, так что спросить не у кого, – Тимей вытянул руки к огню, будто хотел согреться.

– Что дали поиски? Нашли что-нибудь? Хоть какие-нибудь следы, места ночёвки, кострища сумели обнаружить? – Дассария с надеждой взглянул на него.

– Нет, – вздохнув, мотнул головой Тимей.

– Тебе нужно отдохнуть. Поиски будем продолжать дальше. Иди к себе и постарайся выспаться. Не нужно изводить себя. Это ничему не поможет, – Дассария поднялся, подошёл к брату и положил руку ему на плечо.

– Хорошо, Дассария, я постараюсь совладать с собой и взять себя в руки, – Тимей обнял Дассарию и вышел из шатра.

Недолго постояв и поразмыслив над чем-то, Дассария вызвал сотника охраны и повелел ему послать за начальником разведки Царой.

Тот быстро явился к нему.

– Мой царь, я слушаю тебя, – войдя в шатёр, склонил голову Цара.

– Проходи, Цара, присаживайся. Как твоя нога, заживает? – Дассария радушно встретил молодого полководца.

– Благодарю, властитель, всё в порядке. Почти не беспокоит, – Цара, слегка прихрамывая, прошёл к очагу и присел.

– Скажи мне, Цара, что дали поиски Тафуц? – также присаживаясь на своё место, спросил Дассария.

Цара взглянул на царя и тут же отвёл взгляд.

Заметив его заминку, Дассария насторожился:

– Что-то не так? Говори. Ничего не утаивай.

– Прости меня, мой царь, я виноват перед тобой, – Цара опустил голову.

– Не томи, – зная характер своего полководца, Дассария терпеливо ждал.

– Тафуц ушла с тем хунном, охотником по имени Муццуй. Я не стал направлять за ней своих людей, считая такое решение недозволительным для себя из-за её высокого положения. Я сам проследил за ней в ту ночь. После того как по твоему велению, властитель, Муццуя отпустили на волю, он встретился с Тафуц в полночь у излучины реки в северной стороне, и они вместе направились дальше, пройдя наши рубежи и войдя на территорию врага. Я не знал о её целях, но был уверен в том, что она получила какое-то тайное задание от тебя, властитель, так как Тимей ни о чём подобном меня не предупредил. Когда начались её поиски, я был уверен, что всё это лишь продуманная уловка, необходимая для дела, связанного с её отъездом. Теперь я понял, что она направилась с этим человеком только по своему желанию. Видимо, их что-то связывает и у них есть какие-то свои интересы. Сообщать о своей случайной осведомлённости Тимею я не стал. Он мог попросту неправильно воспринять это и осудить меня за чрезмерно ретивое поведение. Все эти дни у меня не было сомнений в своей правоте. Но увидев переживания Тимея, я понял, что всё обстоит несколько иначе, нежели я предполагал. С этого времени я уже не мог не учитывать и возможности возникновения сугубо личных отношений, появившихся между Тафуц и Муццуем, и по этой причине отказался даже от мысли уведомить Тимея обо всём известном мне. Это всё, – Цара замолчал.

Дассария задумался. С самого начала разговора с начальником своей разведки, уловив его нерешительность, он почувствовал неладное и где-то в глубине души уже ожидал от него какого-то нехорошего известия, связанного с пропажей Тафуц, но то, что довелось ему услышать, стало для него ошеломляющим открытием и невообразимой новостью. Поднявшись с места, он обошёл очаг, остановился возле Цары:

– Ты всё сделал правильно. Ступай. Мне нужно подумать.

– Слушаюсь, мой царь, – Цара поднялся, склонил голову и направился к выходу.

* * *

Прошло два дня, прежде чем Тафуц пришла в себя. Она открыла глаза. Первое, что она увидела, было отверстие в своде жилища, через которое проникал яркий солнечный свет. Тут же она почувствовала ноющую боль в левой ноге. В голове сильно шумело. Вялая путаница мешала появлению хоть какой-то мысли. Она не могла сосредоточиться и понять, что с ней случилось и где она находится. Прикрыв веки, ощущая слабость во всём теле, она задремала. Сквозь приглушённые звуки, доносящиеся снаружи, она вдруг уловила чьё-то тихое близкое дыхание. С большим усилием, но ей всё же удалось напрячь слух и определить сторону, откуда оно исходило. Она повернула туда голову и вновь открыла глаза. В двух шагах от неё лежал Муццуй. Увидев его, она сразу вспомнила всё, что произошло с ними. Она поняла, что он жив, и это тронуло её, разлившись в груди лёгким теплом. Отвернувшись, она опять погрузилась в сон. Её утомили всплывшие в сознании события и всего лишь одно движение головы. Как долго спала, она не знала, но пробудившись, опять увидела свет, льющийся ярким потоком через верхнее отверстие юрты.

«Я нахожусь у хуннов. Нам не удалось сбежать», – пришла ей в голову первая и довольно неприятная мысль.

Но она тут же подумала о Муццуе, о том, что она не одна и он не бросил её и пытался исполнить обещанное, и от этого сразу стало легче. Ближе к вечеру она с трудом поднялась с лежанки. На раненой ноге была тугая повязка. На себе обнаружила чужую уже ношеную одежду, немного великоватую, но чистую и удобную. Подойдя к Муццую, она долго разглядывала его. Он лежал на спине, укрытый накидкой. Его глаза были прикрыты, а дыхание казалось ровным и спокойным.

«Что же теперь будет с нами?» – тревожно подумала она, вернулась на место и прилегла.

* * *

Шаньюй Мотун сидел у своей юрты под большим кожаным навесом. День был слегка пасмурным и свежим. Он с удовольствием подставлял лицо прохладным дуновениям ветерка, с наслаждением вдыхая сырой бодрящий воздух, прислушиваясь к звукам падающих на тент редких капель дождя. Вокруг главной площади, вытоптанной тысячами ног, простиравшейся прямо перед ним, возле своих юрт у котлов на пылающих кострах, как всегда, хлопотали женщины, изредка покрикивая на непослушную ребятню, пытаясь загнать их в жилища, дабы те не про мокли. Отовсюду, пробиваясь сквозь дурманящие запахи повлажневшей травы и земли, приглушая кислицу дыма и терпкость подсыревшего войлока, доносился аромат готовящейся еды. Иногда мимо площади под лай собак проносились группы всадников. Где-то слышался звонкий девичий смех. Во всём селении протекала обычная размеренная жизнь. Люди занимались своими повседневными делами, заботясь о семьях и хозяйствах, отдыхая и бодрствуя, приводя в порядок жилища и готовясь к трапезам, ухаживая за скотом и отлаживая снаряжения.

От созерцания царящей вокруг него умиротворённой житейской суеты шаньюю было приятно на душе. Сколько он помнил себя, он всегда любил дождливую погоду из-за её неповторимого чудодейственного своеобразия, благостно и по-особенному одухотворённо влиявшую на его чувства и ощущения. В такие мгновения он всем своим существом предавался уединённому насыщению её совершенно неожиданными, непредсказуемыми и в то же время до боли знакомыми проявлениями, упиваясь её не сравнимым ни с чем трепетным, будоражащим душу великолепием, наполнявшим всю округу уютными тонами, а его сердце очищенной и помолодевшей кровью. Из всех ниспосланных небесами разнообразий он больше всего любил дождь и его начало воспринимал как великий дар, способный сотворить чудо со всем, что есть на земле. Он свято верил, что только эта ниспадающая влага каждой своей каплей может по-настоящему преобразить всё: от самой маленькой букашки до человека, от камушка до величественной горы. Вот и сейчас он радовался тому, что всё увиденное и услышанное им в равной степени волновало его нутро. Такое совпадение в своих восприятиях происходящего для него являло собой редкостное сочетание и случалось с ним только при дождливой погоде.

«Как часто мы видим одно, а слышим совсем другое, поступаем так, а говорим иначе, при этом думая только о своём сокровенном. Люди устроены из противоречий. Даже глядя на усопшего, они думают лишь о себе, о том, что того уже нет, а они остались в живых, хотя вслух произносят, казалось бы, подобающие такому случаю слова и нехотя идут за телом, без особого сочувствия провожая его в последний путь. Сущность человеческая соткана из запутанных нитей, дабы он знал своё место в этом мире и не пытался встать вровень с диким совершенством, где всё наполнено порядком, чистым естеством и истиной. Каждому человеку дорог только он сам. Всё остальное лишь видимость, состоящая из желания выглядеть не хуже других. Всегда и во всём для него превыше всего только помыслы о себе. Если вывернуть их наизнанку и показать окружающим, то он тут же умрёт от стыда. Оттого так и устроено, что думы каждого потаённы в его голове. Обращаясь к небесам, прося у них какие-то блага, он в первую очередь имеет в виду себя и уже потом других, прилюдно же преподнося свои мольбы, как высказанные ради всех. Вот и я такой же, как все. Народ мне нужен лишь для того, чтобы я чувствовал своё величие и ощущал власть над ним. Без него я никто. Если бы у меня была возможность править песками, я бы без угрызения совести ушёл к ним, покинув людей и забыв о них. Песка значительно больше, а значит, слаще была бы слава и дороже моя значимость. Но об этом я никогда и никому не скажу. Я всегда буду говорить только то, что дозволительно мне в моём положении, и вести себя буду так, будто для меня судьба каждого моего подданного важнее всего. Пусть верят. Они нуждаются в этом. Так нужно для всех. Эх, как нехорошо я думаю! Но что поделаешь, раз вышло так, что я властитель, а они простые смертные. От того, какой духовной пищей я буду насыщать свой народ, зависит очень многое: и его помыслы и его поступки», – размышлял над жизнью и над своим положением Мотун.

Тихо подошла служанка и подала ему чашу со свежим напитком. Приняв её, он внимательно посмотрел на женщину. Она была молода и красива.

Он невольно сравнил её с пленницей: «Похожа на Тафуц. Надо же, уже скучать стал по этой чужеземке. Вот ведь как бывает?! И видеть её хочу, и встречи с ней желаю, а не могу. Боязнь появилась. Наверное, годы дают о себе знать. Не те уже, чтобы что-то начинать сызнова. Телом её завладеть, конечно, можно, но вот душой она не примет меня, а такого счастья мне не нужно. Не такая она женщина, чтобы променяла честь на подаяния. Гордая и чистая она, потому и сбежать пыталась. Оков, даже золотых, не терпит. Заточением её не сломишь. Это видно. Как же добиться её расположения? Муццуй не помеха. К нему она питает лишь уважение, но не больше того. Видимо, есть кто-то, кто занял уже место в её сердце. Оттого и рвётся обратно в свои земли. Эх, кабы знал я, как пересилить её чувства и овладеть ими, не сидел бы здесь в одиночестве, а наслаждался бы вместе с ней этой дивной погодой. Несмотря на молодость, она очень даровита, языками владеет, а это уже само по себе огромное, не измеримое ничем бесценное подспорье в условиях военных действий. Сколько бы с ней мы великих дел сотворили?! Всего один человек – и на тебе, изменил весь ход войны. Четыре стойбища из-за неё я потерял, да к тому же впервые отступил. Да за такое деяние нужно на тысячу частей разорвать её, а я даже зла на неё не держу. Ну не странно ли это? А ведь во всём повинна душа моя. Прикипела она к этой женщине неожиданно. Даже признаться себе в этом совестно. Может, взять да и открыто сказать ей обо всём? Представляю её удивление. Зрелый мужчина, властитель непобедимых и доблестных хуннов склоняется перед ней и бросает к её ногам целую державу! Где и когда было видано такое? Хотя, если откровенно признаться себе, я готов на этот шаг. Наверное, во мне появилось моё последнее в жизни возвышенное чувство. О небеса, зачем вы послали на мою голову ещё и это испытание! Выдержу ли я его достойно? Справлюсь ли с ним подобающе? Прямо помутнение какое-то в моём разуме. Неужели такое бывает в жизни? Ведь это же сладкая доля для молодых, а для престарелых людей – уже горькая участь. Как мне поступить с этой женщиной теперь?»

Мотун, погрузившись в свои глубокие и непростые раздумья, не сразу заметил подошедшего к нему начальника охраны.

Тот покорно стоял сбоку от него, не смея нарушить течение его мыслей.

– А, это ты, мой верный полководец Тай-Да. Пройдём в юрту. Что-то прохладно здесь стало. Засиделся я, – взглянув на него, шаньюй поднялся.

В юрте было тепло и светло.

– Вели подать еду. На свежем воздухе проголодался я. Да и ты, наверное, ещё не ел, – усаживаясь на своё место, произнёс Мотун.

Утолив голод, обмыв руки, он прилёг.

– Великий шаньюй, дозволь мне доложить, – дождавшись, пока уйдёт прислуга, начал начальник охраны.

– Говори, – разрешил Мотун.

– Вольный охотник Муццуй по-прежнему в забытьи. Женщина быстро поправляется и уже вполне готова к допросу. Мне самому приступить к нему или же привести её к тебе, великий шаньюй?

– Поговори вначале сам. Сопоставь сказанное ею с тем, что поведали тебе те дозорные. Особого усердия проявлять не нужно. Полагаю, она пока слаба и ещё не способна выдержать твоих долгих расспросов. Не утомляй её. Помни, что она нужна мне для очень важных целей. Где мы ещё найдём человека, знающего язык наших врагов саков? Сейчас постарайся узнать от неё о том, где и когда они сговорились с Муццуем о побеге отсюда и кто подал мысль об этом. Дай ей понять, что никто ничего плохого ни ей, ни ему не желал и не желает. Поясни ей, что её пребывание здесь связано всего лишь с гостеприимством. На её возможную просьбу предстать передо мной ответь отказом. Меня нет. Понял? Так надо. Не наступило ещё подходящее время. Муццуя не беспокой. Но как только он станет приходить в себя, обязательно перевези его в другую юрту. Следи за ним день и ночь. Смотри не опоздай. Они не должны обмолвиться между собой ни единым словом. Её не встревожь. Скажи ей, что так будет лучше и для неё, и для него, что это вызвано необходимостью для скорейшего их выздоровления. Никого, кроме своих людей, к ним не подпускай. Ступай, – шаньюй устало прикрыл глаза.

* * *

«Этот охотник обманул и Тимея, и Цару. Он появился в наших землях, чтобы встретиться с Тафуц. Для чего? То, о чём они говорили с ней, на самом деле никому не известно. Значит, он только ей мог объяснить истинную цель своего прибытия к нам. Обвинение в предательстве своим же властителем, наверняка, является правдой. Именно по этой причине он изгнан из своего народа. Стало быть, он ошибочно принят за изменника и наказан вместо того, кто действительно стал им, того, кто не выдержал пыток и выдал нам всё, что знал. Только один человек мог подтвердить проявленную Муццуем стойкость и честность. Это Тафуц. За ней он и пришёл сюда. Поведай она об этом Тимею, он бы не отпустил её от себя. Вот она и не решилась поделиться с ним просьбой охотника об оказании ему помощи и выбрала свой путь, рассчитывая на понимание и благородство правителя хуннов. Как же глупо и наивно она поступила! Он не отпустит её никогда. Если она благополучно добралась до его ставки, то она явно жива. Таких людей, как она, знающих многое о противнике и, главное, обладающих его языком, берегут пуще всей казны или целой армии. Любой властитель за поднесение такого бесценного дара простит всё что угодно, и даже более значительное прегрешение перед ним, не говоря уже о помиловании простого человека, не совершившего ничего предосудительного. Где и как найти выход из этого сложного положения? Как вернуть Тафуц и успокоить Тимея?» – расхаживая по шатру, напряжённо думал Дассария.

К утру он принял решение и вызвал к себе Чардада и Цару, рассказав первому обо всём, что стало ему известно от Цары, и изложив им обоим свой план предстоящих действий. Согласно задуманному, Цара должен был срочно и тайно покинуть главный лагерь, после чего любой ценой захватить в плен как можно больше вражеских воинов и держать их на границе с хуннами до прибытия Чардада. Чардад же со свитой и охраной, забрав по пути этих пленников, отбывал в ставку властителя шаньюя с посланием царя массагетов об обмене Тафуц на его людей. В случае получения отказа, в чём Дассария нисколько не сомневался, Чардад приступал к осуществлению основной части плана – предложению о заключении мира между саками и хуннами. После чего Чардад обязан был возобновить переговоры об обмене. Дассария понимал, что, направляя Чардада и его воинов в стан врага, он шёл на большой риск, возможно, жертвуя их жизнями, но он рассчитывал на извечную гарантированную неприкосновенность послов и надеялся, что для шаньюя Мотуна спокойное будущее всего своего народа гораздо важнее судьбы одной чужеродной женщины, пусть и очень значимой. В завершение беседы Дассария подал Чардаду свою золоченую царскую плеть, дабы тот в случае заключения мирного договора с шаньюем хуннов передал её ему в знак закрепления этого соглашения. Также он высказал им свою просьбу о том, чтобы они ни при каких обстоятельствах не ставили в известность Тимея обо всех этих поручениях и до подходящего момента держали его в полном неведении.

Отдав полководцам все распоряжения, тем самым сделав первый шаг в осуществлении своего замысла, он остался один и теперь задумался над тем, что больше всего тревожило его душу, о чём он не стал делиться ни с кем из них и не высказался перед ними по этому поводу. Отныне Дассарию очень беспокоила реакция царей союзных племён на его действия, не согласованные с ними, но совершаемые и от их имени. Сейчас он не мог даже предположить, как поведут они себя после того, как узнают о предпринятой им попытке заключения мирного соглашения с вражеским правителем, захватившим почти половину всех сакских земель.

* * *

Шаньюй Мотун находился на конной прогулке в живописной местности недалеко от своей ставки.

«Похоже, Тафуц говорит правду. Ножом, что случайно нашли у неё в сапоге, она вполне могла разрезать не только войлочный покров юрты. С его же помощью ослабить и переломить прутья каркаса не составило большого труда для неё. Опять же, встреча её с Муццуем, как она объясняет, могла действительно произойти совершенно непреднамеренно. Он обещал вернуть её обратно в селение, вот и находился поблизости от её жилища в надежде решить этот вопрос. Его тоже можно понять. Она спасла ему жизнь, помогла восстановить честное имя, следовательно, он обязан был исполнить свой долг перед ней. Не верить в то, что их ночная встреча при её побеге была лишь простым совпадением их действий, оснований нет. Дальше всё тоже получилось именно так, как она и пояснила. Её слова нашли полное подтверждение в показаниях дозорных. Найти лошадь для умелой охотницы также не представляет особой сложности. Но этот вопрос решил Муццуй, заблаговременно приготовив коней в схроне. Видимо, он ждал подходящего случая ежедневно. Выходит, что он, помогая ей, не совершил ничего предосудительного. Он ведь не мог знать о моих планах относительно её будущего. Получается, что после его окончательного выздоровления мне придётся отпустить его. Вот только оставлять его здесь не следует. Нужно сегодня же, пока он не пришёл в себя, отправить его в другое становище. Подальше. Пусть это и будет наказанием за своеволие. Всё, что он может сказать, уже не имеет значения», – размышлял он.

После его возвращения в ставку Муццуя погрузили на повозку и в сопровождении небольшой охраны повезли в самое отдалённое стойбище.

* * *

В один из дней к шаньюю Мотуну прибыл гонец от Куту сянь-вана и передал от него известие о том, что на границе с саками произошло крупное столкновение, в результате которого врагом были захвачено в плен почти полсотни его воинов. После прошедшего последнего сражения наступило долгое затишье. Дозорные отряды обеих сторон постоянно вели наблюдение друг за другом и при случайных сближениях старались разойтись с миром. Эта стычка между ними была первой.

Выслушав гонца, шаньюй насторожился. То, что произошло на его южных рубежах, явно таило в себе тревожный сигнал и вполне могло служить преддверием готовящегося противником наступления. Шаньюй отослал гонца обратно к Куту сянь-вану с поручением довести до сведения веление приготовиться к сражению.

* * *

Повязав поверх шлемов лоскуты белой ткани, пять сотен сакских воинов во главе с Чардадом вошли на территорию врага. Дальние дозоры хуннов, увидев сакских воинов и быстро оповестив свои соседние отряды, стали тут же скапливать силы и уже намеревались начать атаку, но, вовремя обратив внимание на то, как те продвигаются – не в боевом порядке, а маршевой ко-лонной, причём с необычными повязками на головах, да к тому же ведя с собой полсотни их собратьев, – тут же изменили решение и пропустили их, выделив им усиленное сопровождение. Чардад заметил, как от хуннов умчались гонцы. Он первым уверенно вёл своего скакуна, следя за противником только лишь глазами, не поворачивая в его сторону голову. Его воины молча следовали за ним, так же как и он, стараясь не замечать врага, всем своим видом игнорируя его близкое присутствие, держа луки за спинами и не прикасаясь к оружию.

* * *

Шаньюй Мотун, ожидавший скорого возобновления войны с саками, был немало удивлён появлением их странного отряда в своих землях. Повелев своим полководцам нигде не чинить ему препятствий, везде и всюду пропуская и указывая дорогу к его ставке, он пребывал в ожидании его появления у себя. То, что саки вели с собой его плененных воинов, как он полагал, могло свидетельствовать об их мирных помыслах, но что на самом деле стояло за всем этим, он пока не понимал.

* * *

Судя по небывалому оживлению, царящему в главном селении, Тафуц догадалась, что произошло что-то важное. Она присела возле своей юрты, наблюдая за всем происходящим вокруг, пытаясь понять, чем всё-таки вызвано такое поведение хуннов. Вскоре появилось множество воинов, создавших собой живой коридор от южной окраины ставки до площади и окруживших её плотным кольцом, а через некоторое время сквозь этот строй караула к юрте шаньюя проследовал начальник его охраны и ещё какой-то всадник. Тафуц поднялась, всмотрелась в него и, к своему удивлению, узнала в нём самого Чардада. Этого не могло быть. Она не верила своим глазам. Девичье сердце бешено заколотилось в предчувствии встречи с ним и возможного освобождения из заточения. Она забежала в юрту, приводя себя в порядок, нисколько не сомневаясь в том, что за ней скоро пришлют, так как без неё общение шаньюя и Чардада просто не представлялось возможным.

* * *

Шаньюй Мотун встретил посла саков в полном боевом облачении. Предложив ему почтительным жестом присесть у очага по свою правую руку, он внимательно разглядывал его, отмечая про себя каждую деталь его внешности и одеяния. Тафуц уже находилась здесь. Её глаза сияли радостью, что сразу же было замечено шаньюем и весьма не понравилось ему. Внесли угощения. Того требовали обычаи хуннов. Трапеза длилась довольно долго. Яства сменялись с определённой периодичностью. Вначале были поданы мясные блюда из нежной жеребятины, телятины и ягнятины, отваренные, копчённые и запечённые на углях в желудке с жиром, затем они сменились мясом дикой дичи, рыбой и всевозможными сырами, и в завершение внесли свежайшее кислое, только что взбитое, пенящееся кобылье молоко. Закончив трапезу, обмыв руки, шаньюй взглянул на Тафуц и приступил к разговору.

– Всегда и на всё воля небес. Однажды мне было суждено прийти в эти земли, где прежде обитал ваш народ. Начались неотвратимые войны. Теперь мне доводится принимать у себя посла своего врага как гостя. Кто ты? Назовись и поведай мне о цели своего визита, – произнёс он, обращаясь к Чардаду.

Тафуц перевела его слова.

– Властитель хуннов, я прибыл к тебе по поручению своего правителя царя Дассарии. Моё имя Чардад. Я вождь одного из племён саков – массагетов, чьи земли простираются прямо на юг от тебя. Прежде всего хочу выразить благодарность за то, что ты не чинишь мне препятствия на пути в твою ставку, – склонив голову, начал Чардад.

Шаньюй благосклонно кивнул.

– Пленные воины доставлены в полной сохранности. Ни один из них не подвергался ни истязаниям голодом и жаждой, ни пыткам. От имени своего царя Дассарии я предлагаю тебе обмен, – Чардад смотрел в глаза шаньюя.

Дослушав Тафуц, Мотун удивлённо вскинул брови, но промолчал.

– Так вот, твоих воинов, властитель хуннов, он меняет на женщину по имени Тафуц, – спокойно договорил Чардад.

Тафуц была поражена услышанным. Её голос дрогнул от охватившего волнения. Шаньюй ненадолго задумался, пригубил чашу, улыбнулся и несколько равнодушно произнёс:

– Вождь Чардад, я ведь могу и без обмена забрать эту полусотню, так опрометчиво попавшую в ваши руки. Как любой правитель, я дорожу своими людьми, но не настолько, чтобы радоваться возвращению горстки слабаков, не способных постоять за себя. Предложение твоего царя я отвергаю. Если желаешь, я могу казнить их принародно как предателей.

– Властитель хуннов, нам неведомо то, как у вас принято поступать с послами, но у нас в степи к ним относятся весьма почтительно и они, с кем бы ни прибыли, обладают полной неприкосновенностью. В данном случае приведённые мною взятые в плен воины являются частью моей свиты и всецело принадлежат моему царю, – Чардад помнил наказ Дассарии быть вежливым, но напористым и учитывал такой ответ шаньюя.

– Среди моего народа, доблестный Чардад, также чтят послов. То, что ты прибыл ко мне без единой заминки в дороге, и есть наглядное свидетельство тому. Обвинять меня в непочтении к тебе и твоим людям у тебя оснований нет. Думаю, нам не следует больше вести беседу по этому поводу. Моё мнение относительно обмена, надеюсь, тебе понятно. Если у тебя есть ещё что сказать, то я готов выслушать. Но если нет, тебе пора отбыть обратно. Пленных можешь забрать с собой или же казни их сам. Они в твоей власти, – Мотун говорил сдержанно и очень серьёзно.

– Я понял тебя, властитель хуннов. Признаться, я ожидал от тебя такого ответа. Наверняка ты не пошёл бы на обмен этой женщины даже на тысячу своих воинов. Ты прав, она много знает и к тому же владеет языками, что немаловажно в условиях войны. Но не всё измеряется только интересами военного положения. Мой царь рассчитывал на человеческое понимание с твоей стороны. Прежде всего, она женщина. Её место у своего очага, где её ждут. Ведя с тобой эти переговоры, я не могу не касаться её судьбы. Поверь, властитель хуннов, это очень важно для неё. Ты долго пожил под этим небом, многое пережил и повидал. Тебе не чуждо ничто человеческое. Мой царь надеялся на твоё доброе понимание. Неужели женщина, кем бы она ни была и какими достоинствами ни обладала, может стать заложницей в войне, ведомой мужчинами? Так не должно быть, – более примирительным тоном произнёс Чардад, продолжая настаивать на своём.

– Ты, вождь Чардад, вижу, искушён в словесности. Это приятно. Но ты не учёл одного обстоятельства. Эта женщина не заложница, а моя гостья. Она прибыла ко мне по своей воле. Никто её не брал в плен и не доставлял сюда против желания. Теперь она находится под моей властью и защитой. Её не содержат в заточении. Скажу тебе больше. С тех пор как она появилась у меня, ей не было задано не единого вопроса, связанного с вашим военным положением. Она сама может подтвердить правоту моих слов. В отличие от вас, пытавших и убивших моего воина, ставшего, к сожалению, изменником, я не веду себя так, хотя для меня очень важно всё, что она знает. Мы ведь с вами враги, – Мотун величаво и с достоинством парировал всё сказанное Чардадом.

Тафуц, переводя его слова, добавила от себя, что он лжёт и она не хочет оставаться здесь.

Чардад всё понял и продолжил:

– Хорошо, властитель хуннов, твоё мнение относительно этого вопроса мне понятно. Мы пока противники, это правда. В таком случае, с твоего позволения, я готов перейти к обсуждению особого поручения своего царя. Он уполномочил меня от его имени предложить тебе, властитель хуннов, заключить мир между нами.

Было видно, как шаньюй изменился в лице. Пытаясь скрыть это, он медленно провёл по нему рукой, словно желал таким образом избавиться от усталости. Неожиданный поворот в беседе явно застал его врасплох. Довольно быстро совладав с собой, он спросил:

– Скажи, вождь Чардад, твой царь, он царь всех саков?

Теперь растерялся Чардад.

Он помнил веление Дассарии предложить мир от имени всех саков и не знал, как вести себя в этой сложной ситуации, идя на обман.

– Нет, властитель хуннов. Мой правитель является царём сакских племён массагетов, – вынужден был признаться он.

– Выходит, что предложенное им мне посредством тебя есть всего лишь полумир или того меньше, – резонно подметил шаньюй.

– Разве этого мало за жизнь и освобождение одного человека? – Чардад всем нутром ощущал слабость своей позиции.

– Согласен. Не так уж и мало. Но в таком случае я не могу понять, как в условиях военных действий с другими вашими племенами я буду знать, что вы не принимаете в них участия. К тому же, хотя это уже не моё дело, своими обособленными действиями вы ведь противопоставляете себя всем своим собратьям. Для меня это небывалая новость, – искренне произнёс шаньюй и тут же подумал: «Видно не всё у вас обстоит так хорошо, как ты пытаешься представить мне. Чем глубже раскол в ваших рядах, тем лучше для меня. Нужно воспользоваться вашим предложением и своим положением и внести в вашу среду ещё больший и непоправимый раздор и тем самым значительно ослабить позиции. Наверняка правители других ваших племён не извещены об этом визите. Коль ты, посол, начал беседу с обмена женщины, а не с заключения мирного соглашения, то это значит, что твой властитель преследует интерес скорее сугубо личный, нежели державный. Заключив с твоим царём мир, я ничего не теряю и, более того, получаю неожиданное и довольно весомое преимущество. Хвала великим и всемогущим небесам за предоставление мне такой весьма выгодной и существенной возможности. На моём месте в создавшейся ситуации было бы неразумно не пойти на такую договорённость. Обратное было бы большой глупостью с моей стороны. Всё-таки придётся пожертвовать этой женщиной ради своего блага. Чувства чувствами, а победа над саками, сотворённая их же руками, не ценнее моих душевных мук. Время погасит их и растворит в себе. Разум, как всегда, возобладает над сердцем. Теперь главным становится другой мой шаг. Как же сделать так, чтобы все саки узнали об этом мирном соглашении? Только тогда среди них возникнет недоверие друг к другу и начнутся кровавые междоусобицы. Вот над чем мне нужно сейчас очень серьёзно подумать».

– Вот что, вождь Чардад, я склонен доверять тебе, как особому человеку и полководцу, исполняющему высокую миссию посла своего царя, но ты уж не обессудь меня за вопрос. Ты поймёшь, насколько он правилен, уместен и важен. Скажи, как ты намеревался удостоверить свои полномочия и скрепить возможное соглашение между нами? – приняв для себя решение, спокойно спросил Мотун.

Чардад встал и вытащил из-за пазухи кожаный свёрток. Бережно развернув его, он шагнул к шаньюю, опустился на колено, склонил голову и протянул свёрток на обеих ладонях. Мотун также поднялся и с почтением принял подношение, с интересом рассматривая его.

– Властитель хуннов, это царская плеть. Она является одним из символов власти над массагетами. По велению своего правителя я должен её отдать тебе в случае заключения договора о мире между нами, – пояснил Чардад.

Осторожно взяв в руки плеть с золотой рукоятью и выбитым на ней конём, внимательно оглядев её ещё раз, шаньюй ненадолго задумался, затем также почтительно вернул её Чардаду со словами:

– Доблестный вождь Чардад, сомнения развеяны, ты убедил меня в своих очень высоких полномочиях. Тебе и твоим людям нужно отдохнуть. Отныне вы мои гости. О своём решении я скажу тебе позже.

Чардад склонил голову, понимая, что разговор на сегодня окончен, но прежде чем покинуть шаньюя, он произнёс:

– Властитель хуннов, все твои люди, что прибыли со мной, свободны.

– Что ж, благодарю тебя, вождь Чардад, за оказанную честь.

* * *

По велению Мотуна всех сакских воинов разместили на ночлег в чистых просторных жилищах, относясь к ним радушно и уважительно. Для Чардада же возвели юрту вблизи от главной юрты самого шаньюя, что имело огромное значение.

* * *

На следующий день неожиданно для саков с самого утра загрохотали барабаны, оповещая селение о чём-то важном. Главная площадь была полностью оцеплена войсками. За спинами этого живого ограждения толпились тысячи простолюдинов. От неё до юрты посла был выстроен почётный караул. Шаньюй Мотун уже восседал на своём излюбленном месте под навесом, куда пригласил и Чардада, усадив его справа от себя. Тафуц удобно расположилась за ними. Воины саков находились здесь же. Они также были размещены чуть в стороне от властителя хуннов. Окинув взором площадь, шаньюй встал. Воцарилась тишина.

– Народ мой! Сегодня необычный день. К нам впервые прибыли гости из соседней земли саков. Такой их визит являет собой начало новых отношений между нами и может послужить хорошим предзнаменованием в деле налаживания мирных связей. Хунны всегда и невзирая ни на что славились своим гостеприимством, и поэтому в честь прибытия посла властителя саков начинается этот пир, – Мотун высказал подобающее приветствие сакам и своим сородичам, начав празднество.

До полудня длились всевозможные состязания и единоборства, что во все времена было частью оказываемых почестей и свидетельствовало о мощи тела и духа воинов принимающей стороны. Награды победителям вручал сам шаньюй. После устроенных состязаний площадь была начисто убрана, и прямо на ней постелили огромные войлочные ковры, поверх которых из расчёта на небольшие группы людей были уложены тонкие кожаные настилы. На них и стали подавать различные кушанья. Вместить всех желающих отведать главные пиршественные яства площадь не могла, но никто обделённым не остался. Из несметных табунов властителя накануне вечером было отобрано и зарезано достаточное количество жирных лошадей, и каждая семья получила свою щедрую долю. Ближе к вечеру шаньюй Мотун поблагодарил небеса за ниспосланные ими блага, выразил признательность народу за участие в пиршестве, пожелал Чардаду хорошего отдыха и удалился в юрту.

* * *

Лишь только забрезжил рассвет, Чардад был приглашён к шаньюю.

Несмотря на очень насыщенный событиями прошедший день, Мотун не выглядел уставшим и был свеж и бодр.

Он предложил Чардаду душистый напиток и произнёс:

– Достопочтенный вождь Чардад, я обдумал предложение твоего царя. Считаю, что оно приемлемо и для меня и для моего народа. Мир, пусть даже с частью своего врага, это тоже немалый успех. Твой властитель решился на этот шаг обдуманно, а значит, видит в этом такой же смысл, что вкладываю в него и я. Что касается Тафуц, то она вольна поступать так, как сама считает нужным. Она была свободна в выборе, прибыв однажды ко мне. И теперь никто её не ограничивает в поступках. Но у меня есть одно условие. Того требует важность создавшейся ситуации. Ты сейчас поймёшь меня. С тобой она не уйдёт. Не беспокойся за неё. Я передам её лично твоему царю, а для этого я назначаю ему встречу на наших совместных рубежах. Ты отбываешь сегодня в полдень. Я же буду ждать его в срок, равный двойному твоему пути, что ты затратил на прибытие ко мне. В знак доверия твоему царю прими от меня мой меч и вручи ему, как только предстанешь перед ним. Это всё.

Стоявший у входа полководец, тот, кто первым встретил Чардада и его людей на подступах к ставке шаньюя, молча подошёл к нему и протянул ему оружие в золочёных ножнах, на которых был барельеф медведя.

Чардад поднялся, принял подношение, вновь вытащил царскую плеть и преподнёс её шаньюю:

– Да будет так, властитель доблестных хуннов. Прими и ты этот символ моего правителя.

В полдень саки выступили в обратную дорогу.

Тафуц проводила их со слезами на глазах.

В её окружении тут же произошли перемены.

Отныне её никто не сопровождал и не охранял.

* * *

Муццуй, пришедший в себя на следующее утро по прибытию в дальнее становище, через пять дней, хоть и не очень уверенно, но уже начавший самостоятельно передвигаться по юрте, опираясь на старое древко копья, сколько не старался, не мог понять, почему и как он оказался здесь. О том, что побег с Тафуц не удался, он догадался сразу, увидев и столь знакомое хуннское жилище, вспомнив и своё ранение на реке, но того, что случилось дальше, он не знал. Все его думы теперь были только о Тафуц. Имея навыки выживания в условиях дикой природы, привитые ещё отцом и нажитые уже в свою бытность, будучи знатоком целебных свойств различных животных жиров, трав и отваров из них, он активно принялся за своё лечение и вскоре значительно преуспел в этом деле, быстро пойдя на поправку и почти избавившись от болей в боку. При этом из-за недоверия к хозяйке жилища, не обращавшей на него внимания и не проявлявшей никакой заботы, он всё старался делать во время её частых и длительных отсутствий, при ней же продолжая вести себя так, как и подобает тяжело раненному человеку.

Одинокая престарелая женщина, в чьей юрте и был оставлен Муццуй, вела себя странно: либо по указу начальника личной охраны шаньюя, рассчитывавшего на его скорейшую смерть, либо по своей воле она почти целыми днями находилась где-то в селении, но только не у себя. Такое её безразличное поведение поначалу раздражало его и вызывало в нём негодование, но со временем стало удобным для него. Почувствовав прилив сил, желая как можно скорее узнать обо всём, что произошло с Тафуц, в один из поздних вечеров, когда хозяйка вернулась в юрту, Муццуй нарочито слабым безжизненным голосом обратился к ней с просьбой привести к нему из загона его жеребца. От неожиданности открыв беззубый рот, она едва удержалась на ногах, схватившись за сердце и уставившись на него словно на привидение.

«Ого, какая ты пугливая! Ну-ка, я застращаю тебя. Хоть какую-то пользу выжму из тебя», – игриво подумал он.

– Сегодня я умру. Охотник покидает этот мир только на своём коне и всегда вдали от людей. Я охотник. Никто не должен видеть моей смерти. Если ты, старуха, не хочешь, чтобы я проклял тебя, то сделай всё, что я скажу. Иначе ты ослепнешь, онемеешь, у тебя отнимутся ноги и руки. Этого тебе точно не миновать. Поняла ли ты меня? – растягивая слова, придавая им зловещий тон, прошептал Муццуй, с трудом сдерживая смех.

Перепуганная хозяйка, не сводя с него глаз, затрясла головой, что явно означало понимание. Видя её полуживое состояние, он с удовольствием продолжил:

– Коня моего знаешь? Приведи его, да смотри не ошибись. Поняла?

Старуха закачалась и плавно опустилась на колени.

– Как только я надену на себя мешок и лягу поперёк седла, ты поведёшь коня за окраину селения. В ту сторону, – Муццуй слабым жестом показал на восток. – Тебе повстречаются дозорные. Ты им скажешь о моей смерти и о том, что ты хочешь сбросить моё тело в реку. Запомни: так велел сам великий шаньюй! Поняла?

Старуха вновь судорожно затрясла головой. Она уже была готова умереть от страха. Её глаза стали закатываться наверх. Дрожащими руками она водила перед собой, намереваясь рухнуть.

«Ну и нагнал же я жути на тебя! Не перестараться бы. Эй, ты чего? Того и гляди, сляжешь тут, так и не дослушав меня! Ничего, сейчас я задам тебе хорошую встряску», – с азартом подумал Муццуй.

Он решил быстрее покончить со всем этим, хотя ему очень нравилось, как это зловредина мучилась. Глубоко и с небывалым хрипом вздохнув, выкатив на неё глазища, он заорал:

– Бегом за лошадью! Видишь, умираю!

Не успел он и глазом моргнуть, как её уже не было в юрте. Всё получилось так, как он задумал. Выслушав старуху, дозорные расступились, тихо переговариваясь о том, что наконец-то бедная вдова дождалась своего хорошего дня, избавившись от лишних хлопот. Кто-то из них не очень настойчиво предложил ей помощь.

Она тут же прибавила шаг, злобно шепнув в ответ:

– У самого пусть руки и ноги отсохнут.

Дозорные замолчали. Уверенная в том, что её мучитель уже давно умер, старуха довела коня до реки, остановилась, плюнула на мешок и побежала обратно. Муццуй сполз с коня, смеясь, снял мешок, бросил его в воду, похлопал любимчика по шее и взобрался в седло. Сделав большой полукруг, убедившись в том, что дозоры не заметили его и никто за ним не следует, он повернул на юг и во весь опор погнал жеребца к главному стойбищу.

Через три дня к полуночи он приблизился к ставке. Стараясь быть незамеченным, надёжно спрятав коня, он бесшумно, словно змея, проскользнул сквозь ближнюю охрану селения, украдкой, скрываясь за загонами для скота, тенью пробрался к юрте Тафуц и припал к земле. К своему удивлению, стражников у входа в её жилище он не обнаружил. Выждав какое-то время, оглянувшись по сторонам, прислушавшись к ночной тишине, убедившись в безопасности, он поднялся и метнулся к юрте, рывком откинул полог и влетел в неё. Тафуц спала. Утирая пот, успокаиваясь, Муццуй тихо прошёл к очагу. Почувствовав чьё-то появление, она проснулась.

– Тише, Тафуц, это я, Муццуй, – прошептал он.

Она вскочила на ноги, бросилась к нему, обняла его и молча прижалась к его груди.

– Ты жива. Я тревожился за тебя, – погладив её по голове, взволнованно произнёс Муццуй.

Покормив его, Тафуц поведала обо всём, что произошло за это время. Его удивление нарастало с каждым её словом. Теперь он знал всё. Он понял действия шаньюя. Отправив его в дальнее становище, тот попросту решил разлучить их с Тафуц, дабы не случилось повторения побега. Больше всего из её рассказа Муццуя поразило событие, связанное с прибытием сакского посла с целью заключения мира. Это было неожиданной новостью. В какой-то момент он даже обрадовался тому, что освобождение Тафуц должно произойти довольно скоро, причём по воле самого шаньюя, но уже через миг странные сомнения закрались в его душу. Причиной тому стал вопрос, возникший у него в голове: «Почему шаньюй, намереваясь заключить мир с саками, не отпустил её сразу с их послом?» Торопясь уйти затемно, Муццуй поинтересовался у неё, верит ли она обещаниям шаньюя или же готова опять совершить побег. Убедившись в том, что она не доверяет ни единому его слову и согласна на бегство, он пообещал ей тщательно подготовиться и в следующую ночь прийти за ней. Уходя, он попросил её ничего не брать с собой. Также Муццуй предупредил её, что у реки придётся снять сапоги и часть своей одежды и оставить их на берегу, дабы ищущие могли поверить в то, что она покончила с жизнью, бросившись в воду.

* * *

Крепко ухватившись за две большие высохшие коряги, связанные между собой ремнями, находясь в середине них, тем самым исключая повторение допущенной прежде ошибки и желая надёжно защититься от возможного обстрела из луков с обоих берегов, Муццуй и Тафуц плыли по реке, оставив уже далеко окраину ставки. Впереди них, также виднеясь над водой сучковатыми боками, скользило несколько брёвен, заранее пущенных Муццуем по течению. Заметив в одном месте близкий ночной дозор, они пригнулись, спрятав головы. Воины дальней охраны, похоже, не обратили никакого внимания на проплывающие мимо них коряги. Разместив лошадей на этот раз заранее гораздо ниже по реке, Муццуй часто подгребал ближе к берегу, внимательно всматриваясь в него, пытаясь не пропустить оставленного там знака. Наконец его усилия оправдались. Он увидел торчащую на отмели палку, наполовину светлевшую из-за очищенной коры. Отпустив спасительные коряги, они подобрались к пологому берегу и вскоре устало вышли на него. От долгого пребывания в холодном потоке и появления на свежем ветру их бросило в озноб. Отдышавшись, они побежали к зарослям. Лошади были на месте. Отвязав от седла на своём жеребце тяжёлую медвежью шкуру, Муццуй тут же укутал в неё Тафуц, затем накинул на себя большую шубу из овчины. Они присели на траву, отдыхая и быстро согреваясь.

– Ну, как ты? – тихо спросил он.

– Уже хорошо, – ответила она.

– У меня есть еда. Хочешь?

– Нет. Пока не проголодалась.

– Я всё хотел спросить у тебя, почему шаньюй так спокойно отнёсся к тому, что я пробрался к тебе в ту ночь и увёл с собой. Ведь наверняка ему доложили о том, как я проник в твою юрту?

Тафуц хотела было сказать, что взяла на себя всю ответственность за тот побег и обманула шаньюя, сказав, что сама разрезала войлок в жилище, но вспомнив о припрятанном и обнаруженном позже ноже, промолчала, так как не желала, чтобы Муццуй узнал об этом. Она была уверена в том, что он, услышав её объяснение относительно появления у неё этого ножа, мог обидеться за недоверие к нему, проявленное ею в той их первой дороге сюда, в ставку шаньюя, а говорить неправду ей не позволяла совесть.

– Я тоже не могу понять, – тихо произнесла она.

– Нам пора, – поднимаясь, предложил Муццуй.

Они взобрались на лошадей и повернули их на юг.

* * *

– Меч для саков символизирует войну. Какое значение придают ему хунны, передавая его противнику? Неужели мир? – держа в руках подарок Мотуна, расхаживая по шатру, размышлял вслух Дассария.

Чардад и Цара сидели у очага.

– То, что ты, Чардад, сказал властителю хуннов правду о предложении мною мира не от имени всех саков, а лишь от массагетов, ничего теперь не может изменить. Узнав об этом, он, скорее всего, многое понял, но тем не менее не стал отказываться от него. Шаньюй Мотун очень догадлив, весьма предусмотрителен и достаточно умён и прозорлив. Его желание встретиться со мной лично на самом деле есть стремление придать данному соглашению всеобщую огласку. А знаешь, для чего он затеял всё это? Его цель – разлад в отношениях между сакскими племенами и, конечно же, в первую очередь между мною и всеми остальными правителями саков. Степь сразу же узнает, что я, царь массагетов, втайне заключил мир с врагом, а значит, предал собратьев. Шаньюй рассчитывает именно на это. До твоего возвращения из его ставки, не зная об итогах переговоров, я не стал извещать союзников о направлении тебя к нему. Теперь же об этом вообще не стоит говорить им. Я подумаю, как найти выход из положения. Вот только времени почти нет. На рассвете мне следует выступить к нашим рубежам на встречу с шаньюем в указанный им срок. Остаётся всего три дня. Отказываться от неё я не могу. Никакого договора не будет. Переданные нами символы власти должны быть обязательно возвращены обеими сторонами. Очень надеюсь, что Тафуц он отпустит к нам до начала переговоров. С собой я возьму только личную гвардию. Возглавишь её ты, Чардад. Тимея, дабы он немного развеялся, я отослал к нашим южным границам. Цара, а ты со своими людьми скрытно охвати хуннов с двух сторон. Следи за всем, что творится вблизи от места, где будет происходить встреча. Постарайся сразу же узнать о численности приведённых им войск и немедленно сообщи мне. Вы оба понимаете, что в случае возникновения столкновения, кроме вас, мне рассчитывать больше не на кого, а вероятность такой возможности весьма велика, и я её не исключаю. Скажу больше. Именно она может стать выходом из сложившейся ситуации, – отложив меч, Дассария присел к очагу и пристально посмотрел в глаза каждому из них.

– Мы готовы на всё, Дассария, – за себя и Цару заверил его Чардад.

* * *

– Великий шаньюй, её нигде нет. Я лично ещё раз осмотрел её юрту. Там действительно остались все её вещи. Даже еда не тронута. Спрятаться она не могла. Уже многократно подвергли обыску и всё селение, и всю округу. Если она была бы жива, то хоть как-то проявила бы себя. Кроме той её одежды и сапог, что обнаружили у реки на ближнем берегу, ничего больше не нашли. Да и срок прошёл довольно большой. Столько времени вытерпеть без пищи мало кто сможет. Выходит, она утонула, – завершил очередной свой доклад начальник охраны Тай-Да.

– Что с Муццуем? – спросил его Мотун.

– Несколько дней назад он всё-таки умер. Сведения достоверные. Целый отряд дозорных и хозяйка жилища в один голос подтвердили это, – с готовностью ответил тот.

– Жаль. Очень жаль, что с ней случилось такое. Ошибки не могло быть? – шаньюй пристально взглянул на него и устало поднялся.

– Нет, великий шаньюй, – твёрдо произнёс полководец.

– Вели снять ту тигриную шкуру. Ступай, – отпустил его шаньюй.

До встречи с царём массагетов оставалось три дня. Вызвав к себе самого опытного гонца, он вручил ему кожаный свёрток и приказал срочно отбыть к южной границе, повелев там передать его в руки царя саков. Не имея переводчика, шаньюй решил отказаться от встречи с ним, так как уже не видел в этом никакого смысла. В том, что и у правителя саков не было человека, знающего его язык, он не сомневался.

* * *

Дассария прибыл к назначенному месту вовремя. Вопреки его ожиданию, властитель хуннов не появился. От Цары примчался посыльный и сообщил, что войск противника, кроме отрядов дозора, нигде не обнаружено. Вскоре на вражьей стороне был замечен одинокий всадник. Он приближался к сакам. Высланный десятник преградил ему путь, быстро окружив его своими людьми. Тот что-то показал ему и вскоре в сопровождении охраны предстал перед царём. Спешившись, хунн показал небольшой бронзовый медальон, висевший на ремешке на его шее, означавший, как догадались саки, знак гонца. После этого он почтительно склонился и молча протянул царю свёрток. Приняв и развернув его, Дассария увидел свою золочёную плеть. Повернув голову к Чардаду, он кивнул. Чардад спрыгнул с коня и в ответ протянул гонцу завёрнутый в тонкую кожу меч его властителя. Тот принял его, вновь склонился, подошёл к своему скакуну, запрыгнул на него и помчался обратно. Развернув войска, Дассария двинулся в ставку.

«Шаньюй почему-то передумал. Что помешало ему? Из нас двоих эта встреча была нужнее ему. Для отказа от неё должна быть весомая причина, о которой он, видимо, не мог знать тогда, когда принял решение о встрече со мной. С чем же она связана? Вернув мне плеть, он ясно дал понять, что отказывается от своих слов, высказанных Чардаду, а это значит, что он отныне не намерен оглашать моё предложение о заключении мира. Почему? Его единственным условием была передача Тафуц в этом месте лично мне. Но её он также не прислал. Не может быть, чтобы она стала этой причиной. Хотя без неё мы действительно не поняли бы друг друга, и встреча оказалась бы попросту бессмысленной. С ней явно случилось что-то непредвиденное. Не в его интересах убивать её. Сбежать она не могла. Это невозможно. Что тогда? Неужели она покончила с собой?!» – последняя мысль неожиданно поразила Дассарию.

Он остановил коня.

– Что случилось? – подлетел к нему Чардад.

– Тафуц. Мне кажется, её не стало, – взглянув в лицо друга, произнёс он.

* * *

С наступлением третьей ночи после совершения побега, когда Муццуй, собираясь продолжить путь, стал седлать коней, его снова стал душить кашель, но на этот раз, вытерев рукой рот, он увидел на ней кровь. Не обмолвившись даже словом об этом с Тафуц, он немного отдышался, успокоился и закончил начатое. Вскоре они уже двинулись дальше. Тафуц украдкой посматривала на него, переживая из-за его состояния. Она догадывалась, что долгое нахождение в холодной речной воде не прошло для него бесследно. Даже сейчас, при тусклом лунном свете, от её глаз не скрылись крупные бисеринки пота, обильно выступавшие и покрывавшие его лицо и стекавшие каплями к шее. Он часто утирался, стряхивал ладони, но не останавливался и упорно шёл вперёд, вглядываясь в небо и округу. Его кашель появлялся неожиданно, захватывал приступами, сгибая его и подолгу не отпуская, и проходил также внезапно. Муццуй тут же зажимал рот рукой, боясь быть услышанным в ночной тиши.

К рассвету они скрытно расположились в одном из многочисленных урочищ у маленькой звонкой речушки. Сойдя с коня, Муццуй подошёл к Тафуц и протянул к ней руки, помогая ей спешиться. Прикоснувшись к нему, она почувствовала сильный жар, исходивший от его тела, и отчётливо услышала хрипы. Расседлав лошадей, отпустив их пастись, он, как всегда, стал готовить место для отдыха. Тафуц подошла к нему, тронула его за руку и тихо предложила:

– Приляг, я сама всё сделаю.

Муццуй взглянул на неё и слегка кивнул. Отойдя от неё на несколько шагов, он опустился на землю в тени дерева, затем откинулся на спину, прижав к левому боку ладонь. В этот день Тафуц не отходила от него, утирая его лицо, шею и грудь куском ткани, часто смачиваемым ею в прохладной воде. После первого же приступа кашля она увидела кровь на его губах. Изредка он впадал в забытье, метался и что-то шептал. Ей было больно смотреть на его мучения, но помочь ему чем-то ещё она не могла. Далеко за полдень он всё-таки уснул. Подогнав лошадей, обойдя и оглядев ближние окрестности, она присела возле него, оберегая покой.

К вечеру Муццуй проснулся. Тафуц улыбнулась ему и протянула еду. Он поблагодарил, но отказался. Выглядел он гораздо лучше.

– Ещё одна ночь и всего один день – и мы дойдём до начала твоей земли, – смотря ей в глаза, произнёс Муццуй.

– Нас, наверное, ищут. Или шаньюй поверил нашим уловкам? – спросила Тафуц.

– Не знаю, но преследователей я не заметил, – ответил он.

– Если поверил, то ты для него уже не существуешь. Что будешь делать дальше? Ведь возвращаться тебе нельзя, – не желая причинять ему душевную боль, как можно мягче вновь спросила она.

– Не хочу пока думать об этом. Вот доведу тебя, тогда и буду решать, как быть. Может, отправлюсь туда, откуда пришёл сюда со своим народом. Там могилы моих предков, – вздохнув, произнёс он.

– Как же ты будешь жить в одиночку? Это трудно. К тому же тебе нужно поправиться. У тебя идёт кровь. Видно, рана твоя ещё не зажила и требует хорошего ухода. Останься хоть на какое-то время со мной. Я попрошу Тимея проявить заботу о тебе. Он всё для этого сделает, – Тафуц с надеждой посмотрела на него.

Муццуй улыбнулся, отвёл глаза, сорвал травинку и как-то нерешительно спросил:

– Тимей, он кто?

– Это мой друг и брат царя саков Дассарии. Он не кровный брат ему, а названный. Их деды дружили при жизни. Так получилось, что однажды по воле судеб и им довелось встретиться. Это очень хорошие люди. Тимей не сак. Он появился на свет в далёкой стране, называемой Греция. Его семья жила на острове среди тёплого моря. Он грек. Когда-то давно мать деда царя Дассарии ушла из своей земли и каким-то образом спасла жизнь деду Тимея. Единственного сына она доверила ему, защищая их и приняв смерть ради них. Потом дед Дассарии появился в своей земле, здесь, и уже через некоторое время стал царём. А дед Тимея остался на своей родине, но всегда, как мог, помогал брату, когда тот вёл войну против чужеземцев. Так они и жили, пока не умерли. Связь между их потомками прервалась. А чуть больше пятнадцати лет назад к землям саков подошли войска из Греции. С ними и появился Тимей. Как там всё случилось, я не очень поняла, но Дассария спас жизнь раненому Тимею. С той поры они вместе и тоже стали братьями. Обо всём этом мне поведал сам Тимей. Его дед был значительно старше деда Дассарии, а он на пять лет младше него. Они оба удивительные, благородные люди. Ты увидишь их и поймёшь, что я права. Всё время так получается, что кто-то из них всегда спасает кому-то жизнь. Вот и Тимей спас меня. Знаешь, Муццуй, о чём я подумала? О реке. Не о какой-то реке, а так, вообще о реке. Он вытащил меня из реки, когда я тонула. Можно сказать, что и из реки, и из рабства. Ты по реке вывел меня на свободу из заточения. Странно всё. Река явно имеет какое-то тайное значение в моей судьбе. С ней теперь многое меня связывает. Даже не знаю, бояться или преклоняться перед ней. Наверное, всё же будет правильным второе. Как думаешь?

– Раз она не сделала тебе ничего плохого, то и страшиться её не нужно. Для одного она просто поток воды, для другого – нечто большее и значимое. Кто-то вспоминает о ней только тогда, когда его одолевает жажда и желание добыть рыбу, а вот ты помнишь и думаешь о ней как о спасительнице. Это хорошо, – Муццуй задумчиво посмотрел на Тафуц и замолчал.

Они оба понимали, что пора выдвигаться в дорогу, но им очень хотелось продолжить эту добрую беседу, подольше посидеть в этом месте, не торопясь провести время в обществе друг друга.

«Когда ещё доведётся мне вот так тепло и спокойно пообщаться с такой умной и красивой женщиной, ставшей почти родной, словно сестра?» – думал Муццуй.

«С ним мне хорошо, надёжно и легко. Он очень чуткий, внимательный и великодушный человек. Жаль, если он не согласится остаться в земле саков, рядом с нами, с Тимеем и со мной. А ведь он мог бы стать нам настоящим братом», – думала Тафуц.

– Здесь могут быть дозоры? – спросила она после долгого молчания.

– Не думаю. Свежих звериных следов много на земле. Птица не пугана. Опять же поблизости нет большой воды, – по-охотничьи рассудил он.

– Давай побудем в этом месте. Разведём костёр. Я приготовлю горячую еду, – предложила она.

– Я не против, – улыбнулся он.

Для них эта ночь пролетела как один миг. Они наслаждались пищей, с интересом рассказывали о своей прошлой жизни, с удовольствием слушали друг друга, без стеснения задавали вопросы и охотно отвечали на них, шутили и смеялись, грустили и сопереживали, говоря о настоящем, рассуждали о будущем. Их души постепенно облегчались, в сердцах зарождалась былая радость, головы наполнялись светлыми помыслами. Казалось, что они впервые прозрели и ясно осознали, что они ещё очень молоды и их жизни только начались. Они узнали многое друг о друге, сделали столько приятных открытий, что к утру им уже казалось, что они всегда были знакомы. Уставшие, но очень довольные состоявшимся общением, ближе к заре они крепко уснули у потухшего костерка.

* * *

Тафуц проснулась после полудня. День был пасмурный. Небо заволокло низкими серыми тучами. Муццуй спал. Она взяла его шубу, осторожно, дабы не потревожить его, укрыла, при этом заметив на его губах засохшую кровь.

«Нужно спешить. Ему стало значительно хуже. Он не показывает своей измождённости, но это видно. До сакских земель остался всего один переход. Оттуда до ставки ещё три дня пути. Как только увижу наши первые дозоры, попрошу их найти повозку для него. Верховая езда даётся ему с огромным усилием. Он, конечно же, терпелив, но силы его не беспредельны, и это не может продолжаться слишком долго», – встревоженно подумала она.

Тяжёлые редкие капли упали на землю.

Муццуй открыл глаза.

– Как ты? – склонившись над ним, спросила Тафуц.

– Хорошо. Смотри, никак гроза собирается? – он поднялся на ноги, подставляя ладони дождю.

– Тогда, может, тронемся в путь, не дожидаясь ночи? – поинтересовалась она, убирая вещи.

– Тафуц, накинь на себя медвежью шкуру. Обвяжись поверх неё ремнём. Голову прикрой. Становится холодно. Скоро задует сильный ветер. Когда он пройдёт, начнётся ливень, – быстрым шагом направляясь к лошадям, повелел Муццуй.

Вскоре она убедилась в его правоте. Шквальный ветер пронёсся низко над землёй, сметая всё на своём пути, пригибая кусты и деревья, поднимая клубы пыли. Как только он стих, причудливыми изломами засверкали молнии, тут же загрохотали небеса и начался ливень. Несмотря на ненастье, сытые кони шли бодро, уверенной поступью. Муццуй часто останавливался, подолгу вглядываясь под ноги. Сплошная дождевая стена мешала ему определять верное направление. Дневной свет померк в объятиях ниспадающей влаги. Стало совсем темно. Муццуй сбавил ход и через какое-то время замер. Тафуц подвела коня ближе к нему.

– Не могу понять, куда мы попали, – повернув к ней голову, выкрикнул он.

Она оглянулась по сторонам, но ничего не увидела. Стало понятно, что они заблудились.

«Ещё этого нам не хватало. Прошлой ночью нужно было идти, не теряя времени. Это я испортила всё своими разговорами. На хуннов бы теперь не выйти», – Тафуц с досадой корила себя.

– Ничего, постоим, подождём, – Муццуй пытался взбодрить её.

Ливень усилился. Холодные струйки стали проникать под одежду.

«Ну надо же такому случиться! Если Муццуй промокнет, то он больше не сможет держаться в седле», – Тафуц уже злилась на себя и на непогоду.

Как долго они стояли, они уже не могли понять. Время будто остановило своё течение вместе с ними. Они уже не знали, завершился ли день и настала ли ночь. Кони, пофыркивая, низко опустили головы и изредка порывисто мотали ими, встряхивая слипшиеся гривы и разбрызгивая сочащуюся по ним влагу. Муццуй и Тафуц, плотнее укутавшись в шубы, погрузились в дремоту. Дождь то стихал, то вновь набирал силу, обрушивая потоки воды. Молнии сияли всюду ослепительными ярко-белыми ветвистыми всполохами, на мгновения выхватывая серые клочки небес и земли. Раскаты грома настолько сильно сотрясали всю округу, что заставляли всё живое невольно вжиматься в подножную твердь. Гроза бушевала вольготно и всевластно, показывая свою невероятную мощь.

Тафуц вздрагивала при каждом новом грохоте, но усталость брала своё и одолевала страхи. Приходя в себя, она сразу же засыпала. Её посещали обрывки каких-то неприятных путаных видений. Порой ей казалось, что она стоит среди высоких гор и видит, как на неё летят огромные глыбы. Тут же всё быстро менялось, и ей уже казалось, что она тонет в ледяной воде. Странным было то, что она не ощущала особой угрозы для себя, но при этом одно и то же настойчивое тревожное предчувствие не покидало её, постепенно заполняя собой всё нутро. Вконец обессилев, она уже не могла нормально соображать, отчего её разум стал воспринимать творящееся то как сон, то как явь. Как бы там ни было, но всё происходящее перед её внутренним взором повторялось снова и снова, пока она не уловила каким-то слабым наитием, что её душу наполняет чувство беды, отвратить которую, к сожалению, она почему-то не могла. От пронизывающего холода она вдруг проснулась. Дождь шёл уже моросью. Вдали посветлел небосклон. Она взглянула в сторону Муццуя. Припав к конской гриве, свесив руки, он спал. Она приблизилась к нему и слегка дотронулась до его плеча. Он не проснулся. Она толкнула сильнее. Неожиданно он стал сползать с седла и упал на землю. Она спрыгнула с коня и склонилась над ним. Он не дышал. Скинув с себя потяжелевшую от влаги шубу, она присела возле него и стала растирать ему лицо. Оно было ледяным. Огрубевшая кожа не поддавалась её усилиям. Муццуй был мёртв. Не веря в его смерть, Тафуц яростно заколотила по его груди кулаками, умоляя его:

– Вставай же скорее, Муццуй, прошу тебя! Ну не лежи ты так! Не пугай меня!

Она запустила дрожащие руки ему за шею, пытаясь поднять его голову, но не сумев сделать это, прижалась к нему и горько заплакала, сотрясаясь всем телом. Мелкий дождь вскоре закончился, и по влажной земле блеснули первые косые лучи восходящего солнца. Вольный охотник Муццуй не дожил до рассвета. Ему не хватило всего нескольких мгновений. Его сердце, спокойно и размеренно бившееся в груди всю его недолгую жизнь, не выдержало болей и мук, неожиданно и внезапно навалившихся на него в последнее время. Чрезмерные переживания надорвали его небывалыми нагрузками, и оно остановилось, прекратив свой ровный ход. Тело Муццуя получило свою последнюю горячую пищу из рук Тафуц. Его душа благодарила за это, но более всего она была благодарна ей за оказанную помощь и чистое, светлое общение с ним. Будучи сам человеком чести, являясь приверженцем порядочности и благородства, он всегда больше всего ценил в людях эти качества, по его убеждению, обязательно и неразрывно связанные с преданностью истинной дружбе, ведущей к высоким чувствам и способности быть полезным, а в нужный момент даже самоотверженным. Он с почтением относился к таким достоинствам. Его единственная и первая в жизни просьба, волею судьбы высказанная этой женщине, нашла отклик в её душе и была исполнена сполна. Оставшись верным данной ей клятве, он также успел ответить ей добром на добро.

* * *

Срочно вызванный от южных границ в ставку, оповещённый Дассарией обо всём произошедшем за время его отсутствия, поражённый до глубины души всем тем, что было задумано и свершено его братом и прежде держалось в тайне от него, Тимей, удручённый, вернулся в свой шатёр. Он понимал, что Дассария сделал всё, что мог, и даже гораздо больше, но от этого ему было не легче. Ему не хотелось верить в предположение Дассарии относительно участи, постигшей Тафуц. Он то ложился и вспоминал свою первую встречу с ней, когда вытащил её из реки и разглядывал беззащитно лежащую на берегу в тусклом свете факелов, то вскакивал на ноги и ходил по шатру, легко вызывая её образ, видя её и слыша её голос, то приседал к очагу, представляя её зовущей на помощь в последние мгновения жизни, и от этого ему становилось не по себе. За все эти дни и ночи доведённый думами о ней до истощения, теперь он изводил себя ещё больше, каясь, что недоглядел и в итоге обрёк её на одиночество среди чужих людей, приведшее её к гибели. Он понимал, что в дальнюю дорогу её повело всего лишь одно желание, связанное с вызволением человека из беды, постигшей его, которое в итоге и обернулось для неё безвыходным положением, тупиком. Он ни о ком не хотел думать плохо, виня только себя в случившемся с этой женщиной, столь дорогой его сердцу, однажды всецело завладевшей всей его душой и наполнившей смыслом всю его жизнь. Теперь её не стало, и мир для него опустел, став безликим, холодным и чужим. Ему было плохо, да так, что он готов был без сожаления покинуть этот страшный и несправедливый свет. Такого с ним никогда ещё не случалось. Горькое осознание того, что, куда бы он ни пошёл, что бы ни делал и где бы ни появился, он уже никогда не найдёт, не встретит, не увидит и не услышит её, терзало и разрывало его душу на части. Он не знал, как быть и как жить дальше без неё. На всей земле никто не мог заменить её.

– Мама, что мне делать? Моей самой желанной женщины не стало. Я не могу без неё! Я не хочу жить без неё! Помоги мне, мама. Дай мне силы не сойти с ума. Я так устал… – обращаясь к самому родному человеку, шепча мольбы, Тимей упал и закрыл голову руками, не заметив Дассарии, тихо вошедшего в шатёр и с болью наблюдавшего за ним.

* * *

– Кто это там? – приподнявшись на коне, удивлённо спросил сотник.

Вдали появился всадник. Он продвигался медленно, ведя на поводу ещё одну лошадь, на которой поперёк седла лежало что-то большое, завёрнутое в мохнатую шкуру.

– После такой грозы может померещиться всякое. Вон как земля парит! – вглядываясь в указанную сторону, произнёс десятник.

– Наших там вроде никого не должно быть. А этот явно идёт от хуннов. Ну-ка, возьми людей и глянь, что да как, – повелел сотник.

– Слушаюсь, – десятник махнул рукой и помчался навстречу чужаку, увлекая за собой воинов.

– Тафуц?! – сотник был поражён, увидев того, кто подступил к нему.

Он спрыгнул с коня, подбежал к женщине, помогая ей сойти на землю, на ходу бросив десятнику:

– Живо сюда повозку.

Вскоре в окружении охраны большая старая повозка, скрипя колёсами, тронулась в направлении ставки царя Дассарии. Дозорные так и не узнали, чьё тело было завёрнуто в медвежью шкуру. Тафуц не проронила ни слова. Она молча и отрешённо сидела у изголовья усопшего.

* * *

Не дослушав прибывшего к нему от границы десятника, Цара выскочил из своего шатра. Тафуц устало прошла к костру и опустилась на сиденье. Вскочив в седло, он тут же помчался к главному шатру. По прошествии короткого времени появился сам Дассария. Все, кто был здесь, почтительно преклонили перед ним колени. Не обращая на них внимания, не сводя глаз с женщины, он спрыгнул с коня. Увидев его, Тафуц поднялась и склонила голову. Дассария подошёл и обнял её. Она тихо заплакала.

Дассария гладил её по волосам, приговаривая:

– Всё хорошо. Не плачь. Уже всё позади.

Почувствовав тепло, исходящее от его слов и нежного прикосновения, она немного успокоилась. Ощутив неловкость от десятка взоров, она отстранилась от него. Укрыв её своим плащом и усадив к костру, Дассария взглянул на тело на повозке и спросил её:

– Это Муццуй?

– Он.

– Да упокоится с миром его душа.

Она вздохнула.

– Цара, пусть тело покойного обмоют, облачат в воинские одежды и поместят в отдельный шатёр. Готовь всё к похоронам, – повелел царь.

– Тебе, Тафуц, нужно отдохнуть. Скоро предстоит встреча с Тимеем, – Дассария запрыгнул на подведённого скакуна.

– Хорошо, властитель, – поднявшись, прошептала она.

* * *

Тимей вбежал в шатёр Тафуц. Она спала, свернувшись по-детски клубком. Тихо подойдя к ней, он присел рядом, не смея отвести глаз от её исхудавшего лица. И без того хрупкое её тело теперь казалось ему совершенно невесомым. Его сердце сжалось. Ему было больно смотреть на неё. Чувство небывалой радости, охватившее его при словах брата, теперь смешалось в нём с жалостью, наполнив душу горечью и обидой за неё, за всё, что довелось ей испытать в очередной раз в своей недолгой, но очень трудной жизни. Он смотрел на неё, не веря, что она жива и сейчас находится перед ним. Не так давно он попрощался с ней навсегда. Теперь он вновь приветствовал её, мысленно воздавая небесам хвалу и слова благодарности за сотворённое ими чудо.

«Сколько трудностей может вынести на своих плечах один простой человек, да к тому же вот такая беззащитная и хрупкая женщина? Наверное, ровно столько, сколько в нём поселено доброты и отзывчивости. Выходит, очень много», – подумал Тимей.

Тафуц повернулась на спину, вдруг открыла глаза и увидела его.

– Тимей! – выдохнула она и порывисто обняла его. – Ты прости меня. За всё прости. Я не хотела причинять тебе боли. Ты вправе сердиться на меня, даже ругать, но об одном прошу тебя: не отвергай меня. Я очень виновата перед тобой за то, что ни о чём тогда не сказала и покинула тебя. Но я ничего плохого больше не сделала, поверь мне, – шептала она.

– Что ты, Тафуц! Разве я не понимаю тебя? Как я посмею держать зло или обиду на тебя из-за порывов твоего доброго сердца. Главное – ты жива и мы снова вместе, – крепче прижимая её к себе, успокаивал Тимей.

Не прикасаясь к принесённой еде, забыв обо всём на этом свете, они долго сидели, не отпуская рук друг друга. Затаив дыхание, Тимей слушал каждое её слово, и когда она закончила свой рассказ, он был искренне потрясён всем случившимся с ней самой и её поступком. Он на миг представил себя на месте Муццуя и понял, как, оказывается, важно встретить на своём жизненном пути, особенно тогда, когда тебе тяжело и с тобой вдруг случилась беда, такого человека, как Тафуц, способного понять тебя и прийти к тебе на помощь невзирая ни на что. Она с тревогой смотрела ему в глаза, пытаясь понять, верит он ей или же у него есть какие-то сомнения в её правдивости. Тимей всё понимал. Только сейчас он по-настоящему осознал действия своего брата, столь рискованные и опасные, самоотверженные и значительные, совершённые им ради их с Тафуц счастливого будущего. Самое главное – через них он узнал и окончательно убедился в истинном, очень серьёзном восприятии Дассарией его отношений с Тафуц, так ярко, наглядно и однозначно дававшем понять ему, что всё это было выражением его настоящих братских чувств. Тимей не знал, как отблагодарить Дассарию за его поступок – настолько он был бесценен и недосягаем в своей величавости.

* * *

На следующий день после того как вернулась Тафуц, тело её спасителя – вольного охотника хунна Муццуя – в сопровождении её самой и сотни воинов было доставлено в долину мёртвых и скромно предано земле. Его конь вырвался из загона, словно не желал больше находиться рядом с сакскими лошадьми, и убежал на волю. Увидев это, Цара приказал не трогать его, где бы он ни появился. Ещё через два дня дальние дозоры саков заметили появление одинокого странного жеребца. Он промчался мимо них и исчез в землях хуннов. По прошествии ещё десяти дней Тимей и Тафуц предстали перед царём Дассарией, прося его благословения на совместную семейную жизнь. Торжества по этому случаю длились три дня. До наступления осени война между саками и хуннами возобновлена не была. С приходом зимы о ней уже не думали ни те, ни другие.